Начиная с апреля 1942 года, главным образом ночью, над городом Рославлем стали часто появляться наши советские самолеты. Тогда с большой силой гремели зенитные орудия, светились со всех сторон прожекторы. Противовоздушная немецкая оборона в городе стояла значительная. Весь город, конечно, просыпался. Поднимался невозможный шум и в нашем лагере.　

Концлагерь военнопленных был расположен рядом с железнодорожной станцией. Немецкая пропаганда старалась внушить пленным, что советское правительство всех нас считает изменниками, что летчикам приказано разбомбить в первую очередь именно лагерь. Немецкие газеты взахлеб кричали, что если пленные возвращаются каким-либо образом в Советскую Россию, то их немедленно там расстреливают как изменников или, в лучшем случае, ссылают на каторгу.　

Нам понятна была цель фашистов. Они стремились восстановить пленных против Советской страны, настроить их против большевиков и заставить искать поддержку у немцев, а следовательно, фашисты рассчитывали, что такое обстоятельство заставит пленных работать, а может, даже и воевать против Советского государства.　

Наша группа хорошо понимала, что нужно противопоставить всему этому правду, разоблачить немецко-фашистскую пропаганду. Задача эта была не из легких.　

Немцы хорошо знали больное место пленных. Все находящиеся в концлагере тяжело и мучительно переживали факт своего пленения. И это не случайно. В истории нашего народа плен всегда рассматривался как позорное явление. Сдаться в плен — значит изменить своему народу, своей стране. Даже люди, взятые в плен тяжелоранеными, и те больно переживали свое положение.　

Попав в плен, люди думали: «А как мы теперь посмотрим в глаза своим родным, близким?.. Ведь они воюют, отстаивают свою независимость, а я в плену?..»　

Для всех нас один только факт пребывания в плену в то время являлся больным и острым.

На одном из собраний нашей группы мы долго и страстно обсуждали создавшееся положение и решили разъяснять нашим товарищам по плену лживость фашистской пропаганды.　

— Важно, — говорил Алексей Волков, — чтобы пленные поверили нам. Если они убедятся в лживости немецкой пропаганды, то они не будут работать в немецких командах и оружие в руки, безусловно, не возьмут. Давайте больше разъяснять, что в истории России побег из плена всегда рассматривался как подвиг. Вспомните «Слово о полку Игореве»!　

Во всех прокламациях, да и в беседах один на один мы ободряли упавших духом людей, рассеивали немецкую ложь, призывали пленных к побегу, к вредительству на немецкой работе, если сразу не удается бежать.　

Мы считали своим долгом вселить в сердца пленных уверенность, что Советская Армия примет их в свои ряды для борьбы против врага. Мы говорили в беседах, прокламациях:　

— Да, мы виноваты. Виноваты в том, что попали в плен. Но когда нас освободят или, еще лучше, когда мы убежим из плена, то Советская власть обязательно спросит: «Как ты попал в плен и что ты там делал? Горе будет тому, кто в плен сдался добровольно или работал на врага. Советская власть будет разбираться с каждым пленным в отдельности. Нам бояться нет надобности. Будем бороться с фашистами, не щадя своих сил и жизни!　

Вот основное, что подчеркивалось в нашей агитационной деятельности среди пленных.　

Надо сказать, что налеты советской авиации на город нам особенно помогли. Фашисты, как уже говорилось, распуская слух, что при налетах советскими бомбами в первую очередь будет уничтожен концлагерь, рассчитывали, вероятно, что со значительной высоты бомба, брошенная на железнодорожную станцию, расположенную почти рядом, обязательно должна попасть и в лагерь, и тогда можно будет подтвердить свою пропаганду. Однако расчеты гитлеровцев не оправдались. Самолеты сбросили на город большое количество бомб. Много бомб падало и на железнодорожную станцию. А к нам в лагерь не попала ни одна. Очень много раз в те времена прилетали самолеты большими отрядами　бомбить военные объекты Рославля, но ни разу советские бомбы не попали к нам в лагерь. В конце концов сами немцы со своими автомашинами стали прятаться от бомбежки… в концлагере, приезжать к нам на ночь.　

Возможно, то, что ни одна бомба не попала в концлагерь, было чистой случайностью, Ведь не думал же летчик на громадной высоте: что перед ним, лагерь или нет? Но все же такое положение сделало нашу агитацию более предметной. На этом небольшом примере пленные увидели вздорность распускаемых немцами слухов и радостно приветствовали прилет советских соколов.　

В те времена вечер, когда прилетали наши самолеты, был дли нас важным событием. Этого прилета мы ждали с нетерпением, готовились к нему, как к какому-то большому празднику.　

Мне особенно памятна ночь 21 июля 1942 года. Стояла теплая летняя погода. Рано заработали зенитки. Осколки от разрывов зенитных снарядов осыпали территорию лагеря, но большинство пленных не пряталось от них.　

Мы с врачом Виталием Григорьевичем Поповым полезли на чердак. Из слухового окна хорошо был виден весь город. Тринадцать прожекторных лучей лихорадочно шарили по темному небосклону. Уже горели гирлянды авиационных свечей. Весь город был ярко освещен. В непрерывный грохот зенитных разрывов мощным гулом врывались удары авиационных бомб, которые следовали через определенные промежутки. Вот загорелось что-то на вокзале. Пламя быстро распространилось в разные стороны. При отсвете огня было видно, что немцы пытались отстоять хотя бы часть помещений. По после очередного взрыва они скрылись. Попрятались, вероятно, полезли в земляные щели. Начался пожар в восточной части города, где у немцев тоже были складские помещения. Следом засветилось и в южной части. Теперь город был освещен совсем по-другому.　

В такую волнующую и радостную для нас минуту лучи прожектора обнаружили наш самолет.　

— Поймали! — Попов крепко схватил меня за руку. Я чувствую, как его рука дрожит. Перехватило дыхание и у меня.　

— Ничего, ничего, — шепчу я. — Он сейчас ускользнет.　

А сам не могу отвести глаз от самолета. Вот на самолете скрестились лучи нескольких немецких прожекторов. Ярко освещенный самолет казался золотым. Гордый рокот и медленный полет его как бы говорили о силе, мощи и величии страны, по приказу которой он совершает свое героическое дело. С утроенной яростью загрохотали зенитки. Весь лагерь в ту ночь, да что лагерь, весь город и район, вероятно, с затаенным дыханием следили за необычайной дуэлью.　

И вдруг тяжелое «ах» прокатилось по лагерю. Самолет загорелся. Какой-то приглушенный рев раздался у ограды, где стояли зенитки. Там команды зенитчиков выражали свой восторг.　

Рука Попова, лежавшая на моем плече, застыла. Самолет горящей свечой стал стремительно падать.　

Бой кончился. Самолеты, сделав свое дело, улетели. Мы же долго не слезали с чердака, обсуждая наблюдаемый ночной бой. Что с летчиками?.. Живы ли они?.. Вот вопросы, волновавшие нас в ту памятную ночь.　

К нашей радости, это был единственный советский самолет, который фашистские зенитчики могли записать в свой актив.　

Налеты советской авиации лишний раз подтверждают, что жестокость, предательство — свойство трусливых людей. Во время авиационных налетов честные советские люди смело держали себя, громко радовались каждой удачно сброшенной советской бомбе, даже не береглись. Да и не думалось как-то о том, что советская бомба может попасть в лагерь и убить пленных. Василий Фоменко, Аркадий Ешкалов, Антон Крицкий, Александр Бутенко, Алексей Волков и многие другие не считали нужным залезать в щели или вообще прятаться. Они не думали о себе, радуясь действиям своей родной авиации.　

Так вел себя и Сергей Григорьевич Смирнов, фельдшер из Москвы. Он попал к нам в лагерь из ополчения. Страстно ненавидел фашистов и старался даже в условиях неволи бороться с ними. Свои взгляды он не считал нужным маскировать. В лагере у него отросла широкая большая борода лопатой удивительно ярко-рыжего цвета с красноватым оттенком. В шутку, любовно,　пленные называли его «краснобородым», и он охотно отзывался на такое прозвище. Во время налета нашей авиации Смирнов всегда выходил во двор и, запрокинув лысую голову, выставив красную бороду вперед, жадно наблюдал за рассвеченным небом. От осколков он не хоронился. Часто ему говорили:　

— Сергей Григорьевич! Прячьтесь. Ведь осколком ранить могут.　

— Ничего, — только и отвечал он и не думал прятаться.　

Не так вели себя немецкие прихвостни. Начальник полиции Макаров места себе не находил во время налета советских самолетов. Ему, вероятно, казалось, что самолеты прилетели по его душу и бросают бомбы исключительно на его голову. Еще с вечера он забирался в специально вырытый около комендатуры блиндаж. Макаров сам следил, как укладывали накаты на блиндаже, а уложено было около двадцати рядов. Часто еще засветло Макаров уходил в этот блиндаж, забирал с собой одеяло, подушку и нередко оставался там на всю ночь. Врач Д. В. Яковлев тоже не переносил бомбежек. При первых звуках зениток у него открывался понос, а то зубы начинали болеть. Многие полицейские приходили в госпиталь за валерьяновыми каплями, чтобы хоть немного прийти в себя.　

А потом, утром, когда уже не было ни самолетов, ни какой-либо другой непосредственной опасности, Макаров, Яковлев и ему подобные старались своей жестокостью, бесчеловечным отношением к людям отомстить за ночные свои страхи.　

Дня через четыре в лагерь привезли летчика со сбитого над городом самолета. Из всего экипажа он уцелел лишь один. Но в каком виде! Лицо, руки, грудь страшно обожжены. Все завязано марлей. Верхняя часть туловища вместе с головой — одна сплошная рана. Волосы на голове обгорели. Глаза остались целы благодаря очкам. Моральное его состояние было тяжелое. Весь лагерь кинулся к нему с различными вопросами. Но говорить он не мог. Приходя в себя, он, казалось, не понимал, где он и что от него хотят. Недели через две он смог уже разговаривать.

Летчик подтвердил: на карте у него, действительно, нанесен наш лагерь. Командование полка не разрешало бомбить его. Мы сейчас же поторопились сообщить о беседе с летчиком всему лагерю через листовку.　

С листовкой мы очень поспешили. Несколько дней прожили в тревоге, боясь, что гестапо поймет, откуда эти сведения, и расправится с летчиком. Но все как-то сошло спокойно. Зато лагерь вздохнул свободно: ни одна листовка не имела такого успеха. Листовка убедила пленных, что Родина не отказалась от них. Это позволило нам уже в следующей листовке обратиться к пленным с прямым призывом:　

«Товарищи! Фашисты обманывают вас, говоря, что Советское правительство считает пленных изменниками. Вы видите, ни одна бомба с советского самолета не упала на лагерь. Немцам нужно, чтобы пленные стали изменниками и помогали им. Не работайте на фашистов. Работа на фашистов — измена своей стране и своему народу. Помогаете Советской Армии. Бегите из плена, в партизанских отрядах вас ждут, и там вы окажите большую помощь».　

Листовка попала и в гестапо. Некоторых пленных арестовали. Но, продержав арестованных несколько дней в яме, их выпустили.