Мама

Мама: Милый, ты где? Пожалуйста, возьми трубку нам нужно поговорить, Калеб

Сучки из «Ледяных ястребов»

Кроуфорд: Мы с вами, парни. Все, что нужно вам или Айви: выслушать, посоветовать комнату ярости, набить кому-нибудь морду... только напишите

Эшфорд: Возьмите столько времени, сколько нужно. Передайте Айви, что пиарщики уже работают над тем, чтобы удалить статьи. Лайла начала искать книги, чтобы отвлечь ее, когда будет готова

О'Коннор: Синди скупает элитное вино для Айви

Кроуфорд: Белла тоже вовсю печет сладости

Ирвинг: Я попросил парочку заек вышвыривать из чатов всех, кто распускает слухи

Льюис: Кто бы мог подумать, что зайки хоть раз принесут пользу. Мысленно с вами и Айви, парни

Митчелл: Мой брат стажируется в адвокатской конторе по уголовным делам. Попрошу его скинуть контакты, если понадобится

Джонсон: Я убит этой новостью. Пожалуйста, передайте Айви, что команда за нее горой. Мы ее семья, всегда были и всегда будем

Телефон не перестает вибрировать.

Казалось бы, искренние сообщения от парней из команды должны были согреть тот пронизывающий до костей холод, что поселился внутри. И, возможно, так бы и было, если бы контакт матери не продолжал мигать на экране.

Скажи кто-нибудь пару дней назад, что при виде звонка от мамы будет сводить желудок от первобытного ужаса, я бы рассмеялся ему в лицо. И все же вот он я: сижу на веранде домика в три часа ночи, смотрю, как гаснет экран телефона, проигнорировав ее тридцать седьмой звонок.

Пока он не загорается снова.

Насколько же хрупка жизнь, как быстро все может измениться, и как стремительно весь твой мир — все, во что ты верил, — может перевернуться с ног на голову, швырнув тебя в реальность, с которой не в силах справиться. В реальность, где хочется просто закрыть глаза и никогда больше не просыпаться.

Какая-то крошечная часть меня хочет взять трубку, хочет сломаться и позволить себя утешить той женщине, которая всегда была рядом на каждом ухабе жизни. Но я знаю, что этой женщины больше нет.

Возможно, ее никогда и не существовало.

Ведь как могла такая добрая, любящая мать отвергнуть Айви? Как она могла сказать ей прямо в лицо, что не верит? Она выбрала монстра, а не собственную дочь.

Я не хочу слушать ее ложь. Это лишь разожжет гнев, а я не думаю, что сердце выдержит еще хоть каплю ненависти. Оно в шаге от того, чтобы разорваться. Голова раскалывается, тело на пределе возможностей, и впервые в жизни я сомневаюсь, смогу ли выдержать то, что ждет впереди. Эмоции не утихают, разум не успокаивается, а чувство вины, продолжающее душить меня... боюсь, оно все-таки одержит верх.

В детстве давление в хоккее и груз ожиданий казались тяжестью, тянущей меня на самое дно океана. Казалось, они пытаются утопить меня, пока изо всех сил стараюсь удержать голову над водой. Но все это — ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас.

Ничто в жизни не могло подготовить меня к такому опустошению.

И впервые с шестнадцати лет, захлебываясь в тревоге и невыносимо глубоких эмоциях, я могу думать только о том единственном способе, который приносил облегчение...

Никто не знает. Никто не вглядывается в белые шрамы на моих бедрах. Никто и глазом не моргнет, когда я переодеваюсь.

Но я знаю, что они там. Насмехаются каждый раз, когда я чувствую, как нарастает и поднимается всепоглощающая приливная волна.

Какой же я жалкий. Единственной проблемой в жизни была неспособность справиться со стрессом и страхом перед выступлениями. А в это время сестра лежала в конце коридора, всего через стенку от меня, пока отец...

Я резко вскакиваю и переваливаюсь через перила, едва успевая нацелить струю желчи на землю, а не на деревянный настил веранды.

Я не могу перестать видеть это, хотя даже не был там.

Не могу представить, какие воспоминания преследуют Айви, а я даже не догадывался.

Ни единой мысли.

Ничто никогда не выдавало его.

Я думал, что мне повезло с детством. У стольких парней в команде родители были в разводе, или отцы орали на них на парковке после проигранных матчей. А мой всегда поддерживал — какая ирония, учитывая мою тревожность, — и я был бесконечно благодарен за то, какой у меня отец.

Разве это не омерзительно? Жить под одной крышей, с одними и теми же родителями, и при этом иметь настолько кардинально разные детские годы.

Я ее старший брат. Должен был ее защищать. Я всегда старался, всегда был рядом, когда какой-нибудь придурок доводил ее до слез или девчонки были жестоки. И все же, когда было нужнее всего, меня не оказалось рядом.

Я отвернулся от нее, ради всего святого! Она стояла в комнате, умоляя о спасении, а я был слишком эгоистично зациклен на себе, чтобы заметить ее страх.

Я искренне говорил Айви то, что сказал: я ненавижу себя. Никогда в жизни не ненавидел так сильно, как сейчас.

Если бы я только...

Дверь позади открывается. Вытирая рот, я поднимаю голову и вижу лучшего друга, который выглядит ничуть не лучше меня. Его обычно идеально уложенные волосы всклокочены, словно пропускал сквозь них пальцы тысячу раз. Всегда золотисто-смуглая кожа стала пепельно-серой, а глаза покраснели от полопнувших сосудов.

Он тоже меня ненавидит? А Айви?

Они ненавидят меня за то, что не спас ее?

Ненавидят так же сильно, как я ненавижу себя?

Нижняя губа начинает дрожать — кажется, в тысячный раз за эту ночь.

— Это вообще когда-нибудь заканчивается? — спрашиваю я; голос звучит как битое стекло.

— Что заканчивается?

— Эта ненависть? Презрение к самому себе? Я не могу перестать представлять, что он с ней делал, не могу перестать видеть это... Я не могу это остановить, Маттео. Я ведь ничего не остановил.

— Мы не знали, Калеб.

Я поворачиваюсь к нему всем корпусом; еще одна слезинка медленно скатывается по щеке.

— Я должен был знать. Она моя сестра, а он был отцом... — я запинаюсь на этом слове. На сломанном слове, которое уже никогда не будет значить то же самое. С силой ударив себя в грудь, я вскрикиваю: — Я должен был заметить! Должен был все прекратить! Я был прямо по коридору, пока он ломал ее!

Я перехожу на крик, голос срывается, но это ничто по сравнению с тем, как физически болит сердце. Я бы предпочел получить пулю. Предпочел, чтобы меня сбил поезд, лишь бы не чувствовать эту боль.

Я хочу, чтобы это прекратилось.

Хочу, чтобы все это закончилось.

Хочу, чтобы мысли перестали кружиться в голове.

Хочу, чтобы боль перестала сжирать меня заживо.

Хочу, чтобы в голове больше не было столько ненависти к себе, которая требует взять лезвие и...

Маттео шагает в мое личное пространство и обхватывает руками. Это все, что нужно моему телу, чтобы спрыгнуть с того края, по которому долго балансировал. Я ломаюсь — в сотый раз с тех пор, как услышал, что отец сделал с моей сестрой.

— Я знаю, — шепчет он охрипшим голосом. — Я знаю, — повторяет он, и внезапно я понимаю, что я не единственный, кто сломался. Не единственный, кто плачет.

Маттео Валенти, человек из стали, рассыпается на куски в моих объятиях ради девочки, которую мы оба любим.

— Я был прямо в конце коридора, — горестно шепчу я.

— Мы оба были.

Я отстраняюсь. Слезы беспрепятственно текут по щекам Маттео.

— Как мы могли не знать?

Он качает головой, желвак на скуле судорожно дергается.

— Он виртуозно все скрывал, идеально носил маску. Как и большинство педофилов. Они первоклассные манипуляторы, — он делает паузу. — Он не хотел, чтобы кто-то знал, Калеб. Естественно, мы не могли заметить никаких признаков.

Из груди вырывается насмешливое фырканье. Отступив на шаг, я вытираю лицо и шмыгаю.

— И подумать только: я вел себя как полный мудак, пока она справлялась со всем этим... — чувство вины, ставшее постоянным спутником, снова поднимает уродливую голову, перекрывая мне кислород.

— Ты не знал, Калеб.

Я качаю головой.

— Этому нет оправданий. Я не должен был вести себя как мудак, независимо от того, что происходило, — что-то трескается в груди, когда я шепчу: — Неужели я не дал ей почувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы она доверилась?

Этой мысли вообще не должно быть. Не должно. И все же она есть.

Почему Маттео?

Почему не я?

Его губы сжимаются в подобие грустной улыбки.

— Я пытался убедить ее рассказать. Она была категорически против, не хотела расстраивать.

Глаза чуть не вываливаются из орбит.

— Меня? — недоверчиво переспрашиваю я. — Зачем ей было защищать меня?

— Мы оба боготворили его в детстве. Она не хотела это разрушать.

— Это не она разрушила, — скалюсь я. — А он.

Маттео поднимает руки в примирительном жесте.

— Я просто повторяю ее слова. Я с этим не согласен. Меня просто убивало смотреть тебе в глаза, зная, что скрываю такое.

Пазл последних недель складывается воедино.

— Так вот почему ты меня избегал?

Пожав плечами, он опускает руки.

— Я не мог смотреть на тебя, зная правду. Мы и так были на ножах, так что было проще просто...

— Избегать.

Морщась, Маттео опускает подбородок.

Тяжело выдохнув, я плюхаюсь в кресло. К своему безграничному раздражению, сажусь прямо на телефон, который все еще вибрирует. Провожу рукой по волосам.

— Какой же я кретин.

Опускаясь на соседнее место, Маттео повторяет:

— Ты не знал, что она проходит через это.

— Но знал, что что-то происходит. Вот почему я бесился на вас двоих. Я чувствовал, что она скрывает что-то еще, и мне было чертовски больно осознавать, что я больше не тот человек, к которому Айви приходит, когда ей плохо. У меня просто включилось туннельное зрение, и вместо того, чтобы посмотреть на себя и задуматься, почему она не открывается, я... наказывал ее, — потерев рукой отросшую щетину, я добавляю: — Я не должен был так с ней обращаться. Просто это вызывало такую тревогу, что я был как оголенный провод.

— Тревожность снова усилилась? — тихо спрашивает Маттео.

Я смотрю в сторону леса. Иронично: темнота идеально совпадает с той тоской, что заполняет мое тело. Пожав плечами, я намеренно игнорирую вопрос — сейчас есть проблемы посерьезнее, и тревожность не станет одной из них.

Потому что я устал от нее.

Это как ноющее чувство, что должно случиться что-то плохое. Как будто друг говорит у тебя за спиной, или встреча пройдет неудачно. Но когда пытаешься это прояснить — спрашиваешь друга, что происходит, пытаешься разобраться в контракте, — в ответ получаешь стандартные отговорки: все в порядке, не о чем беспокоиться.

Но мозг не может успокоиться, мысли крутятся волчком, а сердце колотится как сумасшедшее. Потому что ты знаешь, что что-то не так. Ты чувствуешь это всей душой.

А потом оказывается, что интуиция тебя не подвела. Друг неделями поливал тебя грязью, а на той самой «обычной» встрече тебя увольняют.

Каждый раз чутье оказывается верным, и все же, когда пытаешься предотвратить это заранее, а люди все отрицают — ты начинаешь чувствовать себя сумасшедшим.

Именно это я чувствовал в ситуации с Айви. Держал на нее много обиды, потому что она никогда раньше не заставляла так себя чувствовать, и всякий раз, когда я ее видел, хотелось схватить за плечи, хорошенько встряхнуть и потребовать, чтобы она впустила меня в свою жизнь и все рассказала. В данном случае я ненавижу правоту, ненавижу то, что чутье не подвело меня, и она действительно что-то скрывала.

Я просто думал, что дело в Маттео. Думал, они лгут о том, когда начали встречаться. Ни в самых страшных кошмарах я не мог представить себе ничего настолько зловещего. Знай хоть каплю правды, я бы поддержал ее, сказал бы, что она может не торопиться.

А вместо этого вел себя как самодовольный придурок, одержимый желанием доказать, что чутье меня не обмануло.

Наклонившись, я опираюсь предплечьями на колени и краем глаза наблюдаю за Маттео, погруженным в свои мысли.

— Ты заботился о ней?

Он переводит на меня взгляд и искренне отвечает:

— Настолько, насколько мог. Я знал, что дело не только в измене Картера.

Шумно выдохнув, я опускаю голову.

— Господи. Когда она рассказала, что он и Фелисити сблизились после того, как она все объяснила, захотелось его придушить. И до сих пор хочется.

— Поверь, я бесконечно счастлив, что расквасил ему морду в последнюю встречу, — он потирает висок. — Но сейчас он — наименьшая из проблем. Я был рядом с того момента, как она рассказала. Изучал информацию, нашел психотерапевта, помогал справляться с кошмарами и флешбэками. Я пытался склеить ее разбитое сердце, но то, как этот урод пытается очернить ее имя, пока твоя мать стоит рядом с ним и поддерживает... я не могу это исправить, Калеб. Это ломает ее, — желвак на скуле снова дергается. — Она не для того прошла весь этот путь, не для того начала исцеляться от всего этого дерьма, чтобы он в итоге победил.

— Он не победит, — клянусь я. — Мы наймем лучших адвокатов в стране и будем втаптывать его в землю до тех пор, пока не сгниет в камере. Я слышал, как в тюрьмах обращаются с педофилами, и он заслуживает каждую каплю боли.

— Согласен на все сто, — Маттео выгибает бровь. — А твоя мама?

Сердце становится таким же ледяным, как и голос.

— Если спрашиваешь моего мнения, она мертва.

Между нами повисает тяжелая тишина, но мысли о том, как я обращался с ним и Айви из-за их отношений, продолжают точить мозг. Крошечный внутренний голос становится все громче, пока не начинает кричать о том, какой я ужасный человек.

Откашлявшись, я пытаюсь проглотить ком эмоций, застрявший в горле.

— Хочу прояснить: я безмерно счастлив, что вы вместе, правда. Надеюсь, мою реакцию можно будет просто забыть, но понимаю, что это невозможно, так что... прости. Мне жаль. Я бы не хотел видеть рядом со своей сестрой никого другого. Я знаю твое сердце, Маттео, и знаю, что будешь относиться к ней так, как она того заслуживает. Прости, что хоть на секунду в этом усомнился.

Глаза Маттео становятся влажными; он прочищает горло.

— Спасибо, Калеб. Это значит для меня больше, чем ты можешь представить.

Похлопав его по плечу, я крепко сжимаю пальцы.

— Ты всегда был мне братом. Надень ей кольцо на палец, и статус станет официальным.

Его губы дергаются в полуулыбке.

— Как только вытащим ее из всего этого, будь уверен: я сделаю все, чтобы доказать, что достоин чести называться ее мужем.

— Отлично.

После секундной паузы телефон снова начинает вибрировать. Зарычав от разочарования, я сбрасываю вызов и блокирую номер матери.

— Вот почему она выбросила телефон, да?

Его губы сжимаются в тонкую линию, и этого оказывается достаточно.

Из меня вырывается невеселый лающий смех:

— А я в это время трахался направо и налево в Греции, — качая головой, я бормочу: — Я никогда себе этого не прощу.

— Придется, Калеб. Ты...

— Не знал, — заканчиваю я. — Я понял. Но это не значит, что заслуживаю прощения, — я поднимаю руку, останавливая его, когда он открывает рот. — Побереги дыхание, брат. Я все равно не поверю ни единому твоему слову.

Я не заслуживаю прощения.