Режим «Не беспокоить» активирован

С каждым шагом, приближающим меня к участку, сердце бьется все чаще, по спине струится холодный пот, а желудок сворачивается в тугой, тошнотворный узел... потому что я знаю, что должна сделать.

С днем рождения...

Сделав глубокий вдох, я останавливаюсь. Маттео, перестав слышать шаги рядом, оборачивается и смотрит на меня, ожидая.

Всегда терпеливо ожидая.

Тяжело сглотнув, я смотрю на своего парня — человека, который поддержал меня и с уважением отнесся к каждой просьбе, несмотря на то, что ему отчаянно хотелось ворваться туда с оружием наперевес и разнести все. Я знаю, как тяжело ему было хранить секрет, и знаю, что ночью сломался не только Калеб. Просто у Маттео покерфейс куда лучше, чем у брата.

Проглотив ком эмоций, застрявший в горле, я заявляю:

— Я расскажу все.

Глаза Маттео расширяются. Он практически бегом возвращается ко мне; дыхание сбивается.

— Нет, мы можем его вытащить. Киран уже позвонил адвокату, так что не нужно...

— Он перекрутит все в прессе. Я слышала, как Киран шептался на кухне. Это уже просочилось в сеть, так ведь?

Молчание Маттео служит ответом.

— Я не хочу, чтобы он вывернул все в свою пользу, Маттео. Я не могу. Не думаю, что выдержу, если он пойдет в прессу и назовет меня лгуньей, — на последнем слове голос предательски срывается.

Она хочет привлечь к себе внимание, потому что у тебя все отлично, а ее жизнь лучше не станет.

Его слова — омерзительные слова — крутятся в голове на бесконечном повторе, смешиваясь с флешбэками того, как он брал меня силой.

Какое жуткое противоречие.

— Все это время я ничего не контролировала: ни то, как Калеб все узнал, ни даже его появление на дне рождения. Я хочу рассказать все полицейским на своих условиях, а не на его. Он больше не имеет права диктовать, как мне жить.

Маттео смотрит на меня; грудь тяжело вздымается и опускается, а на лице написано абсолютное опустошение. Взгляд лихорадочно мечется по моему лицу, что-то напряженно выискивая. Не знаю, что именно он там находит, но тянется ко мне, неуверенно замирает, и тогда я сама слегка киваю.

Это едва заметное движение было всем, чего он ждал.

Маттео шагает ко мне, скользит ладонями по коже и бережно берет мое лицо в руки. Мягко приподняв подбородок, он прикасается губами к моему лбу, прежде чем прошептать:

— Я поддержу любое твое решение. Расскажешь ты или нет, я буду рядом каждую секунду.

От его слов я закрываю глаза, и сердце взмывает в небеса от безоговорочной поддержки.

— Спасибо, — шепчу я. Даже не подозревала, насколько сильно мне нужно было это услышать, пока плечи не опустились с облегчением; события ночи слишком тяжелым грузом давили на меня.

Уткнувшись лицом в его грудь, я сжимаю ткань рубашки и делаю глубокие, выравнивающие вдохи. Он обнимает меня; прикосновения и густой аромат дубового дерева служат якорем.

— Не торопись, Птичка, — шепчет он. — Просто дыши, малышка. Шаг за шагом.

Кивнув ему в грудь, я чувствую внезапное, непреодолимое желание разрыдаться в голос, но силой загоняю эмоции поглубже и говорю себе, что время для них придет позже. Слезы, крики, ярость... все может подождать.

А сейчас нужно поставить себя и свою историю на первое место. Пришло время хоть кому-то защитить ту маленькую девочку, которую он растоптал.

— Как думаешь, сколько у меня времени до того, как интернет все разнюхает? — слышу я собственный вопрос. Маттео напрягается. Подняв голову, я упираюсь подбородком ему в грудь, не желая пока отпускать. — Маттео? — настаиваю я.

Он опускает на меня взгляд и часто моргает, и тут я понимаю, что он смаргивает слезы.

Голос, хриплый как гравий и переполненный эмоциями, срывается.

— Мне невыносимо жаль, что я не смог защитить тебя, — он прочищает горло, прежде чем прошептать: — Все уже началось.

Я пытаюсь успокоить Маттео слабой улыбкой.

— Тебе не за что извиняться.

— У меня сердце разрывается при виде происходящего, но мы пройдем через это вместе, договорились?

— Договорились.

Заземлившись его прикосновением, я делаю глубокий вдох через нос, отстраняюсь и со вздохом произношу:

— Давай покончим с этим.

Шесть часов.

Шесть часов подробных рассказов о том, что отец со мной вытворял.

Часы удушающих рыданий, которые никак не хотели прекращаться.

Моменты, когда казалось, что я не смогу продолжать: горло сжималось так сильно, что не могла выдавить из себя ни слова.

Не могла произнести вслух, как он заставлял меня истекать кровью.

Не могла говорить о тех словах, что он шептал на ухо. О тех моментах, когда его рука до боли сжимала бедро под столом. О тех бесконечных походах по магазинам, куда он таскал меня, пытаясь откупиться от собственного чувства вины.

Все это застряло в горле... пока наконец не прорвалось наружу. И та маленькая девочка внутри меня, которая столько лет умоляла о спасении, впервые в деталях рассказала свою историю.

Я еще никогда в жизни не чувствовала себя настолько вымотанной.

Никогда прежде не выплескивала из себя настолько тяжелые эмоции, никогда не выворачивала душу наизнанку перед чужими людьми, никогда не чувствовала, что вся жизнь рассматривается под микроскопом.

Когда дверь комнаты для допросов открывается, и женщина-детектив выводит меня в коридор, я сама удивляюсь, как ноги вообще переставляются. Удивляюсь, что тело еще способно подчиняться разуму.

Но, какой бы невыносимо тяжелой ни была беседа, какой бы обнаженной и уязвимой ни пришлось предстать, какая-то часть меня испытывает колоссальное облегчение от того, что правда наконец-то прозвучала. От того, что люди узнают, что он натворил, и поверят в это.

Маттео поверил.

Калеб поверил.

Офицер поверила.

Как жаль, что мать не попала в этот список.

Я не уверена, стоит ли рассказывать Калебу абсолютно все — например, те омерзительные вещи, которые наговорила наша мать, или то, как пыталась насильно вернуть его в мою жизнь и заставить замолчать, — но эпоха тайн подошла к концу. Я не виновата, что правда оказалась слишком тяжелой ношей; вся вина лежит исключительно на плечах родителей.

Офицер Лилит открывает дверь из коридора в фойе. Маттео сидит на стуле; голова опущена между плеч, локти упираются в колени. Но стоит мне переступить порог, как он тут же вскакивает. Бросается ко мне, но, заметив остекленевший взгляд и безвольно опущенные плечи, замирает в нерешительности.

Благослови его господь.

Ему даже не нужно спрашивать — я просто слегка киваю. В следующее мгновение Маттео шагает ко мне, сгребает в крепкие объятия и целует в макушку.

— Ты такая смелая, моя прекрасная Птичка, — шепчет он. — Какая же ты смелая: нашла в себе силы расправить крылья и взлететь.

Вдыхая его аромат, я прижимаюсь щекой к груди, вслушиваясь в ровный стук его сердца.

Из-за спины раздается голос офицера Лилит.

— Мы свяжемся с вами в самое ближайшее время, Айви. Спасибо, что поделились своей историей.

— Что будет дальше? — спрашивает Маттео. У меня нет сил вступать в разговор; все, чего я хочу — это оставаться в безопасности его объятий.

— Существует процедура двадцатичетырехчасовой проверки. Я и один из коллег-детективов изучим отчет и начнем расследование. Дальнейшие шаги зависят от множества факторов, которые пока невозможно предсказать.

— Надеюсь, все закончится тем, что он окажется за решеткой, — говорит он, и, несмотря на весь трагизм ситуации, я не могу сдержать короткий смешок.

Офицер Лилит не находит этот комментарий забавным.

— Как уже сказала, все зависит от ряда факторов.

— Когда отпустят Калеба?

При упоминании брата я поворачиваю голову, но продолжаю цепляться за руки Маттео, не давая расцепить объятия.

Офицер переводит взгляд с него на меня.

— Он должен выйти с минуты на минуту. Полагаю, забирает свои вещи.

Маттео отпускает меня лишь на секунду, чтобы пожать ей руку.

— Спасибо за помощь, офицер.

Она кивает, отвечая коротким рукопожатием.

— Просто делаю свою работу, — с этими словами она разворачивается и уходит через ту же дверь, из которой мы только что вышли.

Маттео утыкается подбородком мне в макушку.

— Она... весьма суровая.

— Очень прагматичная.

— Она была с тобой вежлива?

Я киваю и целую его в предплечье.

— Очень. Кажется, она профессионал своего дела.

— По шкале от одного до десяти: как далеко ты «улетела», Птичка?

От его вопроса сердце окончательно тает.

Не нужно ничего говорить, не нужно пытаться объяснить, что я чувствую.

Быть любимым — значит быть понятым.

И Маттео Валенти понимает меня так, как никто другой.

— На семерку, — шепчу я.

Кивнув, он наклоняется и снова целует меня в макушку.

— Ничего страшного, если нужно продолжать полет. Позволь разуму переварить все это и защитить себя так, как он умеет лучше всего, — он переходит на шепот. — Я помогу найти дорогу обратно к себе.

В горле встает ком; оно переполняется словами, которые я не знаю, как произнести. Но спасает скрип открывающейся позади нас двери.

Мы оборачиваемся как раз в тот момент, когда в фойе входит Калеб; он выглядит таким же потрепанным, как и я.

Высвободившись из объятий Маттео, я бросаюсь в другие, не менее спасительные объятия. Калеб обхватывает меня руками, его тело бессильно обмякает от облегчения. Вскоре плечи начинают содрогаться, и он сжимает меня в отчаянной хватке, цепляясь так, словно от этого зависит жизнь. Словно если будем держать друг друга достаточно долго, все волшебным образом исправится.

Я не должна испытывать чувство вины, но оно все равно здесь.

Его тяжесть сдавливает ребра, несмотря на то, что разум умоляет сердце отпустить эти эмоции. Но сердце не может. Они кружат в бесконечном хороводе, пытаясь утянуть меня на самое дно. Им нужен выход, поэтому я надломленно шепчу:

— Прости, что он это делает.

Калеб всхлипывает, прежде чем отстраниться. Не убирая рук с предплечий, он впивается в меня умоляющим взглядом.

— Никогда не извиняйся за действия этого монстра. Я больше никогда в жизни не хочу слышать, как ты просишь прощения, Айви, — его нижняя губа дрожит, голос ломается. — Пожалуйста, не извиняйся. Только не за это.

Не успеваю я ответить, как он переводит взгляд и смотрит поверх моего плеча на Маттео. Между ними происходит безмолвный диалог длиной в тысячу слов.

Хриплый голос Маттео пробирает до мурашек.

— Давай увозить ее.

Калеб кивает, отпуская меня, и место тут же занимает тепло Маттео. Один этот простой жест говорит громче любых слов.

Маттео обнимает меня за плечи, и мы направляемся к выходу.

— Я заранее забронировал домик на Гранд-Лейк. Можем заселиться... — слова Маттео обрываются на полуслове: он распахивает входную дверь участка, и нас буквально сносит лавиной людей.

Сначала я думаю, что мы попали на какую-то акцию протеста. Это единственное логичное объяснение тому, почему перед зданием собралась огромная толпа, и почему полицейские выскакивают из-за наших спин, пытаясь оттеснить их от ступеней.

Но потом начинаются вспышки.

Ослепляющие, непрерывные белые вспышки.

А затем обрушивается град вопросов — и не к моему брату или парню, которые годами были под прицелом СМИ, а ко мне.

— Айви! Айви!

— Вы дали показания полиции?

— Почему отец выдвинул обвинения против вашего брата?

— Планируете подавать на него в суд?

— Вы его единственная жертва?

— Хотите как-то прокомментировать слова отца о том, что вы психически нездоровы и нуждаетесь в лечении?

— Айви, правда ли, что в подростковом возрасте вы были трудным ребенком?

— Это просто попытка привлечь к себе внимание?

— Айви, посмотрите сюда!

Их слова бьют наотмашь, затаскивая меня обратно в ту яму отчаяния, которую, как казалось, я уже преодолела.

Требуется секунда, чтобы осознать, что именно происходит, но Маттео реагирует быстрее Калеба.

Он обхватывает меня за талию одной рукой, приподнимая над землей, а другой закрывает лицо, прижимая голову к своей груди. Он несет меня вниз по ступенькам сквозь беснующуюся толпу журналистов.

Рука Калеба ложится мне на спину, я вздрагиваю, но тут же узнаю его голос.

— Уберите камеру от ее лица!

Внезапно сбоку вспыхивает ослепительный свет, пробиваясь даже сквозь спасительную темноту объятий Маттео. Его тело мгновенно каменеет. Он останавливается ровно на секунду, чтобы произнести со смертельным спокойствием.

— Сделай шаг назад, пока я не сломал тебе руку, — тон падает еще на октаву ниже, переходя в звериный рык. — И не смей упоминать имя моей девушки поганым ртом, бесхребетный стервятник.

Толпа журналистов погружается в жуткую тишину; они не успевают оправиться от шока до того, как открывается дверь, и Маттео затаскивает меня внутрь внедорожника. Он не дает сесть рядом. Вместо этого усаживает меня прямо к себе на колени, крепко сжимая бедра дрожащими руками. Его дыхание настолько размеренное и контролируемое, что я понимаю: требуются абсолютно все его силы, чтобы сдерживать эмоции в узде.

Калеб запрыгивает следом, приказывая водителю немедленно гнать отсюда.

— Какая мразь слила прессе наше местонахождение? — рявкает Маттео.

— Наверное, тот же самый больной ублюдок, который выдвинул против меня обвинения и засадил за решетку, — кривится Калеб, запуская пятерню в растрепанные светлые волосы.

Парни продолжают сыпать проклятиями, пытаясь понять, как такое произошло, но все, что я слышу — одна-единственная мысль, крутящаяся в голове на бесконечном повторе.

Они знают. Все знают. Весь мир знает.