20 непрочитанных сообщений

Голова не перестает идти кругом.

Сердце не перестает саднить.

Пальцы не перестают сжиматься в кулаки.

Потому что все мысли сводятся к одному: что он с ней сотворил.

Перед глазами маячит лишь одна картина: я мирно сплю дальше по коридору, пока над ней издеваются.

В воображении всплывает лишь то, как любовь всей моей жизни рыдает и кричит, умоляя хоть кого-нибудь прийти на помощь... и никто не слышит ее мольбы.

Теперь хочется лишь одного: убить человека, который жестоко ее истерзал.

Ведь никакого правосудия не хватит. За причиненную боль я мечтаю закопать его на два метра под землю. Хочу видеть Маркуса мертвым.

Сознание до сих пор силится осмыслить произошедшее, тщетно пытаясь склеить образ человека, которого я знал больше двадцати лет, с... открывшейся правдой.

Как мог человек, неизменно добрый, терпеливый и ласковый со всеми вокруг, сотворить нечто столь омерзительное?

Как человек, фактически вырастивший меня, на собственном примере показывавший, как следует уважать женщин, мог так вероломно поступить?

Как Маркусу удалось одновременно спасти меня и сломать Айви?

С момента того страшного скандала миновал всего час, но кажется, будто пролетела целая вечность. Айви сидит рядом на диване и стеклянным взглядом смотрит в пустоту, отгородившись от происходящего. Калеб тем временем меряет шагами комнату прямо перед нами, а сидящий справа Киран на редкость молчалив.

Атмосфера... мне еще никогда в жизни не доводилось ощущать ничего подобного. Будто кто-то умер.

И, полагаю, в определенном смысле что-то действительно умерло.

Уперевшись локтями в колени, я поворачиваю голову и смотрю на Айви. Больше всего на свете хочется обнять ее, успокоить, погладить по волосам, но по отсутствующему, остекленевшему взгляду становится предельно ясно: к ней лучше не прикасаться. Выдохнув от гнетущего чувства бессилия, я снова опускаю взгляд на ботинки, пока тяжесть повисшей в комнате тишины медленно душит.

Ее родной отец, снова проносится в мыслях.

Человек, призванный защищать, обязанный лелеять и любить, тот, кому доверили ее безопасность, оказался именно тем, кто долгими годами держал Айви в первобытном страхе, кто отнял невинность и надругался настолько омерзительным, чертовски извращенным способом, что я прекрасно понимаю страх Айви: она до ужаса боится, что я совершу убийство.

За пределами катка я человек не жестокий. На льду, в контролируемой среде — совсем другое дело. Любые зачатки агрессии, когда-либо вспыхивавшие внутри, находят выход именно там, но сегодня... я мечтал сомкнуть пальцы на его шее и сжимать до тех пор, пока он не перестанет дышать.

И Серена... чертова Серена.

Заявила, что не верит.

Посмотрела родной дочери в глаза и сделала выбор в пользу монстра.

Воспоминания о последних месяцах врезаются в грудь, словно меня сбил несущийся на полной скорости поезд. Тяжесть тоски, придавливавшая Айви к земле; причина, по которой ей, черт возьми, было тяжело справляться с обыденной жизнью; то, из-за чего больше года избегала собственную семью.

Камера.

Боже, твою мать, камера. В тот день, когда попытался передать ее Айви, лицо девушки исказил неподдельный ужас. Должно быть, подарил Маркус. Неудивительно, что она с таким остервенением рвалась купить новую.

Разрозненные кусочки головоломки со щелчком встают на свои места.

Тишину комнаты прорезает сдавленный звук рвотного позыва.

Лицо Калеба приобретает тошнотворно-зеленый оттенок; он резко разворачивается на пятках и пулей бросается в ванную. Секундой позже оттуда доносятся звуки рвоты.

Мы с Кираном обмениваемся взглядами, тяжелыми, пронизанными въевшейся в кости усталостью, и почему-то кажется, что он прекрасно понимает состояние каждого из нас. Будто у него есть собственная, не менее жуткая история; будто в точности знает, что сейчас чувствует Айви.

Всего один взгляд — и я ясно вижу призраков, преследующих его по пятам.

В конце концов, уже не первый месяц наблюдаю, как подобные призраки терзают Айви.

Поднявшись, Киран стягивает с края дивана плотный плед и протягивает Айви. Она не шевелится, даже не вздрагивает, но Киран проявляет поразительную чуткость и понимание. Не проронив ни слова, мягко укутывает ее пледом, словно в кокон, и я замечаю, как осторожно он старается не прикасаться.

Все понимает.

Каким-то непостижимым образом безошибочно чувствует, что именно ей нужно.

Готов рвать на себе волосы оттого, что сам не догадался укрыть ее, подарить хоть крупицу безопасности; какая-то часть меня ненавидит себя за оплошность, но чувство меркнет на фоне безмерной благодарности за то, что Киран здесь и помогает. Коротко кивнув, он скрывается в коридоре, прихватывает с кухни стакан воды и заходит в ванную, плотно прикрыв дверь. Створка приглушает звук его убаюкивающего голоса на фоне поскуливаний Калеба, которого все еще рвет.

— Она выбрала его... снова.

От надломленных, хриплых слов Айви я резко поднимаю взгляд. Ее глаза больше не пусты, но их придавило такой всепоглощающей тоской, что от скопившихся слез начинает щипать и мои собственные.

Опустившись перед ней на колени, я тянусь было рукой, но замираю на полпути. Айви по-прежнему смотрит сквозь меня, не фокусируя взгляд, поэтому опускаю ладонь, так к ней и не прикоснувшись.

— Знаю, Птичка, — шепчу я. — Мне жаль. Мы заставим его поплатиться, обещаю. Сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться справедливости.

— Зачем?

Я отшатываюсь.

— Потому что он должен понести наказание за содеянное.

Ее взгляд скользит к моему лицу так медленно, что с замиранием сердца жду следующих слов. По щеке скатывается одинокая слеза, и Айви произносит:

— Родная мать мне не верит. С какой стати поверит кучка незнакомцев?

Облизнув внезапно пересохшие губы, я умоляюще смотрю ей в глаза, всем нутром желая, чтобы она поверила.

— Потому что все произошло на самом деле, Айви. Потому что на твоей стороне правда. Серена отказывается смотреть ей в глаза, но присяжным придется.

— Было бы гораздо проще, исчезни он насовсем.

— Я хочу его смерти.

От ледяного голоса за спиной я резко оборачиваюсь. Взгляд натыкается на Калеба в дверях ванной. Руки сжаты в кулаки вдоль туловища, однако, к моему удивлению, гнев улетучился так же стремительно, как и вспыхнул: боевой запал покинул его в мгновение ока.

Из его груди вырывается сдавленный всхлип, и Калеб повторяет:

— Я хочу его смерти.

Киран вырастает у него за спиной и ободряюще кладет руку на плечо, не отступая даже тогда, когда Калеб рефлекторно дергается от прикосновения.

— Ты имеешь полное право злиться.

Не могу не заметить, насколько осторожен Киран в выражениях. От него до сих пор не прозвучало ни единого слова о торжестве справедливости или о том, как Маркус поплатится за преступления. Он избегает этих тем как огня.

Калеб тяжело сглатывает и медленно бредет к сестре. Я жду, что же он скажет, но тот лишь садится рядом, протягивает ей раскрытую ладонь и замирает.

В квартире повисает настолько звенящая тишина, что слышно каждый вдох.

Айви бросает мимолетный взгляд на протянутую руку, а затем бесконечно медленно поднимает голову на брата. Стоит их взглядам встретиться, как невидимую плотину прорывает. Слезы, катившиеся по щекам, превращаются в безудержный поток. Внезапно из ее груди вырывается резкий, надрывный всхлип, и она падает вперед, прямо в распахнутые объятия брата.

Грудь сжимает от боли — физической, невыносимой боли, до такой степени, что приходится схватиться за рубашку в жалкой попытке унять нахлынувшую тоску от осознания того, насколько они разбиты. Боль не отступает и в тот момент, когда Калеб утыкается лбом в макушку сестры и начинает рыдать вместе с ней. Они отчаянно цепляются друг за друга.

Я отворачиваюсь, стараясь дать хоть немного личного пространства. А заодно — выгадать минутку, чтобы взять себя в руки.

Я должен быть сильнее. Должен стать опорой для Айви.

Киран идет следом, хотя открытая планировка не оставляет шансов даже на иллюзию уединения. Впрочем, потеряй я Айви из виду, вряд ли смог бы сдержать панику. Наверное, у меня бы просто остановилось сердце.

Разве это так неправильно — хотеть ни на секунду от нее не отходить?

Киран негромко откашливается, заставляя меня отвести взгляд от двух самых важных людей в жизни.

— Грейсон попытался хоть как-то замять скандал. Позвонил пиарщикам в ту же секунду, как мы вышли из ресторана, но видео гуляет по сети. Какая-то хоккейная фанатка увязалась за Ирвингом и засняла абсолютно все, — Киран стягивает бейсболку и, взъерошив пятерней густые черные волосы, продолжает: — Думаю, тебе нужно увезти Айви подальше от города. В сети начнется настоящая бойня, — он бросает взгляд мне за спину. — И Калеба забери.

— Твою мать, — цежу я сквозь зубы.

Айви лишили всякого контроля над собственной жизнью. Права самой во всем признаться Калебу больше нет. Права никогда в жизни не видеть Маркуса — тоже. Права сохранить тайну... больше нет.

— Ее снова принуждают, — шепчу я сорвавшимся голосом. — Снова заставляют говорить.

Губы Кирана превращаются в тонкую линию, и он коротко кивает.

— Знаю, друг. Мне жаль.

От одних только попыток представить, во что превратятся жизни в ближайшие недели, к горлу подступает тошнота.

— Увезу их в горы, — решаю я. — Сниму домик на пару дней.

— Я поговорю с тренером. Он поймет. На самом деле, даже поддержит.

Подняв руки лишь для того, чтобы бессильно уронить их вдоль туловища, я хрипло выдавливаю:

— Как им помочь? Что, если я ляпну или сделаю что-то не то? Чем тут вообще можно помочь?

Киран смотрит на меня целую вечность, прежде чем тяжело вздохнуть.

— Ты никак не сможешь этого исправить. Просто нужно быть рядом. Подставить плечо, если захотят поплакать, и выслушать, когда накроет злость, — взгляд скользит мне за спину и возвращается обратно. — А еще нужно держать Калеба как можно дальше от Маркуса.

— Согласен, — шепчу я, содрогнувшись от отвращения. — Пусть ублюдок даже не пытается к нам приблизиться, иначе я за себя не ручаюсь.

— У тебя оказалось куда больше самообладания, чем хватило бы мне.

— Поверь, я сдержался исключительно ради Айви.

Пристально разглядывая меня, он еще сильнее понижает голос.

— Ты-то сам как? Они ведь стали для тебя семьей, Валенти.

Лучше бы он об этом не спрашивал.

Потому что я с трудом сдерживаю эмоции, едва цепляюсь за остатки рассудка и почти не соображаю. Я пытаюсь все переварить, но речь идет о двадцати годах воспоминаний, которые теперь придется прокрутить в голове и полностью перечеркнуть.

Семейные ужины.

Поездки с палатками.

Праздники.

Черт возьми, теперь на все придется смотреть под другим углом.

Одно дело — узнать, через что прошла Айви, но услышать, чьих это рук дело? Это вывернуло душу наизнанку.

Я пытаюсь сделать вдох, но воздуха не хватает.

— Сейчас имеет значение только Айви.

— Ты тоже имеешь значение, и как только она вынырнет из оцепенения, вы сможете помочь друг другу оправиться.

Покачав головой, я провожу ладонью по колючей щетине на подбородке.

— Нет, им в разы тяжелее.

— Айви — да, но для тебя это такой же сокрушительный удар, как и для Калеба. Для него он родной отец, но ведь стал отцом и для тебя. Все знают, что ты давно стал частью семьи Эллингтонов.

Как же я хочу, чтобы он замолчал. Чтобы воспользовался пресловутой суперсилой, о которой твердит Лайла, и понял: я нахожусь на грани срыва.

Ведь должен был заметить тревожные звоночки.

Должен был все понять.

Должен был ее спасти.

Нет, я не в порядке, проносится в мыслях, но я обязан оставаться сильным.

Как минимум, этим я им обязан.

Обязан ей.

— Калеб и Айви спасли меня в детстве, — вместо этого произношу я. — Пришло время возвращать долги.

Киран склоняет голову, и в его улыбке сквозит глубокая печаль.

— Ты имеешь право дать волю чувствам.

Я киваю.

— Наедине с собой.

В протяжном вздохе Кирана слышится такая тяжесть, что отдается в самых глубинах моей души.

— Вижу, что не переубежу, поэтому пока оставим тему, но тебе придется прожить эмоции от и до, Маттео, иначе потом они аукнутся так, что мало не покажется, — он бросает на меня выразительный взгляд. — Уж поверь. Нельзя хоронить чувства заживо, — кивнув в сторону дивана, он добавляет едва слышно: — Посмотри на Айви. Она захлебнулась.

— Понимаю, правда понимаю... но сейчас я должен сосредоточиться на ней, просто быть рядом.

— Забронировать домик?

— Я сам, но все равно спасибо. Мне нужно...

— Почувствовать себя полезным? — подсказывает Киран.

— Именно.

Подхватив телефон с кухонного островка, он машет им в воздухе.

— Пойду введу в курс дела тренера, — Киран кивает на Калеба с Айви, которые так и сидят в обнимку на диване. Они затихли, слезы высохли, но оба стеклянным взглядом сверлят пустоту. — Может, соберешь им вещи? Вряд ли они в том состоянии, чтобы принимать хоть какие-то решения.

— Дельная мысль.

Киран выходит на балкон, а я направляюсь к дивану и присаживаюсь перед ними на кофейный столик.

— Я сниму домик в горах. Вывезу нас подальше на какое-то время.

Калеб хмурится.

— Зачем?

Твою же мать.

Я перевожу взгляд на Айви — она смотрит на меня в упор; океан глаз сталкивается с лесной зеленью моих.

— Думаю, немного тишины и свежий воздух пойдут на пользу.

Калеб опускает взгляд на сестру, затем шумно выдыхает и снова поворачивается ко мне.

— Ладно, я с вами.

Коротко кивнув, я улыбаюсь; внутри все сжимается от ненависти к тому, что лишь такая чудовищная причина заставила нас заговорить после недель почти полного молчания, но вместе с тем сердце ликует: лучший друг снова со мной общается.

Я уже собираюсь спросить, есть ли у них предпочтения, в какие именно горы поехать, как вдруг прерывает звук, от которого внутренности скручивает ледяной ужас.

Тук, тук.

Айви цепенеет, судорожно вцепившись пальцами в плед. Калеб хмурится и спрашивает:

— Ты еще кого-то позвал?

Отрицательно покачав головой, я поднимаюсь и иду в прихожую. По позвоночнику ползет липкая тревога, оседая внизу живота. Как бы я ни гнал от себя это чувство, как бы ни пытался стряхнуть омерзительное предчувствие беды, но в тот момент, когда ладонь ложится на дверную ручку и поворачивает ее, меня накрывает непреодолимое желание оставить дверь запертой.

Надо было слушать внутренний голос.

По ту сторону порога стоят двое полицейских.

— Вы Калеб Эллингтон?

Я невольно выпрямляюсь.

— Нет. Могу я поинтересоваться, в чем дело?

Один из патрульных, на вид не старше сорока, заглядывает мне за плечо.

— Он дома?

Калеб внезапно вырастает рядом, покрасневшие глаза переводят взгляд с одного полицейского на другого.

— Я Калеб Эллингтон. В чем дело? — спрашивает он.

Один из офицеров отстегивает с пояса наручники. От этого жеста округляются глаза, а Калеб рядом напрягается, как струна.

— Калеб Эллингтон, вы арестованы за нападение и нанесение побоев Маркусу Эллингтону. Вы имеете право хранить молчание; все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде.

Нервную систему парализует током.

Когда моего лучшего друга резко разворачивают и грубо заламывают руки за спину, я стряхиваю с себя оцепенение и рявкаю:

— Не произноси ни единого чертового слова, Калеб.

Ярость в его взгляде потрясает до глубины души, но меркнет на фоне той неистовой злобы, что пульсирует в моих собственных венах. Кровь закипает.

Особенно когда в коридор выбегает Айви; увидев, как брата уводят в наручниках, она срывается на крик. В одно мгновение перехватив ее поперек талии, я крепко прижимаю девушку к себе, но она отчаянно вырывается, протягивая руки вслед брату.

— Нет! Нет, нет, нет! — истошно кричит Айви. — Он ничего не сделал!

Офицер помоложе проводит рукой по волосам.

— Он арестован за нападение, мэм. Записи с камер видеонаблюдения подтверждают показания мистера Эллингтона, — на последнем слове коп бросает взгляд на меня, поджав губы.

Я читаю его как открытую книгу. Почему меня не арестовывают вместе с Калебом? Почему Маркус не выдвинул обвинения и против меня?

Потому что Маркус затеял игру. Как и всегда; он передвигает нас, точно пешки на шахматной доске. И только сейчас до меня доходит, насколько сильно он все это время дергал за ниточки, как искусно пудрил всем мозги... и насколько тотально контролировал жизнь Айви.

А теперь мстит, ведь она выскользнула из лап.

Разве можно придумать наказание изощреннее, чем заставить ее смотреть на арест родного брата?

Чертов больной ублюдок.

— Он просто защищал меня! Пытался защитить!

Крики Айви переходят в пронзительные мольбы; ее бьет крупная дрожь, и она начинает задыхаться от паники в моих руках.

К дверям подбегает Киран. Хватает одного взгляда на Калеба, которого заводят в лифт в наручниках; он снова прикладывает телефон к уху и резко разворачивается на пятках.

— Калеба арестовали, — бросает он собеседнику на том конце провода.

Офицер выгибает бровь, глядя на Айви.

— Вы готовы поехать в участок и дать официальные показания о том, что это была самооборона?

Айви расправляет плечи, отчаянно пытаясь взять себя в руки, и неистово кивает.

— Да.

Офицер переглядывается с напарником в конце коридора — тот одной рукой держит Калеба, а другой блокирует двери лифта. Вновь повернувшись к Айви, он чеканит:

— Можете проследовать в участок, но Калеб останется под арестом.

Айви в ужасе прикрывает рот ладонью; вырывается сдавленный всхлип, пока полицейский идет к напарнику и шагает в кабину. Мы направляемся следом — я не выпускаю Айви из объятий — и останавливаемся перед лифтом. Перевожу взгляд на Калеба: между нами беззвучно проносятся миллионы мыслей и несказанных слов. Прижав ладонь к груди, я обещаю.

— Мы тебя вытащим. Скоро увидимся, брат.

Калеб коротко кивает.

— Позаботься о ней.

— Словно от этого зависит моя жизнь, — клянусь я, и двери лифта закрываются.