Сучки из «Ледяных Ястребов»

Ирвинг: Зайки там рвут и мечут из-за Валенти

Эшфорд: Шила в мешке не утаишь

Кроуфорд: Давно пора

О'Коннор: Готовьтесь, вечером в баре разверзнется ад

Маттео: Прекрасно

Парни все уши мне жужжали, пересказывая, что вычитали в сети. Судя по всему, видео, где я подмигиваю Айви, завирусилось. Хоть убейте, не понимаю причин массового помешательства, а иначе происходящее и не назовешь. По словам Ирвинга, я сродни йети: личная жизнь настолько отдавала мистикой, что при первом же намеке на ее существование хоккейный мир сорвало с катушек. Всего за пару часов на мои соцсети подписались сотни тысяч человек... и все из-за какого-то подмигивания.

Надеюсь только, саму Айви это не напрягает: стоит подойти в «О'Мэлли», как ищейки мигом вычислят ее личность. Именно поэтому, едва мы с командой переступаем порог бара, я каменею, а мышцы скручиваются в тугой узел. И сколько бы ни заставлял себя дышать глубже, унять дрожь напряжения не выходит.

Я привык к взглядам, привык к девицам, которые пялятся так, будто меня купили. К вниманию не привыкать, но даже я вынужден признать: все иначе. Совсем иначе.

Казалось бы, игнорируй заек годами, не давай ни малейшего повода, и они в конце концов поймут намек и отвалят. Так-то оно так, вот только результат вышел довольно паршивым: я превратился в трофей. Своими же руками слепил чертового единорога и чувствую себя словно под микроскопом.

Кому удастся затащить в постель недотрогу? От того, что фанатки про меня несут, мороз пробегает по коже.

Ничто не спасает от назойливого внимания, даже попытки переключиться на недавнюю тяжелую победу — вырванные зубами три-два, когда Кроуфорд забил на последних десяти секундах. Ничто, пока блуждающий по залу взгляд не останавливается на ней.

Электрическое напряжение бара словно испаряется с кожи, стоит сфокусироваться на лучшей подруге. На девушке, которую люблю с тех самых пор, как впервые осознал, каково это — испытывать к другому человеку столь бесконечное тепло в груди. Волосы Айви будто светятся, пряди скользят по пояснице, когда она запрокидывает голову и смеется. Гул толпы меркнет в ту же секунду, как я ловлю этот звук.

Истинная музыка для души.

Пробираясь вглубь зала и наконец останавливаясь у ее столика, я чувствую, как отпускает спину, как опускаются плечи и разжимаются стиснутые челюсти. От ее лучезарной улыбки и озорного блеска в глазах сердце пропускает удар.

Мое спасение. Моя радость. Моя вторая половина.

— Привет, Птичка, — тяну я.

Айви переводит на меня льдистые глаза; кончик носа слегка покраснел от мороза.

Кислород снова наполняет легкие, а мозг соскакивает с бегового колеса, в котором бешено крутился последний час. Мир плавно замирает, когда ее губы приоткрываются.

— Привет, Валенти.

Скользнув на сиденье рядом, я игнорирую вопрос размещения остальных — сами как-нибудь разберутся. Главное, что нахожусь рядом со своей девушкой.

Я внимательно изучаю ее лицо в поисках хоть малейших признаков тревоги или напряжения, но ничего подобного не нахожу. Сжав руки в кулаки на коленях, я призываю всю выдержку, чтобы не прикоснуться к ней — по крайней мере до тех пор, пока не буду уверен, что Айви готова шагнуть под прицел всеобщего внимания.

— Видела? — спрашиваю я.

Она медленно кивает.

— Трубят из каждого утюга.

— Ты в порядке?

Айви слегка откидывается назад, оценивающе глядя на меня.

— Мне не привыкать быть в центре внимания. Такое уже случалось, когда Калеба только взяли в команду, а меня приняли за одну из заек, — закатив глаза, она изображает приступ тошноты.

Фыркнув от воспоминаний о том, как откровенно кривились тогда оба Эллингтона, я подаюсь вперед и понижаю голос.

— Но сейчас все иначе.

— Настоящая охота на ведьм.

Это еще мягко сказано.

Ее ладонь скользит по моему бедру, отчего кожа мгновенно покрывается мурашками, а по венам разливается жар. Пока я сглатываю подступивший к горлу ком, Айви не убирает руку, прикосновением словно заявляя на меня права.

Уголок ее губ едва заметно дергается.

— Можешь перестать со мной нянчиться, Валенти. Я вполне способна за себя постоять.

— Ты уверена? Потому что...

— Клянусь.

Гул бара стихает. Огни, звуки, люди, чужая болтовня — все растворяется в пространстве, оставляя в поле зрения лишь сидящую передо мной девушку.

Любые жалкие попытки оградить ее от хаоса публичной профессии летят ко всем чертям, когда Айви подается еще ближе и шепчет прямо на ухо.

— А теперь хватит строить из себя джентльмена и поцелуй меня.

— Дважды повторять не придется, — хрипло отзываюсь я, зарываясь пальцами в ее волосы и притягивая к своим губам.

На заднем плане раздаются одобрительные крики и свист, но мне абсолютно плевать. Плевать, когда любимая прижимается губами к моим, когда рука резко поднимается и сминает ткань рубашки, притягивая еще ближе. И уж точно плевать, когда наши языки сплетаются, и я всем телом ощущаю ее стон.

Я отрываюсь от Айви лишь усилием воли: прекрасно понимаю, что увлекаться нельзя, иначе уже через секунду утащу ее отсюда. Тяжело дыша, упираюсь лбом в ее лоб и до боли зажмуриваюсь.

— Давно пора было переходить к решительным действиям, — мурлычет Синди с противоположного конца столика.

Ответить получается лишь нечленораздельным рыком, который вызывает дружные смешки за столом.

— А вот и угрюмый засранец. Я уж испугался, что ты совсем раскис.

От этих слов я отстраняюсь и смеряю Джонсона испепеляющим взглядом.

— Эй, не порти праздник, — встревает Киран, крепко обнимая за талию сидящую на коленях Лайлу. Джонсон лишь качает головой и прикладывается к бутылке.

Ирвинг, Льюис и Митчелл протискиваются к кабинке с башнями пивных бокалов. Я хмурюсь.

За меня вступается О'Коннор.

— Ошиблись столиком, парни. Пьющие — направо.

Ирвинг обводит нас фирменным взглядом побитого щенка.

— Но мы ведь перестали тусоваться вместе, — схватившись за сердце, он едва не скулит. — Вы раните мои чувства, парни.

Белла кладет ладонь на грудь Грейсону.

— Ну, Грейсон пас по вполне очевидным причинам.

Ирвинг переводит щенячьи глаза на меня, но хватает короткого рыка и отрицательного покачивания головой, чтобы он мигом переключился на Кирана.

Тот приподнимает бокал.

— Я ограничиваюсь одним. Завтра мы с Лайлой ведем Эмми в поход.

— О, и в какие горы? — интересуется Айви.

Пока Киран и Айви обсуждают прелести кемпинга, я наблюдаю, как на шее Джонсона вздуваются вены из-за трепа стоящего позади Ирвинга. Тот отчаянно пытается подбить всех на продолжение банкета, хотя никому это даром не сдалось. Джонсон молча передразнивает его, так сильно закатывая глаза, что, кажется, те вот-вот застрянут где-то под черепом.

Айви виртуозно предотвращает назревающую катастрофу, громко обращаясь ко всем за столом.

— Пока не забыла. В воскресенье я устраиваю небольшой праздничный ужин в честь дня рождения. Ресторанчик в центре. Хотите прийти?

— Хочу ли я прийти? — фыркает Ирвинг. — Что за глупый вопрос. Конечно хочу!

Смеясь над театральным энтузиазмом Ирвинга, все наперебой начинают подтверждать присутствие. Обещают прийти все, кроме одного-единственного человека, который должен был бы сидеть вместе с нами. Вытянув шею, я пытаюсь выцепить взглядом Калеба в толпе, но его нигде не видно.

— А когда сам праздник? — уточняет Грейсон.

— В понедельник.

— Вот она и доросла до кризиса четверти жизни вместе, — подначивает Синди. — Добро пожаловать в клуб «кому за двадцать пять».

Айви тихо смеется.

— Спасибо, Син.

Митчелл поднимает руки.

— Может, вернемся к проблеме? Что прикажете делать, пить в гордом одиночестве?

Ирвинг недовольно кривится, будто Митчелл сморозил какую-то несусветную чушь.

О'Коннор дергает подбородком.

— Вон в том углу скучает компашка заек. Вам бы стоило...

Не дав О'Коннору даже закончить фразу, Ирвинг подхватывает огромную пивную башню.

— Погнали, угрюмый засранец! — бросает он через плечо Джонсону. — Покажи-ка, насколько молодым ты себя возомнил!

Митчелл и Льюис взрываются смехом, а Джонсон с грохотом припечатывает к столу пустую бутылку и резко вскакивает.

— Ну все, я его придушу, — себе под нос бормочет он.

Митчелл и Льюис хватают бокалы и спешат следом за Ирвингом и Джонсоном, предвкушая незабываемое шоу в исполнении этой парочки.

Киран присвистывает.

— Они так доведут Джонсона до инфаркта.

— Ну, не знаю. В один прекрасный день Джонсон просто наваляет Ирвингу, — отзывается Белла.

— В один прекрасный день? — встреваю я. — На тренировках он это уже проделывал. Со счету можно сбиться, сколько раз приходилось оттаскивать от него Джонсона.

Глаза Беллы округляются.

— Да ладно? — она игриво шлепает Грейсона по груди. — А ты ни разу не рассказывал, что они дерутся!

Поморщившись, он потирает грудь, и в этот момент золотой ободок на безымянном пальце ловит блики света. Грейсон раструбил всем, что тоже желает заявить миру о своей помолвке, и теперь с гордостью выставляет кольцо, не упуская ни единой возможности обсудить их с Беллой грядущую свадьбу.

— Вообще-то обычно у меня есть темы для разговора поинтереснее, — бубнит он, и на этом моменте я пропускаю болтовню мимо ушей, переключая внимание на Айви и прослеживая ее взгляд.

Она рассматривает компашку девиц за соседним столиком: у всех на лицах застыло одинаково брезгливое выражение, будто разом проглотили по целому лимону. Стоит поцеловать Айви в макушку, как она возвращает внимание ко мне.

— Как самочувствие? На льду ты прикладывал их будь здоров.

Тут уж приходит моя очередь морщиться.

— Да уж, не повод для гордости.

Ее ладонь возвращается на мое бедро, ободряюще сжимая мышцы.

— Ты как? — тихо спрашивает она.

Шум бара вновь отступает на задний план, друзья за столиком словно растворяются в воздухе, пока я любуюсь самой прекрасной девушкой на свете. Взмах густых черных ресниц, и вид командной джерси, открыто и гордо сидящей на ее фигуре, заставляет сердце зайтись в сумасшедшем ритме.

— Да, все нормально, Птичка, — шепчу я. Даже более чем нормально, когда она доверчиво льнет ко мне.

Взгляд вдруг переключается мне за спину, а улыбка и умиротворение вмиг стираются с лица. Обернувшись, я нахожу этому причину. В арке, ведущей к туалетам и выходу на заднюю парковку, застыл Калеб. Он смотрит на мою руку, по-хозяйски обнимающую Айви, и на весь столик, где его друзья сидят, разбившись по парочкам.

— Калеб, — окликаю я, но он лишь мотает головой и скрывается в глубине зала, напрочь меня проигнорировав.

Тяжелый вздох Айви пропитан такой грустью, что эхом отдается у меня в груди.

— Боюсь, он не простит меня, пока не признаюсь во всем, что скрывала.

— Хотелось бы сказать, что ты ошибаешься, но... — я качаю головой. — Мне бы очень хотелось, чтобы он все понял. Чтобы ты не чувствовала себя обязанной выкладывать то, к чему еще не готова, — я снова поворачиваюсь, и от застывшей в глазах Айви тоски сердце камнем ухает вниз. — Слушай, а давай уедем?

Она поднимает глаза.

— Разве ты не хочешь отпраздновать победу?

Слегка усмехнувшись, я смотрю на нее сверху вниз и неторопливо тяну:

— Быть рядом с тобой — вот мой главный праздник.

Уголки ее губ дрогают, а затем расплываются в широкой улыбке, и искренняя радость мгновенно передается мне.

— Ладно, куда поедем?

Воспоминание о плане, который продумал еще перед матчем, заставляет чуть заметно улыбнуться.

— Это сюрприз.

— Мне понравится? — щурится она.

— Иначе я бы и не предлагал.

Мы едем уже минут сорок, наслаждаясь уютным молчанием, а сплетенные пальцы покоятся на центральной консоли. И как же удачно, что на матчи я гоняю на пикапе: чем выше поднимаемся в гору, тем хуже становится дорога. Седан к этому времени уже точно пробил бы колесо или скребанул днищем.

Заметив просвет среди деревьев, я сбавляю скорость и поворачиваюсь к Айви.

Тормозя, специально не свожу с нее взгляда, чтобы поймать момент, когда глаза расширяются, а губы приоткрываются в изумленном вздохе. Подавшись вперед, Айви ерзает, и в ее зрачках отражается мерцание огней.

— Боже мой, — лицо медленно озаряется привычной лучезарной улыбкой. — Как же красиво.

— Впечатляет?

Айви издает восторженный смешок:

— Маттео, поверить не могу, что ты ни разу не привозил меня сюда раньше!

— А могу сделать еще более впечатляюще, — шепчу я.

Она поворачивается, окидывая меня полным сомнения взглядом.

— И как же?

Ухмыльнувшись, я киваю на пледы, лежащие на заднем сиденье. Айви осматривает все, что я подготовил перед матчем — на случай, если она все же согласится поехать.

На ее лице проступает нечто сродни благоговению.

— Ты особенный, Валенти. До невозможности особенный.

Окутанный горной темнотой, я подаюсь вперед и нежно целую ее — так трепетно, как того всегда заслуживала.

— Куда менее невероятный, чем ты.

Ее ресницы вздрагивают: слова проникают в самые потаенные уголки души.

Мягко поглаживая Айви по щеке большим пальцем, я командую:

— Посиди, пока я все устрою, и даже не думай трогать дверцу.

Рассмеявшись, она закатывает глаза и поддразнивает.

— Боже упаси самой открыть дверь.

Напустив на себя максимально серьезный вид, я парирую:

— Это стало бы величайшей трагедией в истории человечества.

Она в шутку отталкивает меня.

— Давай, иди уже, устраивай все, как задумал.

Наскоро чмокнув ее в щеку, я выпрыгиваю из кабины и принимаюсь за дело.

Десять минут спустя пикап припаркован так, что откинутый задний борт выходит на панораму Денвера, огни города мерцают далеко внизу, а Айви уютно прижимается к моему боку. Подложенные под спину подушки и пуховое одеяло дарят тепло и комфорт.

— Какая красота, — шепчет она.

— Потрясающая, — соглашаюсь я, не сводя с нее глаз.

Как и всегда — смотрю исключительно на нее.

На мою Птичку.

Айви медленно поднимает голову и заглядывает мне в лицо.

— Вид в другой стороне, Валенти.

— Тот, на который смотрю я, куда лучше.

Даже в темноте заметен румянец, вспыхнувший на ее щеках. Айви кладет голову мне на грудь, обнимая поперек живота.

— Как продвигается программирование? — спрашивает она, меняя тему.

Подхватив инициативу, я устраиваю подбородок у нее на макушке, упиваясь обволакивающим ароматом волос.

— Продвигается, — бормочу я.

Фыркнув, Айви легонько впивается ноготками мне в живот.

— Мог бы и поподробнее рассказать.

Губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Вообще-то... идет просто отлично. На днях мы с Кираном болтали в раздевалке и подумываем устроить небольшую вечеринку для друзей и близких в честь релиза.

Айви сжимает мое бедро.

— Обязательно устройте. Вы заслужили этот праздник. То, что двое создаете... изменит судьбы людей.

От такой похвалы в груди разливается приятное тепло.

— Идея не моя. Я просто перенес ее в код.

Айви приподнимается, поворачиваясь ко мне всем телом.

— Маттео, ты воплотил ее в жизнь. Вы спасаете детей. Даете платформу, где можно безопасно сообщить о насилии, вызвать полицию или скорую. Именно благодаря тебе о нерадивых родителях, жестоких опекунах и садистах станет известно.

Если бы только нечто подобное существовало в те времена, когда помощь требовалась самой Айви.

Тяжело сглотнув, я тихо произношу:

— Надеюсь, от этого будет толк.

— Обязательно будет, — с жаром отзывается она.

— Спасибо за поддержку.

Айви тянется к моему лицу, ласково поглаживая колючую щеку большим пальцем. Я невольно прикрываю глаза, впитывая каждое мгновение нежности.

— Я всегда буду на твоей стороне, — шепчет она.

— Спасибо. Для меня это действительно важно, — я издаю короткий смешок. — Честно говоря, важнее всего на свете.

Почувствовав повисшую тишину, я открываю глаза и ловлю на себе ее пристальный взгляд. Сразу ясно: у Айви на языке вертится вопрос, а в голове бушует настоящая буря.

— Выкладывай, Птичка.

Она мнется, но ровно до тех пор, пока я не подталкиваю ободряющим взглядом. Хватает лишь немой просьбы, чтобы Айви на одном дыхании выпалила:

— Ты рассказал родителям?

Теперь понятно, к чему были сомнения.

Мышцы мгновенно каменеют, однако, заметив тревогу в ее глазах, я тут же заставляю себя расслабиться.

— Нет, и не собираюсь. Они не заслуживают того, чтобы разделить эту радость. Уж точно не такую.

Она кивает, закусив нижнюю губу. Заметив сжатые кулаки, Айви тянется к ним и накрывает ладонями, заставляя разжать пальцы.

Выдержав паузу, она тихо признается:

— Ненавижу их за то, что причинили тебе столько боли.

— То же самое я мог бы сказать и о тебе, Птичка. Вот только не знаю, на кого обрушить всю ярость, — отзываюсь я.

Айви тяжело вздыхает.

— Знаю, как сильно тебя это гложет.

Гложет невыносимо, куда сильнее, чем она может себе представить. Хочется просто растерзать того, кто это сотворил.

Вряд ли Айви осознает хотя бы малую долю того, как меня сводит с ума неведение. Как терзает то, что не знаю имени этого ублюдка, а она отказывается говорить. Но никогда не стану давить.

Лишь молча киваю в ответ: боюсь, стоит открыть рот — и я снова начну умолять ее признаться. В те первые недели просил постоянно, но она лишь сильнее замыкалась в себе, поэтому пришлось отступить.

Переведя дух, Айви возвращается к теме моих родителей.

— Не пойму, зачем они так поступили.

— В смысле — не любили меня и в грош не ставили?

— И то и другое, — честно отвечает она, не пытаясь отрицать очевидную правду.

Пожав плечами, я опускаю взгляд на наши сплетенные пальцы. На девушку, которая всегда была рядом, с которой делился самым сокровенным о семье.

— У тебя всегда получалось меня успокоить, когда речь заходила о них.

— Терпеть не могу твоих родителей.

Рассмеявшись от такого прямолинейного заявления, я подаюсь вперед и целую ее в висок.

— Знаю.

— Нет, я серьезно, — в ее глазах вспыхивает неподдельный гнев. — Ненавижу за то, как они с тобой обходились... и как продолжают обходиться до сих пор.

— Имеем что имеем.

— Но ведь это совершенно несправедливо!

Коснувшись губами наших сплетенных пальцев, я шепчу ей прямо в кожу:

— Знаю, Птичка. Как несправедливо и то, что произошло с тобой.

Откинувшись обратно на подушки, она на какое-то время замолкает. В задумчивости Айви смотрит на далекие огни Денвера, и тишину нарушает лишь шелест гуляющего в кронах горного ветра.

— Я же знаю, что о самом страшном ты так и не рассказал, — вдруг шепчет она.

Еще одна безжалостная правда.

— Разве я мог такое рассказать? — честно отзываюсь я.

— Мне ты можешь доверить все что угодно, — ласково возражает она.

— Некоторые воспоминания слишком мрачные, чтобы вытаскивать наружу.

Она лишь выгибает бровь — слова излишни. Одного взгляда достаточно, чтобы уличить меня в откровенном лицемерии. И, пожалуй, Айви чертовски права. Я ведь постоянно прошу ее раскрыть главный секрет, в то время как даже близко не коснулся собственных демонов.

Несказанные слова, жуткие истории — все подступает к горлу, отчаянно требуя выхода спустя целых двадцать лет.

— Ты правда хочешь это услышать?

— Больше всего на свете.

Я глубже зарываюсь в подушки, увлекая Айви за собой. Во время рассказа нельзя видеть ее лицо; я просто не смогу смотреть в глаза любимой девушке и ранить своей правдой. А то, что собираюсь произнести, несомненно причинит ей боль.

Точно так же, как собственное признание когда-то вдребезги разбило мое сердце.

Смотря на огни города, я заземляюсь, концентрируясь на том, как Айви прижимается к моему боку. На ее тепле. На мысли о том, что все пережитое в итоге привело к ней.

— До того как перебраться в Денвер, мы жили в Банффе. Был случай, когда я в одиночку отправился в поход и напоролся на медведя. Я был еще слишком мал для самостоятельных вылазок, и родителям ни за что не следовало меня отпускать. Как только опасность миновала, я помчался домой, но страху натерпелся до одури. Меня трясло как осиновый лист, по лицу градом катились слезы, а руки и ноги были исполосованы царапинами.

Айви сжимает мою ладонь — дыхание сбилось, но она все равно безмолвно просит продолжать.

Выдохнув из легких весь воздух, я выдавливаю следующие слова:

— Родители в кои-то веки осознали, что облажались. И то ли чтобы заглушить чувство вины, то ли чтобы просто успокоить меня, повели на местную ярмарку — она как раз приехала в город на праздники.

Айви напрягается.

— Я катался на карусели, сидел на одной из лошадок. Один круг — родители стоят и хмуро, без всякого энтузиазма машут в ответ, когда я пытаюсь привлечь их внимание. Следующий круг — они уже в телефонах, и в глазах мелькает блеск, который появлялся только при обсуждении медицинских случаев. А на следующем круге исчезли.

Воспоминания вновь пробуждают волну паники и отчаяния, накрывшую меня тогда. Я пытаюсь обуздать ее, пытаюсь проглотить, но как бы ни старался, голос все равно ломается, начиная звучать скрипуче, как гравий.

— Я слез с карусели, но нигде не мог их найти. Просидел на скамейке, где они стояли, до самого закрытия. И только когда подошел охранник и спросил, где родители, я понял — в этот раз все по-другому. Я продиктовал номера, но, разумеется, их телефоны были выключены.

Айви поворачивается; в глазах блестят слезы, когда она тянется дрожащей рукой к моей щеке. Впервые в жизни я не нахожу в себе сил посмотреть ей в глаза.

— Как оказалось, столкнулись два поезда. Сотни погибших, десяткам требовались экстренные операции. В ту ночь они спасли немало жизней, — отстраненно произношу я, в точности повторяя слова, которые они выдали, когда наконец соизволили появиться. — Охранник вызвал полицию, потому что было уже поздно. Я просидел в участке двенадцать часов, и все это время копы бросали на меня полные жалости взгляды.

— И что, не связались со службой опеки? — спрашивает Айви, едва сдерживая гнев.

— Связались.

Голос звучит холодно и совершенно бесцветно, ничуть не отражая ту бурю, что бушует внутри. Меня затянуло в водоворот, и, как бы я ни барахтался, вырваться из течения просто невозможно.

— И они ничего не предприняли? — ошеломленно уточняет она.

— Ни-че-го. Родители заявили, будто няня меня бросила, и смерили таким взглядом, что стало ясно: я должен подыграть. Никогда этого не забуду. Ни капли раскаяния на лицах — лишь беспокойство о собственной шкуре и о том, как бы чего не вышло с драгоценной репутацией.

Айви медленно поднимается. К моему потрясению, она перекидывает ногу через мои бедра и усаживается сверху, обхватывая лицо ладонями. Заставляет запрокинуть голову и заглянуть ей в глаза.

— То, что они натворили, — чудовищно. Они не заслуживали такого сына, как ты, да и вовсе не стоило заводить детей. Но это — исключительно их вина, Маттео. Дело никогда не было в тебе.

Эти слова бьют наотмашь, как физический удар.

В глазах начинает щипать, горло саднит от тщетных попыток подавить эмоции, но Айви продолжает неотрывно смотреть на меня, ожидая, а прикосновения настолько нежны, что сдерживаться больше нет сил.

Я хмурюсь, а голос звучит хрипло от обнажившейся уязвимости — такой, какую еще никому не показывал.

— Знаешь, каково это, когда ты не нужен собственным родителям? Насколько одиноко? Как больно? Я из кожи вон лез, Айви. Даже как-то заикнулся, что хочу стать врачом, а отец лишь поднял на смех. Они ненавидели меня. Само мое существование было им поперек горла. Понимаешь, что это сделало?

Слезы катятся по щекам, но Айви стирает их большими пальцами.

— Всю жизнь я чувствовал себя нежеланным, нелюбимым, всегда недостаточно хорошим. Даже сейчас, когда добился успеха, им глубоко плевать. Даже не поняли, что я перестал с ними общаться. Потребовались месяцы, чтобы это заметить. Месяцы, Айви.

Из груди вырывается сдавленный всхлип, ошеломляя меня самого.

— Они никогда не любили меня, — надломленно признаюсь я.

Айви прижимает меня к себе, обхватывает руками и начинает успокаивать нежными прикосновениями, нашептывая ласковые слова.

Ни с кем прежде я не терял контроль, никогда не рыдал взахлеб. Никогда не чувствовал себя настолько защищенным, даже рядом с Калебом, но в объятиях Айви позволяю выплеснуться тоске, в которой так долго тонул.

Откашливаю ее, словно воду из легких, пока Айви возвращает меня к жизни.

— Ты всегда был мне нужен, Маттео, — шепчет она прямо на ухо. — Всегда дорожила тобой, всегда берегла. И в моих глазах тебя всегда было достаточно.

Ее слова, миллиметр за миллиметром, стягивают края раны. Не до конца: она все еще кровоточит, но теперь хотя бы не дает рассыпаться на части. Думаю, так будет всегда, ведь самое невыносимое одиночество в мире — осознавать, что подарившие тебе жизнь люди считают не даром, а досадной помехой.

Одни молятся о детях, вымаливают ребенка у всех мыслимых богов. А мои родители получили его без малейших усилий — и ненавидели каждую секунду родительства.

Ввек не пойму, почему мать не сделала аборт: зачем обрекать невинное дитя на мучительное осознание собственной ненужности и нелюбви. Если бы не семья Эллингтонов, искренне не знаю, пережил бы я родительскую жестокость.

Молчание бывает столь же безжалостным, как и слова.

Порой я мечтал, чтобы они на меня накричали: так хотя бы признали факт моего существования. Хотя бы потратили крупицу энергии на разговор.

Я бродил по дому словно призрак: меня не замечали, не заговаривали. Обращали внимание лишь тогда, когда им было выгодно, а случалось подобное крайне редко. Пропадая в операционных, они без устали спасали чужие жизни, попутно губя мою.

Встреча с Калебом в школе стала спасением, и происходящее выжигает изнутри. То, что он до сих пор со мной не разговаривает; что даже не смотрит в мою сторону. Пусть заветное желание исполнилось и мы с Айви теперь вместе, взамен, кажется, я лишился частички души.

Пожалуй, только эту тему я не решаюсь обсуждать с Айви. Не хочу, чтобы она считала себя обязанной рассказать все Калебу, но именно поэтому он и держится отстраненно. Прекрасно чувствует ее недомолвки — и платит той же монетой.

Глупо и по-детски. Знай он, что именно она скрывает, возненавидел бы себя за подобное поведение. Но в том-то и загвоздка: Калеб даже не представляет, насколько серьезна тайна.

Сделав судорожный вдох, я смотрю в глаза девушке, которая всегда была рядом. Которая раз за разом пытается собрать меня по кусочкам. Помогает обрести целостность без участия родителей и старается заполнить зияющую пустоту тем светом любви, что горит между нами. Ведь именно ею — любовью — это всегда и было.

Любовь.

— Спасибо, что выслушала, — произношу я, едва справившись со шквалом нахлынувших эмоций.

— Спасибо, что доверился, — Айви ласково улыбается, склоняясь для легкого поцелуя. — И мне очень жаль, Маттео. Безумно жаль.

— Мне тоже жаль, Птичка, — тихо отзываюсь я. И причин тому великое множество.

Жаль, что меня не было рядом, чтобы защитить ее в детстве.

Что прячу боль оттого, что Калеб не знает правды.

Что сердце разрывается при мысли о нашем украденном, искалеченном прошлом.

Мы прижимаемся лбами друг к другу и замираем. Сейчас установилась такая тесная связь, какой не было еще никогда.

До одури хочется признаться: вывернуть душу наизнанку, прокричать об этом с крыш. Объяснить, что я влюбился в нее еще до того, как вообще осознал смысл этого слова. То пьянящее чувство переполняло грудь с самого раннего детства, а теперь оно лишь окрепло, расцвело. Я бы попросту не смог существовать в мире, где ее нет.

В этом весь мой мир.

Она — мой мир.

Айви — та самая. Единственная, с кем я всегда хотел быть. Та, кого буду лелеять целую вечность. Девушка, что вызывает на моем лице улыбку и остается рядом, когда плачу. Единственная, кто позволяет проживать каждую эмоцию без остатка.

Айви Эллингтон — та, кого я люблю всем сердцем и душой.

И мне хочется об этом сказать. До одури.

Признание уже вертится на языке, но я заставляю себя промолчать.

Пусть это произойдет в особенный момент, а не станет финалом эмоциональной исповеди. Нужно, чтобы она понимала: я абсолютно уверен в своих чувствах, как ни в чем другом за всю жизнь, в каждое произнесенное слово вложен глубокий смысл, и бросать их на ветер я не намерен.

Ведь Айви того заслуживает. Она достойна счастливого финала, прямо как в сказке, и я обеспечу его, чего бы это ни стоило.

И все же, когда смотрю в ее глаза, между нами что-то неуловимо меняется — воздух электризуется, а невидимый ток, связывающий сердца, пульсирует с удвоенной силой.

Дыхание подстраивается под один ритм, как и все остальное. Айви сглатывает, жадно ловя взглядом каждую черточку моего лица. Я отвечаю тем же и понимаю, что не в силах сдержаться.

— Это всегда была ты, Айви. Вот почему я так и не смог ни с кем встречаться. Сердце всегда принадлежало только тебе.

Она судорожно вдыхает. Огни ночного города подсвечивают ее со спины, превращая в сияющего ангела с ореолом вокруг головы.

— Мое сердце всегда билось лишь для тебя, — шепчет она, и во взгляде вспыхивает жар — та самая жажда, что копилась между нами неделями, а может, и долгими годами.

Опускаю руки Айви на бедра, мягко поглаживая кожу большими пальцами. Ее ладони нежно ложатся мне на живот, отчего мышцы рефлекторно напрягаются и вздрагивают.

Движения обоих неторопливы, полны осторожного исследования — мы все еще сдерживаемся.

Причины собственной робости мне прекрасно известны, да и мотивы Айви угадать нетрудно. Она ждет инициативы, но мне жизненно необходимо передать контроль, показать, что все будет происходить исключительно в ее темпе. Ощущение полной безопасности — моя главная забота.

Тонкие пальчики медленно забираются под рубашку. В то самое мгновение, когда ее кожа касается моей, я до боли прикусываю щеку изнутри, чтобы не застонать. Член твердеет так, что сводит мышцы, и я не сомневаюсь: она прекрасно чувствует пульсацию между своими бедрами.

Айви дышит тяжело и прерывисто; ладони миллиметр за миллиметром ползут вверх по груди, очерчивая рельеф мускулатуры и изгибы талии.

Повторяя этот маневр, я скольжу руками поверх джинсов и останавливаюсь на ее бедрах, слегка их сжимая. Айви едва не сводит меня с ума: восприняв жест как сигнал к действию, она начинает двигаться.

Я прижимаю кулак ко рту и впиваюсь в него зубами, потому что, боже правый, она трется прямо о мой пах. Взгляд прожигает насквозь, а на губах играет лукавая ухмылка от осознания эффекта, который производят эти движения.

Какая же чертовски прекрасная пытка.

Ее бедра бесконечно медленно раскачиваются взад-вперед; ладони плотно прижаты к моей груди, а ногти слегка впиваются в кожу, причиняя ровно ту долю боли, что лишь усиливает наслаждение. Айви прикусывает нижнюю губу, и, стоит чуть ускорить темп, с губ срывается тихий стон.

Окончательно растеряв остатки самообладания, я подаюсь навстречу и рывком притягиваю ее к себе.

Наши губы сталкиваются. И, как всегда в такие моменты, словно взрываются фейерверки. Детонирует страсть такой силы, какой я никогда прежде не испытывал.

Стоит провести языком по ее губам, как Айви послушно приоткрывает рот, впуская меня внутрь. От этого ощущения оба глухо стонем. Обхватив Айви за спину одной рукой, я вжимаю ее в себя до хруста, а вторую зарываюсь в волосы, слегка оттягивая пряди.

Она нужна мне. Нужна без остатка.

Айви так глубоко и громко стонет в губы, что белье мгновенно становится влажным от смазки.

Если она продолжит тереться об меня с таким же усердием, я просто кончу, и будет абсолютно плевать, потому что ни за что на свете не хочу, чтобы она останавливалась. Я отвечаю толчком на каждый ее толчок, приподнимая бедра, и чувствовать, как она двигается сверху — лучшее, что вообще можно испытать в жизни.

Исступленно вырвав руки из-под рубашки, она запускает пальцы в волосы и с силой тянет. Грубая хватка и вспышка боли посылают разряд концентрированного удовольствия прямо в член, заставляя меня издать такой утробный стон, что Айви еще сильнее вжимается в мою грудь. Ее груди расплющиваются о мое тело, и больше всего на свете жалею о том, что нас разделяет одежда.

Кажется, мы и впрямь всегда на одной волне: тяжело дыша, Айви отстраняется и едва ли не умоляет.

— Мне нужно, чтобы ты вошел. Нужны твои прикосновения, Маттео.