Год назад

Картер широко улыбается, нависая надо мной. Только во время секса его глаза блестят. Иногда готова поклясться, что ни о чем другом он и не думает.

Я лежу на спине, а он ритмично двигается сверху. Скольжу ладонями по груди, пока Картер вдруг не перехватывает мои руки. Не прерывая движений, тянется в сторону и берет рабочий галстук. Дыхание перехватывает: он принимается связывать запястья.

Особого желания нет; я к такому не рвусь.

Но что-то в подкорке всегда диктует: поддайся. Соглашайся на все, чего бы он ни захотел, лишь бы был доволен.

Поскорее бы отмучиться.

Секс всегда казался лишь неизбежностью, которую нужно перетерпеть.

Роль, которую необходимо отыграть: выгни спину, отбрось волосы, оцарапай ногтями его грудь, покачай бедрами, поцелуй вот так — тогда он кончит, и все наконец завершится.

Удовольствие хоть и накатывает короткими вспышками, но ради него приходится адски концентрироваться. Чтобы хоть раз испытать с Картером оргазм, категорически нельзя зацикливаться на «здесь и сейчас». Нельзя думать о нем и о том, как толчками двигается внутри.

Приходится мысленно улетать далеко-далеко и подключать воображение. Стоит лишь обратить внимание на реальность, стоит осознать, что именно он делает, как наслаждение мгновенно улетучивается. Тело отключается, и я перестаю чувствовать вообще хоть что-то.

Ни одному мужчине не понравится, если девушка не получает удовольствия.

Поэтому я притворяюсь, даже когда внутри абсолютная пустота.

Не то чтобы Картер хоть когда-нибудь это замечал.

И вот, пока он стягивает мне запястья и надевает на глаза маску, я делаю то же, что и всегда: пытаюсь вообразить иную ситуацию, другой мир, другого человека. Все это происходит не со мной, а с другой девушкой. Той, которая получает от секса удовольствие, упивается им и жадно ловит телом каждую каплю наслаждения.

Картер стонет мне прямо на ухо, и на какую-то секунду даже приятно. В груди разливается горячая волна. Воображение рисует девушку, которую в совершенно другой обстановке любит и жадно поглощает партнер, — и я действительно начинаю чувствовать подступающий экстаз. Словно вспыхиваю, оживаю, позволяя себе ненадолго отпустить контроль.

Картер тоже близок к разрядке. Слышу это по сбитому дыханию, хриплым стонам, но вдруг — стоит застонать — его рука взмывает вверх и накрывает мой рот.

Раньше он никогда так не делал. Вообще никто и никогда такого не делал.

Мгновенно, так же стремительно, как и появилось, приятное тепло испаряется из тела.

Я каменею. Дыхание обрывается. Стараюсь не шевелиться, замереть, слиться с кроватью — потому что сверху двигается вовсе не Картер.

Волна животной паники и омерзения сбивает с ног, точно несущийся на полной скорости товарный поезд.

Распахнув глаза, я натыкаюсь лишь на глухую черноту маски, вот только в темноте я не одна.

Я вижу его голову. Его тело двигается на мне. Его горячее дыхание обжигает ухо. Звучат его омерзительные стоны. Его лицо нависает над моим в тот самый миг, когда он с силой зажимает рот ладонью, обрывая крик боли.

Мне больше не двадцать три года, и я не занимаюсь любовью со своим парнем в нашей кровати.

Неожиданно собственное тело начинает казаться крошечным — настолько беззащитным, что берет леденящая жуть.

Картер отстраняется. Движения прекращаются; он зовет меня по имени, спрашивает, что случилось. Стягивает галстук и маску, но я парализована — намертво застряла в воспоминании, мертвой хваткой вцепившемся в сознание.

Я по-прежнему не шевелюсь. И не дышу, хотя легкие разрываются от нехватки кислорода.

Это не проходит — чувство чужого тела, грубо навалившегося сверху. Словно фантомная ласка. Я вновь чувствую себя маленькой девочкой, которой приказали заткнуться.

Чувствую абсолютно все.

И я это ненавижу.

Ненавижу.

Я чувствую его.

— Айви, что случилось?

Меня изнасиловали, в истерике надрывается подсознание.

Стоит этим словам вспыхнуть в сознании, как они намертво заглушают все остальное.

Лишь одна-единственная фраза, пульсирующая снова, и снова, и снова.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Я — сломанная кукла, застывшая во времени под бесконечно заедающую в голове пластинку.

В глазах Картера плещется тревога. Стоп, а куда делась маска? Он ее стянул или я? Почему ничего не помню? Картер осторожно перекладывает мое обмякшее тело, набрасывает сверху одеяло, и, оказавшись в защитном коконе, я вдруг снова обретаю способность дышать.

С судорожным, жадным вздохом сажусь на постели.

Но сознание по-прежнему намертво завязло в том моменте.

На кисть падают влажные капли. Я опускаю взгляд: пальцы блестят от влаги.

Я плачу?

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Картер помогает дойти до ванной. Я двигаюсь на автопилоте, мысли унеслись так далеко, словно парю под потолком. Стоп, парю! Ну да, раньше я постоянно так делала. Но почему?

Потому что меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Забытая маленькая девочка внутри меня — та самая, которую я заперла на самых темных задворках памяти, — с плачем вырывается наружу. По щекам катятся слезы. Трусики мокрые, а по внутренней стороне бедер размазана кровь.

В подсознании я стою в немом оцепенении, пока она с криком бежит, широко раскинув ручонки. Бежит от него.

Малышка врезается мне в колени, отчаянно карабкаясь вверх, пока не подхватываю ее на руки. Прячет личико в изгибе шеи и рыдает, рыдает не переставая.

Дядя с летающей головой сделал мне больно.

Дядя с летающей головой сделал мне больно.

Дядя с летающей головой сделал мне больно.

Чуть отстранившись, я разглядываю ее — разглядываю саму себя. Какая же крохотная. Светлые кудряшки, крошечный вздернутый носик...

Мне от силы года три.

Я крошечная, а он огромный.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

Меня изнасиловали.

— Айви? — голос Картера дрожит от страха.

Вынырнув из омута воспоминаний, я моргаю и понимаю, что сижу на унитазе. Ну да, автопилот. После секса положено ходить в туалет, чтобы не подхватить инфекцию.

— Меня изнасиловали, — фраза срывается с губ механически, без малейшего намека на эмоции.

— Что? — Картер ошарашенно отшатывается.

— М-меня изнасиловали, — повторяю я.

Еще никогда в жизни не была ни в чем так уверена. То самое, не поддающееся описанию чувство, когда двигается чужое тело, а ты всем существом противишься: теперь я вспомнила.

Необходимо мертвой хваткой вцепиться в это воспоминание.

Больше нельзя забывать.

Я не имею права снова забыть, что со мной сотворили.

— Меня изнасиловали, — произношу в очередной раз.

Но при звуке собственных слов к горлу подкатывает жуткая тошнота. Резко развернувшись, я склоняюсь над унитазом, и меня выворачивает наизнанку. А перед мысленным взором вновь всплывает тот самый дядя с летающей головой: лицо чудовища, надругавшегося надо мной.

Того, кто брал силой, когда я была совсем крохой.

Нет... этого не может быть.

Только не он.

Кто угодно, но не он.

Нет, пожалуйста, только не это, беззвучно умоляю я. Но картинка перед глазами четкая, как фотография, и от нее не отмахнуться. А следом вспыхивает еще одна.

На этот раз я вижу саму себя со стороны. Вижу, как он тяжело пыхтит прямо в ухо, грубо зажимая рот ладонью и приказывая быть хорошей девочкой и терпеть. Наваливается сверху, двигаясь в такт толчкам, а я лежу в полном оцепенении. Глаза распахнуты от ужаса, по щекам прямо на его жесткие пальцы градом катятся слезы. Не шевелюсь, не дышу. Стараюсь лежать смирно, слиться с матрасом, лишь бы он поскорее слез.

Я вижу абсолютно все.

Вижу его.

— Нет! — срываюсь я на истошный крик, прежде чем горло сводит от нового спазма рвоты.

Картер осторожно касается моей спины, но от этого жеста я так неистово дергаюсь и начинаю кричать, что он поспешно отшатывается. Тихо чертыхается сквозь зубы, пока я, захлебываясь рыданиями, склоняюсь над фаянсовой чашей.

Только не он, только не он, только не он.

Но правда водоворотом закручивается в сознании: та запертая внутри маленькая девочка выплескивает всю боль в мое взрослое тело, давая понять, как же невыносимо она страдала в одиночестве во мраке разума.

Он меня изнасиловал, шепчет она.

Отказываюсь верить, что это он. Отчаянно умоляю подсознание подменить лицо, превратить мучителя в кого-нибудь другого — в того, кто не выжжет меня дотла. Но тщетно. Картинка предельно четкая: его лицо, искаженное садистским наслаждением от моей боли.

И тогда все выстраивается в единую картину. Наконец-то сходится.

Хронические циститы; то, что мочилась в постель чуть ли не до тринадцати лет; разгадка тех внутренних разрывов и дней, когда просто не могла сидеть. Его отказы купать меня в детстве — видите ли, считал подобное «неподобающим»; полная неспособность его обнять; то, как тело инстинктивно сжималось в комок, лишь бы не соприкасаться с его кожей.

Теперь все сходится.

Меня изнасиловали.

В последующие несколько месяцев я буду вспоминать каждую ночь, когда он прокрадывался в спальню, оставаясь ночевать. Буду вспоминать, как на следующий день водил меня по магазинам, откупаясь от чувства вины. Вспомню, как любые его прикосновения казались грязными, лишенными невинности — ведь он видел во мне не маленькую девочку, а желанную добычу. Вспомню, как за семейным ужином садился рядом и тайком поглаживал меня по ноге. Вспомню, как откровенно выделял меня на фоне Калеба.

Я вспомню абсолютно все.

И каждый божий день превратится в персональный ад под гнетом преследующего лица и воспоминаний обо всем, что он сотворил.

Эта правда разрушит отношения, украдет сон, сделает любые прикосновения невыносимой пыткой. Она заставит возненавидеть собственного парня и пустит под откос карьеру, потому что всякий раз, уловив знакомый звук, запах или заметив похожее лицо, я снова буду видеть этого монстра — парящего в кромешной тьме, приказывающего заткнуться, быть хорошей девочкой и терпеть.

Я буду слышать его тяжелое пыхтение прямо над ухом, и придется трясти головой, чтобы стряхнуть наваждение.

Буду чувствовать, как его пальцы скользят по коже, и придется ошпаривать себя в душе кипятком, лишь бы смыть грязь.

Меня будет мутить при одном только звуке его имени.

Правда будет пожирать заживо, изо дня в день, а я не смогу ничего с этим поделать.

Потому что меня изнасиловали.

Все началось, когда мне было всего три года, и кошмар не прекращался, пока не исполнилось почти четырнадцать.

Я была ребенком, над которым надругался тот, кому должна была безоговорочно доверять — человек, которого семья с распростертыми объятиями пустила в свой дом.

Меня изнасиловали, и теперь я вспомнила, как многого он меня лишил.

И уже никогда не стану прежней, воскресив в памяти все то, что он отнял, оставив после себя лишь истерзанную, сломленную оболочку.