Режим «Не беспокоить» активирован

Что я наделала?

Меня одновременно захлестывают и облегчение, и леденящий ужас.

Я только что растоптала его детство. И самое страшное — я не чувствую за это вины. Наконец-то хоть кто-то, выросший со мной под одной крышей, знает: все было далеко не так волшебно, как казалось со стороны.

Внезапно я перестаю чувствовать себя одинокой. Когда я призналась Фелисити и Картеру, это не избавило меня от чувства изоляции. Скорее, лишь усугубило его. Отношение Фелисити ко мне резко ухудшилось, и стало предельно ясно: в глубине души она никогда не ценила меня как подругу.

Моя тихая гавань, подруга, с которой мы переписывались и созванивались каждый божий день, отвернулась от меня. Напряжение между нами стало почти осязаемым.

Разница между нами стала до боли очевидной. Если наши взгляды расходились, я уважала ее мнение, принимала его и жила дальше. Мое же мнение всегда встречали в штыки, словно проезжались по нему бульдозером.

Она безжалостно резала меня словами, наказывала ледяным молчанием и осуждала, кажется, за каждый мой вдох. Но стоило ей самой перегнуть палку, а мне — попытаться ее осадить, как злодейкой тут же становилась я.

Внезапно наши общие друзья перестали отвечать на мои сообщения. Внезапно меня перестали куда-либо звать. Внезапно меня использовали и выбросили за ненадобностью.

И все это лишь потому, что я осмелилась озвучить иную точку зрения.

Ей невозможно было сказать, что она неправа.

Невозможно было призвать ее к ответу. Каждое слово было как прогулка по минному полю; она вела себя так, будто это я метала в нее кинжалы, хотя на самом деле клинок всегда был в ее руках.

Думаю, у каждого в жизни случается своя Фелисити. У всех нас есть такие друзья: они мило улыбаются тебе в лицо, а за спиной прячут яд, которым медленно, капля за каплей, тебя отравляют.

К сожалению, моя Фелисити проявила себя именно тогда, когда я находилась на самом дне.

Услышав мое признание, она, конечно, была в шоке и на первый взгляд казалась поддерживающей. Но после этого она изменилась. Возможно, именно тогда она и нацелилась на Картера, хотя к тому моменту он уже вряд ли был моим. Уже тогда начались удаленные сообщения, бесконечные корпоративы и ужины с коллегами, после которых он вваливался домой в четыре утра без малейших объяснений, почему так задержался.

Жестокие слова, размазывающие меня в пыль. Презрительные взгляды на мое обнаженное тело.

Я не собиралась рассказывать Картеру. Меня лишили права выбора. Он сам стал триггером; он был рядом, когда ко мне вернулись воспоминания.

И, наверное, это неслучайно. Ведь день за днем, самым жестоким и изощренным образом, он медленно, но верно превращался в того, кто так пугающе напоминал моего насильника.

Идеальный парень на публике, чудовище за закрытыми дверьми.

Вытирая слезы и чувствуя себя в безопасности в коконе из тепла Маттео, который буквально распадается на части прямо у меня на глазах, я вдруг осознаю: мне стало легче. Я чувствую невероятное облегчение от того, что наконец-то ему рассказала. Он — первый безопасный человек, с которым я поделилась этой ношей.

И пропасть между его реакцией и реакцией тех, кто должен был меня поддержать, просто колоссальна.

Маттео отстраняется; его глаза покраснели и опухли, по красивой смуглой коже текут слезы. Он поднимает руки, и его мозолистые ладони нежно касаются моих щек. Он держит мое лицо так бережно, словно я раненая птичка, которую он отчаянно хочет вылечить.

— Мне так жаль, — произносит он с такой искренностью, что у меня перехватывает дыхание. — Мне так безумно жаль, что меня не было рядом, — его голос ломается. — Прости, что не спас тебя.

Его взгляд красноречивее любых слов, которые он не может подобрать. В темно-зеленой глубине его глаз, таящих в себе древнюю мудрость леса, проносятся миллионы мыслей, и я верю каждому несказанному слову.

Люди постоянно говорят «мне жаль». Эта фраза слетает с губ еще до того, как мы успеваем задуматься, зачем вообще ее произносим. Можно сказать «мне жаль» и не вложить в это ни капли смысла, но в его случае это написано на каждой черточке лица.

Я вижу это по тому, как сходятся на переносице его густые брови под цвет его темных волос, как нервно подрагивает пухлая нижняя губа, как ходит желвак на точеной скуле.

И он закрепляет это, твердо заявляя:

— Я бы все отдал, чтобы стереть это из твоего прошлого. Я бы обрушил небо на землю, лишь бы этого с тобой никогда не случилось.

Внутри начинает гореть; ком эмоций, все то, что я хочу высказать, застревает поперек горла. Но я знаю, что мне не нужно произносить это вслух. Так же, как и он, я умею читать по лицам.

Подавшись вперед, он оставляет невесомый поцелуй на моем лбу, и от этого нежного прикосновения слезы снова льются из глаз.

Не убирая от меня рук, Маттео повторяет вопрос; его голос звучит смертельно холодно:

— Кто причинил тебе боль?

Я судорожно сглатываю.

Мягко сжав его запястья, я отвожу его руки от своего лица, переплетаю наши пальцы и шепчу:

— Это уже не имеет значения.

— Еще как имеет, — надломленно произносит он. — Это имеет значение, Айви. То, что с тобой сделали, имеет значение.

— Я не спорю. Просто...

Я не могу ему сказать. Никто не должен знать. Только посмотрите, чем обернулось мое признание матери.

Его глаза расширяются, словно он читает мои мысли. Лицо искажается от ужаса, а голос разлетается на мелкие осколки:

— Твоя мама знает, так ведь? Вот почему вы ругались, — он начинает бешено моргать. Мне даже не нужно отвечать — пазл последних недель складывается в его голове в четкую картинку. — В тот день ты сказала, что они в курсе. Ты говорила именно об этом, правда? Погоди, ты рассказала им после Дня благодарения?

Маттео резко вскакивает на ноги; ярость пульсирует в каждой его клеточке, исходит от него жаркими волнами, словно он превратился в бушующее пламя, сжигающее все на своем пути.

И я подливаю бензина в этот огонь, едва слышно выдохнув:

— Да.

Маттео замирает, глядя на меня сверху вниз так, словно я только что сообщила ему, что завтра он умрет. Я никогда не видела человека настолько опустошенным, настолько раздавленным горем.

Он мотает головой.

— Как они могли знать и ничего не сделать? — он подается вперед, снова опускаясь передо мной на колени; его взгляд лихорадочно бегает по моему лицу. — Что она сказала тебе прошлым вечером? Что сказала твоя мать?

Облизнув внезапно пересохшие губы, я опускаю глаза:

— Тебе не станет легче от этого, Маттео.

— К черту «легче». Мне нужна правда, Айви, только правда. Я справлюсь со своими эмоциями, обещаю, — он делает судорожный вдох и умоляет: — Пожалуйста, Птичка. Что она сказала такого, что сделало тебе настолько больно?

Сделав прерывистый вдох, я подаюсь вперед и кладу руку ему на колено, чтобы хоть как-то заземлить его. Он вцепляется в мою ладонь обеими руками, словно в спасательный круг.

— Она сказала, что своими обвинениями я разбиваю ему сердце.

Произносить эти слова было так же мучительно больно, как и слышать. Каждый слог, каждая буква — как нож в сердце. Хлыст все еще в руках моей матери, и она продолжает бить меня, даже находясь за сотни миль отсюда.

Маттео прошивает крупная дрожь. Словно с небес сорвалась молния и ударила прямо в него.

Его тело заметно содрогается. Кажется, он вообще перестал дышать.

Ему приходится приложить невероятные усилия, чтобы стряхнуть с себя оцепенение и прошептать:

— Она сказала это... а ты рассказала ей... все?

Я снова облизываю пересохшие губы и поясняю:

— Она единственная, кому я назвала имя того, кто это сделал.

Маттео отчаянно мотает головой, словно пытаясь стереть происходящее, отпускает мою руку и в шоке прикрывает рот ладонью.

Сыпля соль на его свежую рану, я добиваю:

— Пару недель назад мы разговаривали по телефону... она сказала, что мне не верит, — голос начинает дрожать, и слезы снова катятся по щекам. — Она поверила ему, а не мне.

— Какая же она идиотка, — выплевывает он. — Даже хуже — она просто жестокая тварь.

Столько яда в его словах заставляет меня моргнуть, смахивая слезы.

Теперь в нем бушует чистая ярость. Кажется, он прямо на моих глазах проходит через все пять стадий принятия неизбежного — и это логично. Когда ко мне вернулись воспоминания, все изменилось.

Воспоминания, когда-то окрашенные в розовые тона, обнажили свой истинный, уродливый цвет. Отношения, которыми я дорожила, оказались отравлены. Дни рождения, походы с палатками, семейные праздники — он был там всегда.

Вот почему я не могу рассказать Маттео.

Он и так держится на честном слове, и стоит ему узнать, кто это был, эти жалкие остатки самоконтроля рухнут в одно мгновение.

Сидя рядом со мной, он прячет лицо в ладонях и тяжело дышит.

— Прости, я вообще не понимаю, правильно ли я реагирую. Я просто... — он прижимает руку к груди и поворачивается ко мне. — У меня сердце разрывается за тебя, Айви.

Протянув руку, я зарываюсь пальцами в его кудри.

— Я знаю, — шепчу я.

— Пожалуйста, скажи мне, Птичка. Умоляю, скажи, кто с тобой это сделал.

Грустная улыбка трогает мои губы.

— Прости, Маттео, но я не могу.

Он медленно кивает, пытаясь сморгнуть замешательство и разочарование, но эти эмоции никуда не уходят.

— Я уважаю твое решение. Я не стану на тебя давить, только не в этом, но... ты больше не можешь держать все это в себе.

Мое тело мгновенно превращается в камень.

— Нет, малышка, — говорит он, полностью поворачиваясь ко мне. — Я не буду заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, но умоляю, пожалуйста, пойди к психотерапевту. К любому специалисту. Это убивает тебя. Я изо всех сил старался помочь тебе удержаться на плаву, но эта боль топит тебя изнутри, — запустив пятерню в волосы, он тяжело выдыхает. — Я с самого начала знал, что дело не только в Картере. Я чувствовал, что за этим кроется что-то еще.

Я киваю.

— Ты прав. То, что я застукала его за изменой — лучшее, что со мной случалось. Я была в таком ментальном коматозе, пытаясь справиться с воспоминаниями и эмоциями, что у меня просто не осталось сил еще и бороться за наши отношения.

На сердце становится невыносимо тяжело; опустив взгляд на колени, я начинаю нервно теребить ногти.

— Сама не знаю, почему не ушла. Я столько раз думала об этом, но была слишком вымотана. Кошмары не давали мне спать, а когда я бодрствовала, воспоминания все равно не оставляли меня в покое. Каждый божий день его лицо преследовало меня. Я просто не могла вынести еще больших потрясений в своей жизни.

Он накрывает мою ладонь своей.

— Не вини себя. Только не за это.

— Знаешь, мне хочется вернуться в прошлое и хорошенько встряхнуть саму себя. Почему я решила, что оставаться с тем, кто делает мне больно, будет проще?

И почему я решила, что заслуживаю этого?

Сделав глубокий вдох, я поднимаю на него глаза.

— Я пойду на терапию, но при одном условии.

— Весь во внимании.

— Ты ничего не скажешь Калебу.

Глаза Маттео расширяются, его рука, сжимающая мою, леденеет.

— Птичка...

— Нет, прошу тебя, — умоляю я. — Я понимаю, что прошу о многом, но не могу... Я не вынесу, если он узнает. Я хочу рассказать сама.

Я вижу, как он борется с собой, вижу ту внутреннюю войну, которую я спровоцировала в его голове.

И он подтверждает мои мысли, произнося:

— Каждая клеточка моего тела сопротивляется этому, но я буду ничем не лучше тех ублюдков, если стану давить на тебя. Я не могу так с тобой поступить, только не в этом вопросе.

Облегчение теплой волной прокатывается по телу. Подавшись вперед, я прислоняюсь лбом к его груди и чувствую, что дышать стало капельку легче.

— Спасибо.

— Но просто знай, — хрипло добавляет он ледяным тоном, — Серена упала в моих глазах ниже плинтуса. Я еще никогда и никого не презирал так сильно, как ее.

Сама не знаю почему, но эти слова исцеляют крошечную частичку моей разбитой души. Та маленькая девочка внутри меня — та самая, которая прошла через этот ад — с облегчением выдыхает и плачет от радости, потому что хоть кто-то встал на ее сторону.

Прижавшись к Маттео, я крепче сжимаю его руку и с тихим вздохом растворяюсь в его надежных, крепких объятиях.

— Я здесь, Птичка, и я тебе верю. Каждому твоему слову.

Как же я рада, что хоть кто-то наконец-то мне поверил.