У меня дурное предчувствие.

Жуткое, по-настоящему кошмарное.

Чудовище несколько месяцев не заявлялось в спальню, и за эти недели вернулось чувство безопасности: мне снова нравилось проводить здесь время. Но что-то стряслось, и тот самый монстр, что долго не сверлил меня бездушными карими глазами... вернулся.

Пожирает взглядом, будто я — его собственность.

Ощупывает тело глазами, словно полноправный хозяин.

Пялится с таким видом, будто вправе взять все, что пожелает.

За ужином в нем произошла заметная перемена — впрочем, уловила ее, судя по всему, только я. В доме собрались гости, расселись за большим столом, и меня угораздило оказаться рядом с ним.

Но если оглянуться назад: злой рок тому виной или его тонкий расчет?

Родители с головой ушли в беседу с соседями через дорогу, Маттео с Калебом обсуждали предстоящий субботний хоккейный матч, а я смеялась.

Чувствовала себя счастливой.

Рядом с ним мне было... спокойно.

Ровно до того момента, пока, рассмеявшись над очередной шуткой Калеба, я не почувствовала, как под столом рука скользнула по моему бедру.

Тело мгновенно оцепенело.

Легкие отказались вбирать воздух.

Сердце перестало качать кровь.

Понадобилась вся выдержка, только бы не разрыдаться.

Этого не может быть, пронеслось в голове. Месяцами он и пальцем ко мне не прикасался, и теперь — здесь, за семейным ужином?

Прежде, приходя в дом, он не распускал руки за столом. Я отчаянно надеялась, что произошла какая-то чудовищная ошибка, что он вот-вот уберет ладонь... но тщетно. Рука ползла все выше, выше и выше; сознание заволокло туманом, конечности закололо тысячами иголок, и я поплыла прочь от реальности.

Давно никуда не «улетала», но стоило его пальцам коснуться тела, которое всегда пытался присвоить, как разум мгновенно меня покинул.

И тут Маттео, склонив голову набок, окликнул меня.

— Птичка?

Стоило Маттео обратить на меня внимание, как чудовище тут же отдернуло руку — словно отпрянув от нечаянного спасителя.

Зеленые глаза стали спасательным тросом — канатом, по которому я смогла спуститься обратно на землю. Но стоило вернуться в реальность, единственным желанием стало умереть. Я ведь прекрасно знала, что последует дальше, какая участь мне уготована.

Он берет свое, и неважно, как сильно я кричу, плачу или умоляю остановиться.

С самого ужина все нутро стягивало тугим узлом. Инстинкты вопили: беги, спасайся от того, что грядет! Попробуй дать отпор! Я ведь стала старше, тринадцать исполнилось. Он твердил, что вынужден остановиться, потому что я изменилась. Говорил, что мое тело больше не приходится по вкусу, что слишком быстро повзрослела.

Тогда я ничего не поняла — ровно до тех пор, пока не начала чаще разглядывать себя в зеркале, замечая округлившуюся грудь и раздавшиеся бедра. Вот тогда-то пазл и сложился.

На той самой неделе впервые начались месячные.

Выражение его лица, когда мама, неловко смущаясь, объяснила ворчливость началом критических дней; тот первобытный ужас, исказивший его черты... Эту гримасу я до сих пор не могу стереть из памяти. Взгляд обжигал, как раскаленное клеймо: казалось, он был готов привязать меня к столбу и с наслаждением наблюдать, как горю заживо.

Вел себя так, будто месячные — это мой осознанный выбор. Словно нарочно решила бросить ему вызов и вынудила перестать меня лапать. Знай я раньше, что для спасения от пытки достаточно лишь капли крови, — солгала бы еще много лет назад.

Но, сидя на постели со сведенным судорогой желудком и воспаленными глазами — я даже моргнуть не смею, боясь пропустить момент, когда его силуэт покажется в дверях спальни, — в голове бьется лишь одна мысль: я больше этого не вынесу. Тело никогда с этим не мирилось, ни единого раза. Однако сегодня все иначе. Та рука на моем бедре... она наказывала.

Стоит в коридоре скрипнуть двери, как я вскакиваю с постели быстрее, чем успеваю сообразить, что творю.

Сердце колотится в горле, на глаза наворачиваются слезы, и я бросаюсь бежать. Сама не понимаю, куда несусь, пока пальцы не стискивают дверную ручку: толкаю створку, юркаю внутрь и торопливо захлопываю.

Грудь тяжело вздымается, дыхание срывается; меня захлестывает глухая паника.

— Птичка?

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом: вижу ту самую зелень, что снится по ночам, тот самый цвет, что неизменно меня спасает. Губы приоткрываются, чтобы сказать... Сама не знаю что. Но тут из гардеробной с недовольным видом высовывается Калеб.

— Какого хрена, Ви? Ты чего тут забыла? Выйди.

Замотав головой, я судорожно сглатываю, пытаясь хоть как-то смочить пересохшее горло.

— М-можно я переночую у вас?

Калеб закатывает глаза.

— Нет. Мы рубимся в «Колл оф Дьюти», а ты вечно ноешь, что слишком громко орем.

— Сегодня не буду, клянусь. Я просто... Калеб, пожалуйста.

Подними Калеб голову, заметил бы плещущуюся в моих глазах панику, увидел бы, как бьется прижатая к груди ладонь. Прислушайся он хоть на миг, а не строчи сообщения новой подружке, сразу понял бы: дело дрянь.

Но он даже не смотрит.

— Не сегодня, Ви, — большие пальцы привычно порхают по экрану телефона, затем он хватает геймпад и толкает Маттео в бок. — Ну что, играем или как?

А вот Маттео смотрит на меня — смотрит по-настоящему. Не отрывая пристального взгляда, он роняет:

— Да пусть останется...

— Чувак, какого хрена? С чего вдруг сестре тут ночевать? — Калеб переводит возмущенный взгляд с Маттео на меня. — Вы что, мутите у меня за спиной?

В голосе сквозит такая явная обида и злость, что я обреченно зажмуриваюсь. Исход ясен: сегодня здесь не останусь. Брат слишком зациклен на собственных надуманных обидах, чтобы разглядеть мой животный страх.

— Чего? — опешивает Маттео. — Господи, чувак, нет конечно.

Поспешная готовность откреститься от меня не должна обжигать, не должна оседать на языке кислотной горечью, и все же... Все существо рвется к нему. Я молю о спасении не родного брата, а Маттео. Того самого парня, который раз за разом вытаскивал меня из пучины отчаяния и боли, причиненной тем чудовищем.

Но при малейшем намеке на «нас», на саму возможность чего-то большего, в голосе прозвучал... неподдельный ужас.

Телефон снова вибрирует, и Калеб утыкается в экран. Даже не взглянув в мою сторону, он отчеканивает.

— Не сегодня, Ви. Без обид.

Ноги словно приросли к полу.

Заставить себя вернуться в спальню — выше моих сил.

Только не тогда, когда я знаю, что ждет за дверью.

— Пожалуйста, — едва слышно выдыхаю я.

Калеб закатывает глаза и чертыхается себе под нос.

— Да твою ж мать, Ви, я сказал нет! — вскочив, он подходит вплотную; ладони ложатся мне на плечи, грубо разворачивая к выходу. Нервы натянуты до предела, я вздрагиваю от его прикосновения, но брат ничего не замечает. — Ко мне тайком придет Натали, и нахрен не сдалась тут младшая сестра, — вместо точки в конце фразы он выталкивает меня в коридор и захлопывает дверь.

Не успевает щелкнуть замок, как на затылок с размаху опускается тяжелая ладонь.

В нос ударяет резкий запах виски, а над самым ухом раздается издевательский шепот.

— Думала спрятаться, дрянь?

Животный ужас смыкает на горле свои когти.

То, что я каменею от страха, его ничуть не сдерживает. Выступившая на коже испарина холодного пота — тоже. Да валяйся я мертвой в придорожной канаве, он бы все равно распустил руки.

Жестко, до синяков стиснув затылок, он толкает меня вперед — тащит по коридору к спальне, точно покорную шавку. Стоит нам пересечь порог, как он швыряет меня через всю комнату: я с такой силой врезаюсь в кровать, что совершаю роковую ошибку — вскрикиваю от боли.

Щелчок дверного замка. Он бросается ко мне, и, не успеваю даже увернуться, наотмашь бьет по лицу. Из глаз сыплются искры.

А когда пелена перед глазами рассеивается и зрение возвращается, я отчаянно жалею, что не ослепла. Потому что он нависает сверху, а я абсолютно беспомощна: ладонь грубо зажимает рот, заталкивая крики боли в глотку, пока он берет меня силой.

В ту ночь мне сделали так больно, как никогда прежде.

Он наказывал — терзая и тело, и разум, и душу.

Та злоба, которую на мне вымещал, оказалась настолько сокрушительной, что я осознала: обратно уже не вернуться.

Таким жестоким он не был еще никогда. Жаждал причинять боль. Упивался кровью между моих ног, остекленевшим взглядом и каждой минутой, пока методично меня уничтожал. Я больше не хотела спасаться, потому что спасать было уже нечего.

Той ночью я уплыла от реальности так далеко, как никогда прежде. И обратно на землю не спустилась. Даже не пыталась.

Только не после того, как безжалостно он меня сломал.

Той ночью, наблюдая за собой словно со стороны — пока его ладонь с силой зажимала рот, глуша крики, пока оледеневшее тело стыло в мертвом оцепенении, а его губы у самого уха вышептывали издевательства в такт толчкам, — я дала себе клятву навсегда вычеркнуть это из памяти.

Очнувшись на следующее утро в синяках, следах укусов, засохших слезах, крови и с пронизывающей болью, я совершенно не помнила, что произошло.

Не сказала об этом ни единой душе.

Потому что попросту не знала, что говорить.

Я все забыла, но какая-то часть меня понимала, что пытаться вспомнить не стоит, поэтому никогда и не пыталась.

Но заставить собственное тело отпустить ту ночь так и не смогла.