Белла: Привет, милая! Мы тут подумали устроить девичник в «Тотти» в следующую субботу. Ты свободна?

Айви: С удовольствием приду!

Айви: Я в деле

Я больше не могу смотреть на Маттео как прежде с тех пор, как два дня назад нашла браслет в его спортивной сумке. А Маттео, напротив, без зазрения совести делает вид, будто ничего не произошло. Будто то, что я нашла браслет, который подарила ему в восемь лет, и который он хранит почти двадцать лет — ничего не значит.

Мой браслет — его талисман на удачу.

Резкая боль, простреливающая ноги, возвращает меня в реальность. Прямо-таки идеальный тайминг. Маттео останавливается у своего пикапа и открывает мне дверь. Его мокрые от пота кудри каким-то непостижимым образом все равно выглядят привлекательно, несмотря на то, что он весь буквально обливается потом.

Более того, его грудь просто блестит от него.

Это нормально, что у меня возникает желание слизать этот пот?

Да, Айви, это ненормально, что ты хочешь слизать пот с мужчины, которого...

Сдавленный стон срывается с моих губ, когда я неуклюже пытаюсь забраться в его пикап.

— Просто чтоб ты знал, я проклинаю тебя за то, что ты не взял седан, — моя голова падает на грудь; я глухо мычу от боли: — Почему в эту чертову махину так сложно залезть?

Маттео хмыкает и делает шаг вперед. Прежде чем я успеваю сообразить, что происходит, его мозолистые ладони ложатся мне на талию. Он легко отрывает меня от земли и аккуратно усаживает на пассажирское сиденье.

Откинув голову на подголовник, я чувствую его взгляд. Приоткрыв один глаз, вижу, что он прислонился к дверному проему: руки скрещены на груди, а на лице блуждает донельзя самодовольная ухмылка.

— Немного болит, Птичка? — дразнит он.

Я обвиняюще тычу в него пальцем.

— Не думай, что я не видела, как ты морщился каждый раз, когда поправлял свой рюкзак.

Он отмахивается:

— Тебе стоит проверить зрение, оно играет с тобой злую шутку, — я уже открываю рот для колкого ответа, когда Маттео отталкивается от дверцы, наклоняется и щелкает меня по носу указательным пальцем: — Ты такая забавная, когда злишься. Прямо как миленькая чихуахуа.

У меня буквально отваливается челюсть; он делает шаг назад и захлопывает дверь.

— О мой бог. Он этого не говорил.

Маттео молча забирается в салон, заводит двигатель и сдает назад, закинув руку за мое сиденье. Да чтоб его, как можно быть таким красивым, когда я изо всех сил пытаюсь на него злиться?! Я бью его по плечу:

— Ты что, бессмертный?

— Не особо, — небрежно отвечает он, и ровно в этот момент жуткий скрежет режет нам по ушам, а пикап резко останавливается. Мы с Маттео одновременно поворачиваем головы, глядя каждый в свое зеркало заднего вида. Он снова давит на газ, но раздается все тот же мерзкий звук.

И тут я все понимаю.

Уронив голову на стекло, я со стоном выдаю:

— Черт.

— Колесо застряло? — спрашивает Маттео; от одного этого вопроса испаряются все шутки и подколы после нашего похода.

— Ага. Заднее правое увязло в грязи.

Маттео переводит коробку передач в режим парковки, открывает дверь и машет мне рукой через консоль:

— Давай, перелезай.

Он обходит пикап и направляется к пассажирской стороне. Я высовываю голову в окно:

— И что именно ты предлагаешь мне сделать? Сдать назад, чтобы случилось то же самое?

Он выгибает бровь.

— Я смотрю, мы сегодня дерзкие.

— Мы только что шли восемь часов, у меня грязь в местах, где ее быть не должно, ноги отваливаются, и все, чего я хочу — это горячий душ. А теперь наше колесо застряло. Можешь подать на меня в суд, если я немного не в духе.

Губы Маттео дергаются.

— Хватит надо мной смеяться!

— В последнее время ты не оставляешь мне выбора.

— Не зли меня, Валенти, — пыхчу я.

Из него вырывается низкий, бархатный смешок, от которого я начинаю сверлить его взглядом.

Покачав головой, он указывает на водительское сиденье.

— Я нас откопаю. Попробуй поддать газу, пока я буду толкать.

— Толкать куда? В кусты?

— Выверни руль до упора вправо. Сможешь выехать на небольшую насыпь.

— Прямо в деревья? — визжу я.

Маттео закусывает щеку изнутри и медленно произносит:

— Справа нет деревьев.

Я смотрю в окно.

— Ой.

— Еще возражения будут?

Я перелезаю на водительское сиденье, матеря его себе под нос.

— И он еще называет меня дерзкой.

— Я все слышал.

— Может, я на это и рассчитывала! — огрызаюсь я.

— Ты голодная, Птичка?

— Нет! И если ты скажешь, что я злая, потому что голодная, я выйду из машины и покажу тебе, как выглядит настоящая злость от голода!

— Точно злая от голода, — бормочет он.

Развернувшись в кресле, я смотрю в заднее стекло, но его там нет. И только перегнувшись через центральную консоль и посмотрев в правое зеркало, я вижу его голую спину — он сидит на корточках за колесом, а из-под него летит грязь.

Сморщив нос, кричу:

— Надеюсь, ты приведешь себя в порядок, прежде чем сесть обратно!

— В свою собственную машину?

— От тебя будет вонять!

— Предлагаешь помыть меня, Птичка?

Может, я и правда голодная, потому что почему иначе мой живот так сладко скручивает от одной только этой мысли?

Я издаю неопределенный звук, но уже через секунду Маттео командует:

— Газуй! Руль до упора вправо!

Переключаю передачу, плавно жму на газ, но воздух снова разрезает звук крутящегося в грязи колеса; двигатель натужно ревет, работая на пределе.

— Еще немного, Ви!

Я давлю на газ сильнее, пикап дергается вперед, и в этот момент Маттео кричит:

— Черт!

Широко распахнув глаза, я резко торможу, переключаю коробку в режим парковки прямо на насыпи и выскакиваю из машины.

— Что случилось? Ты в порядке? Ты...

Слова застревают в горле: обойдя машину сзади, я вижу Маттео, который пытается подняться из той самой грязевой лужи, в которой мы застряли. Нахмурившись, он поднимает грязные руки, сгребает жижу с груди и стряхивает ее в сторону.

Я подношу руку ко рту и прикусываю кулак, чтобы не рассмеяться. Но потом передумываю. Этот мужчина безжалостно дразнил меня все последние восемь часов.

Я даю волю смеху.

— Только попробуй что-нибудь сказать, — рычит Маттео; он покрыт грязью с ног до головы.

Его очевидное раздражение — это то, что окончательно меня добивает. Мои смешки переходят в глубокий, надрывный хохот. Маттео свирепо смотрит на меня сквозь грязь на лице, но это зрелище заставляет меня смеяться еще сильнее.

— Почему ты выглядишь так, будто напялил костюм снежного человека? — завываю я.

— Птичка, — рычит он с низким предупреждением.

Вытирая слезы в уголках глаз, я сгибаюсь пополам, хватаясь за живот.

— О боже мой, пожалуйста, вернись на дорогу! Уверена, ты попадешь в вечерние новости!

— Айви, — снова предупреждает он, но меня уже не остановить. Достаю телефон из кармана и поднимаю его, чтобы сделать фото. Но как только Маттео видит телефон в моей руке, он бросается на меня. — Да ни за что.

Я визжу, резко разворачиваюсь и бегу прочь. Бросаю телефон в открытое окно пикапа и поднимаю руки вверх в жесте невиновности.

— У меня его больше нет!

— Я слышал звук затвора!

Черт.

— Все в порядке, я никуда это не выложу! — кричу я, обегая пикап и взбираясь на насыпь, пытаясь от него спастись. Но в ту секунду, когда Маттео, покрытый грязью, бросается за мной на насыпь, поскальзывается и теряет равновесие — меня снова накрывает приступ истерического смеха.

— Черт! — выдавливаю я сквозь смех. — Прости, но мне не жаль. Я абсолютно точно отправлю это всем.

С глухим рычанием Маттео бросается на меня, и на этот раз я не успеваю увернуться.

Его руки обвивают мою талию, и он прижимает меня к себе — вместе со всей этой грязью. Визжа, я пытаюсь вырваться и оттолкнуть его.

— Маттео!

— О, так мы теперь перешли на имена?

Он закидывает меня на плечо, и я получаю пол-лица грязи с его потной поясницы. Вот теперь я ору по-настоящему.

— Фу! Клянусь богом, Маттео, если я подхвачу какую-нибудь заразу из-за твоих выходок, я буду преследовать тебя с того света!

— Не соблазняй меня хорошим времяпрепровождением.

— Сними это с меня!

Грязь омерзительно густая и теплая. Она липнет к коже, и я уже физически ощущаю, какими прыщами покроюсь, если не вернусь домой и не смою это.

Вот только раздается щелчок заблокированных дверей пикапа, и мы уходим от него все дальше и дальше. Пытаюсь подтянуться наверх, но руки скользят по грязи, и я снова врезаюсь в его мускулистую спину.

— Ты как Железный Дровосек. Иисусе Христе, Валенти, в тебе вообще есть хоть грамм жира? — единственный ответ, который я получаю — это тяжелый топот его ботинок. — Куда, черт возьми, мы идем?

— Ты сказала, что хочешь это смыть, — ровно отвечает он.

— Именно! Так объясни мне, почему мы уходим от машины?! Ух, Валенти, клянусь богом...

— И что же ты сделаешь, Птичка? — дразнит он.

Прищурившись, я рычу себе под нос, а затем тянусь и щипаю его.

Маттео подпрыгивает на добрый фут в воздух, но хватки не ослабляет.

— Ай! Какого хрена? Ты что, меня только что ущипнула?

— Да! Поставь меня на землю, ты, гигантский грязный бабуин!

Его голова откидывается назад от взрыва потрясенного смеха. Этот звук заставляет меня замереть: по венам прокатывается электрический разряд. Волоски на руках встают дыбом, по позвоночнику бежит дрожь, а дыхание перехватывает.

Это самый прекрасный звук на свете.

Пока резкий щипок за бедро не заставляет меня взвизгнуть, и эйфория, охватившая меня, мгновенно испаряется.

— Валенти, — цежу я сквозь зубы.

— Да, моя милая Птичка?

— Ты меня только что ущипнул?

— Полагаю, что да.

— Ах ты ж, ублюдок, — шиплю я, наклоняюсь вперед и щипаю его с обеих сторон. — Поставь меня!

Он резко останавливается; в его голосе звучат игривые, напевные нотки:

— Как пожелаешь.

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, мы летим вниз, кувыркаясь в воздухе. Из груди вырывается крик: я внезапно вижу не лесную подстилку, а голубое безоблачное небо. У меня есть лишь доля секунды, чтобы сделать глубокий вдох, прежде чем ледяная вода сковывает мое тело.

Маттео ныряет вместе со мной, удерживая меня, пока мое тело деревенеет от холода. Он тянет меня на поверхность еще до того, как я соображаю, что нужно начать шевелить ногами.

Отплевываясь, мы выныриваем из воды. Мои широко распахнутые глаза встречаются с его лукавым взглядом, и я отталкиваю его от себя.

— Какого хрена?!

Маттео лишь пожимает плечами.

— Ты просила поставить тебя — я поставил.

— Я не имела в виду в воду!

Его голос становится ниже, глубже, так что у меня по рукам бегут мурашки:

— Надо было выражаться точнее.

Все раздражение, кипевшее под кожей, взрывается, и я бросаюсь на него. Упираюсь руками в его плечи и толкаю изо всех сил. Его голова уходит под воду, но руки мгновенно обвивают мою талию и тянут меня за собой на дно.

Оказавшись под водой, пока мои руки все еще лежат на его плечах, он скользит ладонями с моей талии ниже, на бедра, прижимая меня к себе. На мгновение весь мир исчезает, и остаемся только он и я. Только мы вдвоем, вдали от всех последствий того мира, что остался наверху.

Та самая невидимая нить, которая всегда жива и раскалена добела, натягивается.

Маттео притягивает меня еще ближе, вжимая наши тела друг в друга так плотно, что я уже не понимаю, где заканчивается он и начинаюсь я. Несмотря на ледяную воду, я дрожу: мое тело полыхает так, как никогда раньше.

Никогда еще мне не было так хорошо.

На секунду, на одно краткое мгновение, мои мысли возвращаются в прошлое. В те времена, когда я была подростком, чьи гормоны били через край, и отчаянно искала любую возможность побыть рядом с лучшим другом брата. Когда я только и мечтала о том, чтобы Маттео обернулся и поцеловал меня. Тогда я думала о том же, о чем не могу не думать сейчас. Созданы ли мы друг для друга? Подходим ли мы так идеально, двигаемся ли так плавно, как вода, потому что мы — потерянные половинки одной души?

Начертано ли это на звездах?

Возможно, звезды не хотят, чтобы я знала ответ, потому что Маттео вытаскивает нас на поверхность, разрушая наш идеальный, тихий пузырь. Я выныриваю, жадно глотая воздух и часто моргая, глядя на него; глаза Маттео словно плавятся, пока он продолжает крепко прижимать меня к себе.

Мое дыхание остается прерывистым, я делаю медленные и глубокие вдохи, пытаясь заставить сердце успокоиться.

Впервые в жизни я решаю позаимствовать трюк из методички моего бывшего и вру.

Я говорю себе, что Маттео не смотрит на меня взглядом, пугающе похожим на любовь, потому что хочет поцеловать. Что его руки на моей талии не ощущаются как рай. Что его взгляд не затуманивается, а губы уж точно не приоткрываются. Что я не сгораю от желания, чтобы ко мне — впервые за все это время — прикоснулись.

Но ничего из этого не работает.

Абсолютно ничего.

Потому что мое тело меня не слушает.

Мои губы вторят его и приоткрываются. Дыхание перехватывает, и, несмотря на то, что все внутри кричит мне остановиться, я подаюсь вперед; моя грудь плотно прижимается к его. Мои руки, все еще лежащие на его мокрых плечах, змеей ползут вверх, медленно скользя по шее. В ту самую секунду, когда мой большой палец касается его челюсти, он с шипением втягивает воздух; его глаза закрываются, а с губ срывается низкий, утробный стон.

Тепло его дыхания скользит по моим приоткрытым губам. Я наклоняю голову, он склоняется ко мне. Между нами остается всего дюйм, и все, чего я хочу — это он.

Всегда только он.

— Птичка, — выдыхает он.

— Да?

— Ты...

Хруст ветки за моей спиной заставляет глаза Маттео расшириться. Он мгновенно разворачивает меня и прячет за свою спину, шепча:

— Ни звука.

Мне не нужно много времени, чтобы понять, почему он вытянулся во весь рост, почему его рука дрожит, сжимая меня мертвой хваткой. Он не хочет сделать мне больно, но его хватка причиняет боль моему запястью; однако я молчу. Я не могу издать ни звука, когда замечаю медведицу, которая неспешно бредет по другому берегу ручья в сопровождении трех медвежат.

— Разве мы не должны шуметь как можно громче? — шепчу я, судорожно вдыхая.

Он медленно качает головой, не отрывая взгляда от медведей. Затем опускается в воду, и я следую его примеру, пока вода не доходит мне до шеи. Разжав пальцы на моем запястье, он заводит руки за спину, обхватывает меня за живот и плотно прижимает к себе.

Медведи продолжают свой путь, совершенно не подозревая о нашем присутствии в ручье, и именно тогда я вижу то, что наверняка заметил Маттео — натоптанную тропу, уходящую влево.

В воде мы уязвимы; если понадобится, мы не сможем быстро двигаться. Если они пойдут по тропе, то исчезнут через минуту.

Это самые длинные шестьдесят секунд в моей жизни. Я не дышу, не смею даже попытаться, и Маттео тоже не шевелится ни на дюйм. Единственное, что говорит мне о том, что он жив и дышит — пульсирующая венка на его шее.

Страх — странная штука; он проявляется у всех по-разному. Лично я замираю и превращаюсь в камень.

В такие моменты я не чувствую ничего: ни страха, ни боли, ни удовольствия. Если что-то заставляет меня оцепенеть, я просто выключаюсь. Словно мое тело полностью отрубается.

И в этот момент я совершенно точно отключилась.

Только когда Маттео наконец с облегчением выдыхает и поворачивается ко мне, пытливо вглядываясь в мое лицо, я понимаю, что выпала из реальности.

— Нам нужно уходить, на случай если они вернутся. Я думал, это человеческая тропа.

Кивнув, я не оказываю никакого сопротивления, пока он помогает мне выбраться из воды. Я настолько не в себе, что в один момент мы вылезаем из ручья, а Маттео слегка дрожит от холода; а в следующий — я уже сижу на откинутом борту его пикапа, завернутая в полотенце, и болтаю ногами в воздухе.

Маттео стоит передо мной, накинув полотенце на плечи.

Его губы сжимаются в тонкую линию; если я когда-либо видела обеспокоенную улыбку, то это именно она.

— С возвращением.

Моргнув, я начинаю снова ощущать свое тело. Чувствовать, насколько ледяной была вода; грязь между пальцами ног; мурашки, покрывающие кожу, и, к моему удивлению, тоску в груди по этому мужчине.

Мой голос срывается:

— Это было страшно.

Он медленно кивает, не сводя с меня глаз.

— Давненько я не видел тебя такой.

Хмурюсь.

— Какой?

— Задумчивой, — подсказывает он.

— А, — я моргаю, пытаясь рассеять туман в голове. После таких моментов всегда требуется время, чтобы тучи разошлись. Как будто идешь сквозь зыбучие пески: все кажется медленным, вязким и тяжелым.

— Поехали, я отвезу нас домой, — мягко говорит Маттео.

— Хорошо.

Он делает шаг вперед, протягивая руку, чтобы помочь мне спрыгнуть с кузова. Совсем скоро мы снова оказываемся в салоне; колесо успешно вытащено из грязи, и мы едем по дороге с включенной на максимум печкой, чтобы согреть продрогшие кости.

Мы едем в тишине. Маттео то и дело пытается завязать разговор, но, несмотря на то что я вернулась в реальность, я не могу связать и двух слов, чтобы спасти свою жизнь. И он это понимает. Именно поэтому на полпути к дому его рука ложится мне на бедро ладонью вверх.

Я вкладываю в нее свою руку без колебаний и говорю себе еще одну ложь: он хочет держать меня за руку не потому, что мы почти поцеловались. Маттео делает то, что делал всегда — успокаивает меня, пока я пытаюсь вернуться в свое тело.

И только когда он кивает на пленочную камеру, лежащую между нами на консоли, и спрашивает: «Когда собираешься проявить фотографии?», я чувствую, что окончательно пришла в себя.

Мое чувство юмора, видимо, включается первым, потому что я слышу, как дразню его:

— Не терпится увидеть свои фотки без рубашки?

Он одаривает меня быстрой ухмылкой, прежде чем снова устремить взгляд на дорогу.

— Ты фоткала меня без рубашки?

Я фыркаю от смеха.

— Сложно было этого не делать, учитывая, что ты весь поход прошел полуголым.

— Решил, что должен дать тебе хороший материал для съемок.

— Потому что потрясающего пейзажа было недостаточно?

Он сводит указательный и большой пальцы вместе.

— Нужно было добавить немного изюминки.

Забравшись с ногами на сиденье, я прислоняю голову к стеклу, пытаясь устроиться поудобнее.

— Такой самодовольный, — бормочу я себе под нос.

Маттео — впервые за все время — не дает разговору угаснуть.

— Почему ты так любишь фотографию?

Пожав плечами, смотрю на камеру, которую купила себе вчера. Ту самую, которая принадлежит только мне и не несет в себе никаких плохих воспоминаний. Камеру, к которой прикасалась только я.

— Фотографии не лгут. Никто не может исказить реальность, запечатленную объективом.

Взгляд Маттео обжигает профиль как раскаленное клеймо. Сквозь густые ресницы я смотрю на него в ответ: замечаю, как дергается желвак на его скуле, прежде чем он снова сосредотачивается на дороге, крепче сжимая руль.

— Считаешь, люди искажают вещи?

Вопрос настолько выбивает меня из колеи, что я на мгновение замираю, моргая и пытаясь вспомнить, о чем мы вообще говорили.

— Люди могут лгать и перекручивать факты до тех пор, пока твои мысли не запутаются настолько, что ты перестанешь понимать, где верх, а где низ. Но фотография никогда не врет, никогда не меняется. Она запечатлевает именно то, что произошло, без всяких «если», «и» или «но», — я задумчиво смотрю на свою новую камеру. — Воспоминания могут стереться, разум может тебя обмануть, но фотографии — это навсегда.

— Тебе нравится прозрачность.

— Мне нравится честность.

Маттео переводит взгляд с меня на дорогу.

— Картер искажал твои воспоминания?

— Постоянно, — честно отвечаю я.

Маттео замолкает на мгновение; единственный звук в салоне — тихое гудение радио и шуршание шин по асфальту. Наконец он мягко спрашивает:

— Каково это было?

Сделав глубокий вдох, я смотрю на горы, обрамляющие шоссе, позволяя этому виду заземлить меня, пока я возвращаюсь мыслями к тому времени, когда была с ним.

— Утомительно. Изматывающе, если честно. Под конец я постоянно боролась, пытаясь защитить себя. Однажды — во время нашей самой крупной ссоры — я вела машину, а он сидел на пассажирском сиденье и что-то сказал. Я слово в слово повторила ему его же фразу, а он посмотрел мне прямо в глаза и заявил: «Я этого не говорил».

Я не могу удержаться от смешка, но в этом звуке нет ни капли юмора.

— Помню, как подумала тогда: вот оно. Это газлайтинг. Поскольку его ложь была слишком очевидной, он тут же перешел в наступление и начал обвинять меня, что я сказала то, чего из моих уст никогда не звучало. Но он был настолько хорош в манипуляциях, настолько искренне верил в свой собственный бред, что мои мысли спутались. Я даже не помню, из-за чего мы ругались. Помню только это омерзительное чувство, что меня газлайтят.

Пальцы Маттео сжимают руль так сильно, что костяшки белеют, а челюсти стиснуты так крепко, что я клянусь: слышу скрип его зубов.

— Я его презираю.

Яд в его голосе меня не удивляет.

— Я тоже, — грустно бормочу я. Смотря на Маттео, на ярость, пульсирующую в нем, я почему-то выпаливаю: — Почему у тебя никогда не было девушки?

От этого вопроса его гнев испаряется, мгновенно сменяясь шоком. Он бросает на меня лукавую ухмылку.

— Ты давно берегла этот вопрос, Птичка?

Да.

— Нет, — фыркаю я.

По его взгляду кристально ясно: он мне не верит, но и не уличает во лжи. Он просто пожимает плечами и говорит:

— Я не встречал никого, с кем видел бы себя в долгосрочной перспективе.

Мои брови ползут на лоб.

— Вообще никогда?

Эмоция, мелькнувшая в его взгляде, заставляет мое сердце замереть. Я не могу ее расшифровать, не могу понять, что это, но она перехватывает дыхание и бьет под дых; словно где-то в глубине моей души скрывается ответ.

Голос Маттео падает на октаву:

— Никого из тех, кто мог бы стать моим, — он облизывает пересохшие губы, заставляя себя отвести от меня взгляд и снова уставиться на дорогу. — Честно говоря, если любовь хоть немного похожа на то, что было у моих родителей, то мне она не нужна.

— Твои родители бессердечные ублюдки.

— Это точно, — хмыкает он.

Повернувшись к нему, пытаюсь оценить его реакцию.

— Ты же понимаешь, что то, что было между ними... это взаимовыгода, а не любовь, да? — склонив голову, я жду хоть какого-то знака, что мои слова пробили его броню. — Если честно, я вообще сомневаюсь, что у них есть сердце, способное кого-то любить.

На его скуле дергается желвак.

— Перегнула палку? — осторожно спрашиваю я.

Покачав головой, он кладет ладонь мне на колено и мягко сжимает. От этого прикосновения по ноге рассыпаются искры тепла.

— Не перегнула, Птичка. Ты даже не представляешь насколько.

Он не убирает руку с моей ноги.

Мое сердце колотится.

Это просто рука, напоминаю я себе. Просто рука.

Но это ведь не просто рука, правда? Это Маттео. Мой Маттео.

Облизываю внезапно пересохшие губы.

— Ну, раз так, то надеюсь, эти ублюдки сгорят в аду за то, что они с тобой сделали.

— Они ничего со мной не сделали.

— Вот именно.

Мне в голову приходит мысль, которой я отчаянно хочу поделиться, но мне требуется время, чтобы набраться смелости. Маттео, должно быть, чувствует это, потому что снова сжимает мое колено.

— Выкладывай.

— Ты слишком хорошо меня читаешь.

— Недостаточно хорошо.

— Поверь мне, более чем достаточно, — поддразниваю я. Со вздохом решаюсь сказать все как есть. — Как ты их отпустил? Как ты просто... перестал с ними общаться и пытаться поддерживать отношения?

— Легко отпустить то, чего у тебя никогда не было.

Мое сердце трескается пополам, а затем рассыпается в пыль от его пугающего откровения.

— Если ты спрашиваешь из-за своей мамы... Представляю, как это тяжело, правда очень тяжело. Потому что у тебя было то, о чем я мог только мечтать. У тебя была мама, которая любила тебя, проводила с тобой время и заботилась о тебе. А мне приходилось умолять свою не забывать меня кормить.

Глаза начинает щипать от подступающих слез.

— Если ты хочешь ее отпустить, это будет тяжело, Ви. Я не буду приукрашивать. Мне до сих пор порой тяжело, когда возникает порыв позвонить матери или отцу. Но это всего лишь порыв — природный инстинкт быть ближе к тем, кто дал тебе жизнь. Но иногда люди, давшие тебе жизнь — это настоящие монстры.

Сделав выравнивающий вдох, я кладу ладонь поверх его руки и сжимаю ее; мне плевать, перехожу ли я черту, переплетая свои пальцы с его.

— Ты заслуживал гораздо большего, — признаюсь я дрожащим голосом.

Маттео пожимает плечами, словно в этом нет ничего особенного. Словно иметь родителей, которые всем своим видом показывали, что ты им не нужен — это сущий пустяк.

— У меня была твоя семья. Они классные.

— Иногда.

Его зеленые глаза мечутся между мной и шоссе.

— Ты готова рассказать мне, что происходит?

— Нет.

— А когда-нибудь расскажешь?

Откинув голову на подголовник, я наблюдаю за ним; мой взгляд скользит по его точеным чертам. По его четко очерченной челюсти, легкому искривлению носа после перелома, диким кудрям, высохшим после воды.

Смогу ли я когда-нибудь ему рассказать, спрашиваю я себя.

— Может быть, — честно шепчу я. — Хотя, учитывая мой послужной список, любой, кому я рассказываю, либо не верит мне, либо исчезает из моей жизни.

Я бы очень хотела, и какая-то часть меня рвется это сделать, но другая — бóльшая часть моего сердца — скована ужасом.

Страхом, что история повторится.

— Может быть, когда-нибудь, — наконец решаю я.

Он кивает, все еще держа меня за руку.

— Я буду здесь, и я буду ждать этого дня, — он делает паузу. — И знаешь что, Птичка?

— Что?

— Я всегда буду тебе верить.

Вот это-то меня и пугает.