Бандитки из книжного клуба

Белла: Прикрепленное фото

Синди: КАКИЕ ЖЕ ОНИ МИЛЫЕ

Лайла: Эмми утешает Бэмби во время грозы

Лайла: Я сейчас расплачусь от умиления

Айви: Ничего милее в жизни не видела. Бедняжка Бэмби!

Айви: Буря просто БЕШЕНАЯ, совсем не удивлена, что она боится. Я и сама на нервах

Пылинка?

Сердце бешено колотится, ладони становятся липкими, пока я помешиваю пасту. Шумящая на втором этаже вода ничуть не успокаивает роящиеся в голове мысли. Разум прекрасно осознает, ради чего он наклонялся, и никак не хочет униматься.

Маттео собирался...

Я мотаю головой, отгоняя непрошеные мысли. Бред какой-то, Маттео никогда бы меня не поцеловал. Хотя сам предложил приготовить любимую пасту... И все же нет. Обычная вежливость — вовсе не повод ждать поцелуя, особенно от парня, с которым выросла плечом к плечу. Может, сквозняком и правда занесло какую-то соринку, и у меня в волосах запуталась пушинка.

Пытаясь отвлечься, я принимаюсь искать свечи: перерываю шкафчики сверху донизу, но так ничего и не нахожу. Перебираю в голове места, где они могут лежать, пока из груди не вырывается нервный смешок.

Что за глупость. Откуда у брата и Маттео свечи? Единственные, что вообще видела в этой квартире, — сине-белые, которые Маттео купил и поставил у меня в комнате исключительно для красоты.

Я кошусь на закипающую кастрюлю и решаю, что успею сбегать наверх. Меньше всего хочется шарить по квартире в полной темноте, если вдруг вырубят свет.

Я поднимаюсь по лестнице, поворачиваю направо и сворачиваю в коридор ровно в тот момент, когда дверь ванной распахивается и оттуда выходит Маттео — в одном лишь полотенце на бедрах.

Я замираю как вкопанная, не в силах оторвать взгляд от обнаженного бронзового торса, блестящего от капель воды.

За столько лет приходилось видеть Маттео в самых разных степенях оголения — да и как иначе: парни постоянно скидывают футболки, а сам он в детстве проводил у нас дома больше времени, чем у себя.

Но сейчас... все иначе.

Может, дело в той самой мнимой пушинке в волосах, или в том, как он обнял меня во время бури, а может — во всем, что сделал за последние недели: превратил спальню в уютное убежище, купил форму для бега, новый телефон, готовил любимые блюда, варил кофе... Но, пока я стою в коридоре и смотрю на него, внизу живота разливается жар, а все существо охватывает непреодолимое, вспыхнувшее желание.

— Решила спалить мне квартиру?

Услышав смешинки в голосе, я резко поднимаю взгляд от его полуобнаженного тела и встречаюсь с темно-зелеными глазами, в которых пляшут озорные черти.

— Свечи, — выпаливаю я, когда мозг неожиданно отказывается связывать слова в предложения.

А под полотенцем-то он голый, весьма некстати подсказывает разум.

Словно прочитав мои мысли, он едва заметно ухмыляется. Отступив, Маттео делает приглашающий жест рукой в сторону спальни.

С трудом я заставляю подкосившиеся ватные ноги шагать дальше. Сгребаю свечи в комнате и на всех парах несусь вниз по лестнице под раскатистый смех Маттео, доносящийся вслед.

Что, черт возьми, вообще происходит?

Спустя десять минут все же удается взять себя в руки — и тело, и эмоции, — ровно к тому моменту, когда на кухню входит Маттео. От него так упоительно пахнет лосьоном после бритья, что я невольно делаю два глубоких вдоха подряд.

— Смотрю, кухня все еще цела.

— Я же говорила, что не настолько уж безнадежна, — перехватив его выразительный взгляд, я расплываюсь в улыбке и добавляю: — Больше не безнадежна.

Маттео хозяйничает на кухне легко и привычно: достает сливки, пармезан, лук, чили и паприку. Набравшись терпения, мягко и неспешно объясняет мне каждый шаг. Какой огонь выставить для тушения, сколько влить масла и бросить кусочков сливочного, когда пассеровать лук, сколько выложить томатной пасты и как постепенно раскрывать аромат специй.

Кроме отца, никто и никогда не объяснял что-либо с таким безграничным терпением и теплотой. Калеб вечно чересчур опекал меня — проще было замотать в пузырчатую пленку, чем чему-то научить.

Так непривычно и приятно.

Картер бы даже пытаться не стал. Он поднимал руки к небу и закатывал истерику, как капризный ребенок, стоило только завалить вопросами, а потом просто прогонял с дороги и делал все сам.

Маттео не спрашивает, где я набила руку, и слава богу. Иначе пришлось бы признаться, что за два года жизни с Картером тот готовил от силы раз пять — хватит пальцев одной руки. В остальное время кухня лежала исключительно на моих плечах. Со временем даже искренне полюбила готовить, пусть получалось и довольно посредственно, но все рухнуло, когда его отношение ко мне и сам характер изменились в один миг.

Внезапно дозволялось стряпать только то, что по вкусу ему, невзирая на собственные желания. Вместо совместных походов за продуктами начались ядовитые смешки и закатывание глаз, стоило попросить его съездить в магазин, когда зашивалась на работе.

Был период длиной в два месяца, когда я пахала с семи утра до девяти вечера, а он и пальцем не пошевелил. Два месяца четырнадцатичасовых рабочих дней, но я все равно в одиночку готовила, убирала, стирала, мыла посуду и выносила мусор.

Вот чем стала моя жизнь.

Каторжным трудом на всех фронтах.

Я в одиночку тащила на себе груз его эмоциональных проблем, которые беззастенчиво на меня сваливал. Покорно тянула быт, хотя ощущала себя так, словно вкалываю на двух работах. Не говоря уже о том, что и все отношения держались исключительно на моих плечах.

И как же я жалею, что не заехала ему по роже, застукав с Фелисити.

Единственное, о чем я жалею. Об этом — и о том, что не бросила Картера в самый первый раз, когда он рассмеялся мне в лицо, сделав больно.

Опять же, я человек ни разу не жестокий, но когда кто-то выезжает на твоей шее, ни во что не ставит и методично уничтожает день за днем на протяжении двух лет, внутри закипает столько обиды и злости, что в итоге мечтать дать мерзавцу оплеуху становится вполне естественно.

В ту самую секунду, когда увидела его в постели с Фелисити, я дала себе обет: больше никому и никогда не позволю так с собой обращаться.

Успокаивающий голос Маттео выдергивает из омута паршивых воспоминаний.

— Тебе кто-нибудь показывал, как проще всего проверить готовность пасты?

— Нет?

— Это вопрос или утверждение, Птичка?

— Смотря как именно ты собираешься ее проверять.

Ухмыляясь, Маттео подается вперед и зачерпывает ложкой макаронину. И не успеваю я глазом моргнуть, как разворачивается и швыряет ее в стену. По кухне разносится мокрый шлепок, а с моих губ срывается ошарашенный вздох.

— Ты что творишь?!

Маттео склоняет голову набок, наблюдая, как паста медленно сползает по стене вниз.

— Блин, похоже, фокус работает только со спагетти.

Я сгибаюсь пополам от смеха — громкого, раскатистого, неудержимого.

— Боже! — выдавливаю я сквозь хохот. — Ты ведь не всерьез?!

Пока я стою скрючившись, что-то мокрое и липкое шлепается прямо на спину. Ахнув, я выпрямляюсь и вижу Маттео с пастой в руке.

— Ты что...

Еще одна макаронина врезается прямо в лоб.

Глаза комично округляются, а затем я угрожающе шиплю:

— Ну все, тебе конец.

Маттео пытается дать деру. Схватив миску и ложку, я вываливаю туда чуть ли не всю кастрюлю и устремляюсь в погоню. Его босые пятки громко задевают ступени; стоит выскочить из-за угла, как приходится отшатнуться: очередное макаронное изделие прилетает ровно в грудь.

Бархатный смех Маттео творит с нутром что-то невероятное, заставляя кровь закипать, так что остается лишь визжать от восторга и мчаться следом. Зачерпнув целую горсть, я замахиваюсь и на самой верхней ступени запускаю пастой прямо в него.

Ригатони эффектно разлетаются по его груди и лицу.

Смех звучит уже почти истерически. Но когда в глазах Маттео вспыхивает неподдельный азарт, хохот моментально перерастает в душераздирающий визг: я резко разворачиваюсь и несусь в спальню, лишь на бегу вспоминая, что замка-то на двери нет.

— Ну уж нет, от меня не сбежишь, — рычит он за спиной.

Пальцы касаются моей талии, и в панике я разворачиваюсь, выплескивая на Маттео всю миску целиком. Ригатони водопадом сыплются по телу, но, несмотря на минутное замешательство, он и не думает останавливаться.

Маттео подхватывает меня мускулистыми руками за талию и увлекает на пол; паста, только что липнувшая к его груди, теперь осыпает меня. Он успевает выбросить руку вперед, смягчая падение, а в следующее мгновение уже ловко запускает пальцы мне под худи и начинает нещадно щекотать.

Вот тут я захожусь криком уже всерьез.

— Нет! — извиваясь, я отчаянно пытаюсь вырваться из хватки. — А-а-а! Прекрати!

Отпрянув, Маттео упирается руками по обе стороны от моей головы и нависает сверху, сияя ослепительной, упоительной улыбкой.

Секунду назад я смотрела на него снизу вверх, грудные клетки тяжело вздымались, а улыбки откликались зеркальным отражением, — и вдруг свет гаснет, погружая нас в непроглядную тьму.

Судорожно вздохнув, я инстинктивно вытягиваю руки и вцепляюсь в его толстовку.

— Все в порядке, просто непогода, — шепчет Маттео, теплым дыханием обжигая мои губы.

Жар его тела согревает, и я, повинуясь эгоистичному порыву, притягиваю Маттео еще ближе за ткань худи. Дыхание становится все более частым, тяжелеет, а Маттео медленно опускается ниже, пока груди не соприкасаются.

Требуется нечеловеческая сила воли, чтобы не изогнуться и не застонать. Каждый нерв в теле пылает, а в ушах оглушительно стучит кровь.

Никогда еще я не желала так сильно поцеловать кого-то, как его.

Желание настолько непреодолимо, что я запрокидываю голову и шепчу:

— Маттео?..

И ровно в этот миг свет мигает и загорается вновь, заставая Маттео в сантиметре от моих губ. Он тяжело, с ощутимым сглотком, переводит дыхание и спрашивает низким, огрубевшим голосом:

— Думал, ты терпеть не можешь называть меня по имени.

— Все меняется, — едва слышно выдыхаю я.

По квартире гулом проносится шум, снаружи грохочет очередной оглушительный раскат грома, и свет, снова моргнув, окончательно гаснет.

— Патрик оказался прав. Резервный генератор не выдержал.

— Какая жалость, — шепчу я в темноту, сжимая в кулаке ткань его толстовки.

Почему же Маттео меня не целует?

Эта мысль мгновенно отрезвляет.

Заставив себя разжать пальцы, я пытаюсь выбраться.

— Уже поздно, пора...

— Не надо.

Я замираю, пораженная отчаянной мольбой в его голосе.

— Чего не надо?

— Не отталкивай меня. Только не снова.

На меня будто ушат ледяной воды выливают. Маттео намекает на тот год, когда уехал в колледж, но я все равно тихо отзываюсь:

— Не понимаю, о чем ты.

— Прекрасно понимаешь, — протягивает он. — Ну да ладно, давай сделаем вид, будто у тебя внезапно случилась амнезия, — Маттео тяжело вздыхает и опускает лоб на мой. Я зажмуриваюсь, впитывая каждой клеточкой его присутствие, прикосновение кожи, накрывающее меня волной тепла.

— Хотя бы поешь, а? — просит он, и в голосе звучит такая незащищенность, что я просто не в силах ответить отказом.

— Хорошо.

— Вот и отлично, — выдыхает он.

Тепло тела исчезает, и по спине тут же змейкой пробегает морозная дрожь сожаления. Хватает хотя бы ума не закричать вслед с просьбой вернуться.

Шершавая теплая ладонь находит мою руку: Маттео помогает подняться и осторожно ведет обратно на кухню. И хотя я не вижу ничего дальше собственного носа, Маттео уверенно шагает по коридору и лестнице, словно надеты очки ночного видения.

— Слава богу, мы успели доварить еду до отключения света. Я голоден как волк.

Цепляясь за безопасную тему, чтобы хоть немного перевести дух, я охотно возвращаюсь к привычному тону.

— Похоже, те свечи, что ты купил, все-таки пригодятся.

Между нами возобновляется знакомый, привычный диалог, но все совсем иначе. В воздухе висит незримое электричество, которое никак не желает рассеиваться, и тоска, которую больше не получится игнорировать.

Пока Маттео при свете фонарика на телефоне раскладывает пасту по двум глубоким тарелкам, а я расставляю зажженные свечи вокруг журнального столика, пронзает внезапная, оглушительная мысль: это ведь был первый раз, когда мужчина нависал в полной темноте, а у меня не началась паническая атака.