Бандитки из книжного клуба

Белла: Простите, он что...

Белла: Облизал ее???

Синди: Он заявляет права

Белла: А как нормальный оборотень это сделать не мог???

Лайла: Вообще-то для них это норма

Белла: Как по мне, чересчур слюняво

Синди добавила Валенти в чат

Синди: Пока наша прекрасная дива не обзавелась собственным телефоном, добро пожаловать в чат, Валенти!

Синди: Сразу предупреждаю: тут обсуждаются сверхсекретные девичьи дела, и читать переписку разрешено ТОЛЬКО Айви

Валенти: АХАХА, он прям закатил глаза, передавая мне телефон

Валенти: Но ты права

Валенти: Я заинтригована

Лайла: УРА

Лайла: Она обращается в веру

Я вваливаюсь в дверь, кровь радостно гудит, а вино, которое Синди весь вечер вливала в меня без остановки, плещется внизу живота.

— Господи, сколько же вы с Синди выпили?

— Возможно, чуточку перебрали, — отзываюсь я, выпрямляясь, ведь от вопроса Маттео хочется напустить на себя хотя бы видимость трезвости.

Входная дверь захлопывается, а Маттео пересекает кухню, направляясь прямиком к аптечке.

— Синди говорит, те две девчонки вообще не пьют, вот и пришлось отдуваться за них, — я тяжело вздыхаю, привалившись к кухонному островку после внезапного приступа икоты, а затем многозначительно тычу пальцем в потолок. — Как по мне, безупречная женская математика.

— Женская математика?

— Ага, когда логика понятна только девчонкам.

— Принято к сведению, — тянет он, придвигая таблетку обезболивающего вместе с бутылкой воды. — Пей.

— Так точно, сэр. Все что угодно, мой повелитель, — я шутливо отдаю честь, оттолкнувшись от столешницы.

Глаза Маттео опасно блестят.

— Охренеть, так ты тащишься от всяких ролевых штучек, да? — вино окончательно развязало язык, и, проглотив таблетку, я не в силах держать внезапное озарение при себе.

Вода, которую Маттео как раз отпил из бутылки, фонтаном разлетается по кухонному полу.

Затуманенному алкоголем мозгу зрелище кажется уморительнее некуда. Я сгибаюсь пополам от хохота, вытирая выступающие на глазах слезы, пока сцена раз за разом прокручивается в памяти.

— Синди тебя еще и накачала чем-то? — рявкает Маттео.

— Она просто во все стороны брызнула! — я тычу пальцем в его ошарашенное лицо, и, хотя от смеха икота лишь усиливается, остановиться не выходит, даже когда мышцы живота начинает сводить спазмом.

Звонок телефона Маттео вплетается в истеричный хохот; однако стоит поднести светящийся экран к моему лицу, как веселье мгновенно обрывается. Отступает даже икота — имя на дисплее отпугивает ее без следа.

Серена Эллингтон.

— Тебе нужно с ней поговорить, хватит игнорировать звонки, — будничным тоном заявляет он. — Да и мне уже не по себе постоянно врать.

Я зажмуриваюсь — голова идет кругом.

Пожалуй, самый подходящий момент для разговора. Может, благодаря Синди я напилась до такой степени, что наутро даже не вспомню ни единого материнского слова.

Со вздохом я забираю мобильный. И даже электрический разряд, что неизменно прошивает тело от случайного соприкосновения с его кожей, не приносит облегчения.

Ты справишься, Айви.

И все же, сжимая телефон в ладони, я понимаю: сил заставить большой палец провести по экрану и принять вызов просто нет.

Звонок обрывается.

Маттео тяжело вздыхает.

— Почему ты ее игнорируешь? Птичка, что происходит? Что-то случилось?

Я поднимаю взгляд — его лицо расплывается перед глазами, покачиваясь из стороны в сторону.

Стоп, это он качается или я?

— Птичка? — хмурится он.

Телефон разрывается вновь.

От резкого звука в сочетании с именем на экране я вскрикиваю. Рука инстинктивно дергается вверх, телефон по инерции вылетает из пальцев, однако Маттео успевает его перехватить.

— Вообще-то в таком состоянии вам лучше не общаться... — выдыхает он.

— Пошла она! Я не слабачка и смогу дать отпор!

Я вырываю трубку из его рук, не обращая внимания на потрясенный внезапной вспышкой взгляд. Вино окончательно берет верх: на чистом градусе «жидкой смелости» я жму на кнопку ответа.

Высоко вздернув подбородок, сухо бросаю:

— Мама.

От такого тона брови Маттео сходятся на переносице, вот только разглядеть скрытую глубоко внутри тайну не под силу. Ее годами не замечал никто.

Да и ему об этом знать ни к чему.

Резко развернувшись, я стремительно пересекаю гостиную и выскакиваю на балкон. В лицо ударяет прохладный ночной ветер; хлесткие порывы слегка отрезвляют, пока на том конце провода тяжело вздыхает мать.

— Наконец-то! Айви, я уже несколько недель пытаюсь до тебя дозвониться!

Знаю, проносится в голове.

— Что еще за слухи о вашем с Картером расставании? У тебя все хорошо?

От неподдельной тревоги в ее голосе я сперва фыркаю, а затем и вовсе срываюсь на истеричный, недоверчивый смех. Она что, серьезно?

— Как интересно. Похоже, разрыв волнует тебя куда сильнее, чем то, что действительно имеет значение.

Мать снова вздыхает, однако в звуке нет ни капли облегчения — он кажется тяжелее, будто легкие до краев наполнились возмущением. Уж мне ли не знать, каково слышать признания в любви от того, кто на самом деле просто мечтает, чтобы ты заткнулась.

— Ты все никак не оставишь эту тему?

От ее деловитого тона отвисает челюсть. Кое-как собравшись с духом, я возмущенно выпаливаю:

— Не оставлю тему?!

— Именно, Айви. Это уже начинает утомлять.

— Тебя-то? — насмешливо переспрашиваю я. — А теперь представь, каково мне, мама.

— Прошу, Айви, я хочу вернуть свою маленькую девочку. Прекращай этот абсурд.

Я стискиваю зубы, пытаясь проглотить едкий ответ. Кое-как взяв эмоции под контроль, спокойно интересуюсь:

— Зачем ты звонишь?

— Хотела узнать, все ли в порядке.

Она произносит это так, словно речь идет о самой прописной истине на свете. Неужели мать всегда была настолько жестокой? Всегда была напрочь лишена хоть капли сострадания и способности взглянуть на себя со стороны?

— Ты прекрасно знаешь, что ни хрена не в порядке.

Накрывает тишина, нарушаемая лишь приглушенным гулом суетливого делового центра Денвера далеко внизу.

— Раз уж ты и дальше намерена изливать столько ненависти из-за случившегося, придется поговорить как взрослым людям.

Я судорожно зажмуриваюсь. Пронизывающая до самых костей усталость вновь расползается по телу.

— О чем тут говорить, мам? Я рассказала, что произошло. Ты же, судя по всему, просто отказываешься принимать правду.

— Правду? — рявкает она в трубку. От неожиданности я резко распахиваю глаза. — Хватит, Айви. Это уже переходит все границы. Я проявляла безграничное терпение в ожидании, пока ты возьмешься за ум, но теперь совершенно ясно: ты окончательно из него выжила.

Ярость вскипает внутри, точно свернувшаяся кольцами змея, готовая жалить в ответ на каждый выпад.

— В этой ситуации чудовище вовсе не я. И больной рассудок тоже не у меня!

В ее усталом вздохе сквозит гнетущая тревога.

— Прости, Айви, но все зашло слишком далеко. Я решила поговорить с...

— Только посмей, — цежу я сквозь стиснутые зубы, вкладывая яд в каждый слог.

— Скрывать подобное уже просто неприемлемо.

— В каком смысле?

— Ты ходишь и разносишь...

— Разношу что, мама? Правду? И, к твоему сведению, я поделилась этим не с таким уж большим количеством людей, — несмотря на клокочущую в венах обжигающую ярость, перед глазами все расплывается. Как бы хотелось, чтобы это был лишь хмельной дурман, но действие вина давным-давно выветрилось. — Почему бы тебе просто не высказать все прямо? Хватит ходить вокруг да около, произнеси вслух то, на что намекаешь долгими месяцами.

— Понимаешь, Айви, это крайне серьезные обвинения.

— Я знаю, — отзываюсь я, тратя оставшиеся силы на то, чтобы не сорваться на крик. — Случившееся — действительно серьезно.

Ее голос падает до пронзительного шепота.

— Это может сломать ему жизнь, Айви. Лишить карьеры и будущего.

Брошенные едва слышно слова бьют наотмашь — с такой силой, будто мать прокричала их в рупор. Ярость мгновенно уступает место тошноте. Навернувшиеся слезы застилают взгляд настолько, что великолепный городской горизонт окончательно тонет во мраке.

Срывающимся голосом я выдавливаю:

— А как же моя жизнь? Как быть с тем, что пережитое сотворило со мной, с тем, какие чудовищные последствия это повлекло для собственной жизни? — подавить жалкий всхлип не удается. — А как насчет того, что он меня уничтожил, мама? Как насчет того, что сотворил? Он должен сидеть за решеткой за те мерзкие, омерзительные...

— Довольно, Айви! Ничего этого не было! — срывается она на крик.

Весь кислород разом испаряется из легких. Я отшатываюсь, судорожно вцепляясь в перила, лишь бы устоять на ногах от хлесткого удара ее слов. Будто материализовалась прямо передо мной и наотмашь влепила пощечину.

Вот только ее здесь нет; а будь рядом — возможно, наконец замолчала бы. Возможно, разглядела бы ту глубокую рану, что только что нанесла, заметила бы причиненную ею невыносимую боль, поняла бы, что окончательно меня ломает.

Но ее здесь нет.

И я начинаю с ужасом осознавать: даже будь мама рядом, ей было бы плевать.

— Твой воспаленный разум выдумал крайне мрачную и пугающую историю, и, полагаю, стоит обратиться к специалисту, чтобы выяснить причину подобных фантазий.

Я беспомощно открываю и закрываю рот, и проходит мучительно много времени, прежде чем возвращается голос.

— Считаешь, это мне нужна помощь? — удается прохрипеть.

— Да, Айви, то, что ты все это выдумала, — неправильно.

— Я ничего не выдумывала.

— Перестань лгать. Это же бред собачий.

Все замирает, и я вместе с миром.

Слезы, сердцебиение, дыхание — все останавливается.

Время тоже делает тяжелую, весомую паузу, будто желая убедиться: она действительно это произнесла.

— Ты не веришь? — спрашиваю я голосом маленького ребенка.

Мать колеблется, словно чувствуя всю чудовищность того, что собирается совершить, но все равно решает добить кувалдой и сухо бросает:

— Нет.

Жизнь возвращается вместе с этим единственным словом.

Только уже совсем не такой, как прежде.

После крошечного слога уже ничто не станет прежним.

Я возвращаюсь к реальности не собой, а бездушным зомби: внутри все выгорело, душа давно испарилась, и лишь пустая оболочка вынуждена продолжать брести сквозь жалкое подобие жизни.

— Почему? — слышу я собственный вопрос.

— Почему что?

— Почему не веришь?

— Все слишком запутано, Айви. Мне не понять, как можно было вдруг, ни с того ни с сего, вспомнить такое спустя столько времени. Люди подобное не забывают.

Я зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от всего мира, и в миллионный раз повторяю:

— Я же объясняла. Любой психолог подтвердит, что такое случается, мам.

— Зачем ты это делаешь?

— Говорю правду?

— Изрыгаешь ложь! — срывается она на крик, растеряв последние крошки самообладания.

От этих слов меня передергивает.

— Лгунья не я, а он! — она не видит охватившей меня презрительной гримасы, абсолютного отвращения. — Он — мерзкая тварь, и я хочу, чтобы он сдох! — кричу я, вкладывая в каждое слово всю накопившуюся злость и боль.

Мать шумно ахает.

— Довольно. Я больше не намерена продолжать разговор. С меня хватит выслушивать бред. Тебе нужна помощь, Айви.

— Помощь нужна вовсе не мне. Он болен, и я хотела бы, чтобы ты наконец опомнилась и встала на мою защиту, как та мама из детства.

— Видимо, память тебе изменяет, так что, пожалуй, я тоже.

От ее жестоких слов на ресницах повисают и тут же срываются слезы; налетевший ветер растрепывает волосы в разные стороны, а погода бесится под стать сумасшедшему сердцебиению.

— Либо ты берешься за ум, становишься матерью и поддерживаешь меня, либо мы больше никогда не разговариваем.

Затаив дыхание, я жду. Жду, пока она выберет меня, жду, пока предпочтет мерзавца собственной дочери, жду извинений за всю ту жестокость, что она на меня обрушила.

Жду, жду и жду.

Но, судя по всему, я скорее умру, не выдохнув.

— Прости, Айви, но я тебе не верю.

Дрожащими пальцами я нахожу в себе силы отстоять то, что от меня осталось.

— Тогда для меня ты умерла, — шепчу я и сбрасываю вызов.

Стоит звонку оборваться, как груз пережитого рушится неподъемной лавиной. Ноги подкашиваются, тело оседает на пол, и прежде чем успеваю хоть капельку взять себя в руки, как из груди вырывается жуткий, потрясенный всхлип.

Тошнота подкатывает к горлу вместе с такой невыносимой, бесконечной болью, что ее тяжесть утягивает на дно. Мамины слова превращаются в тяжелые булыжники, привязанные к лодыжкам, — в окончательный приговор. Меня затягивает в пучину океана, и я боюсь, что уже никогда не вынырну на поверхность, чтобы сделать вдох.

Звук открывающейся за спиной балконной двери не в силах вырвать меня из пучины отчаяния. Ничто не способно заглушить звон в ушах. Ничто и никогда не сможет стереть из памяти эти семь проклятых слов.

Они застряли в голове.

Замкнулись в бесконечный цикл.

Прости, Айви, но я тебе не верю.

Последняя искра в сердце, что еще билась, цепляясь за жизнь всеми силами, гаснет — и для этого понадобилось всего семь слов.

— Птичка? Что случилось?

В голосе Маттео слышится искреннее беспокойство. Кажется, ему больно видеть меня в таком состоянии. Но я не могу рассказать. Никому не могу.

Потому что вот к чему это приводит.

Даже собственная мать, которая, как мне казалось, должна защищать вечно, не верит. Предполагаемая лучшая подруга и партнер предали меня.

Не верит никто.

Те крошечные шажки, что я сделала к тому, чтобы почувствовать себя собой, рассыпаются на ветру.

Маттео внезапно оказывается рядом, садится на балконную плитку и крепко обнимает меня, укутывая в кокон из рук. Он нежно гладит меня по волосам, шепчет успокаивающие слова, но это уже не исправить. Даже если бы мать перезвонила и извинилась, это бы ничего не изменило. Она не в силах взять слова назад, а я, кажется, никогда не смогу ее простить.

Да и не должна.

— Все хорошо, Птичка. Я держу тебя. Просто дыши.

Но не держит. Он обнимает лишь пустую оболочку той, кем я когда-то была, и Маттео ни за что не понять — до тех пор, пока я, захлебываясь слезами, не выплевываю в лицо:

— Она только что оборвала мне крылья.