В храме чувствовалась прохлада. Слабый свет исходил от маленьких окон и пламени свечей. Стены были украшены резьбой с мандалами и другими символами, которых я не знал, а также несколькими стихами на языке, который не показался мне тайским.

Просьба о помощи была услышана. Монах пригласил меня внутрь. Шаг за шагом путь привел к глубине храма, где стояла статуя Будды в позе цветка лотоса – ноги скрещены, каждая ступня лежит на противоположном бедре, не касаясь земли. Эту идеальную позу я уже наблюдал много раз до этого, на десятках других статуй по всей Азии. Одна рука – приподнята. Ладонь обращена к посетителям, большой и указательный пальцы соединены в круг. Другая спокойно лежит на коленях. Мой взгляд упал на полуприкрытые глаза. Возникло странное ощущение безопасности. Как будто перед тобой лицо, понявшее нечто глубоко истинное о жизни. И теперь в нем нет ни страха, ни тревоги. Монах сложил ладони у груди и склонил голову. Не зная, как правильно поступить, после некоторых колебаний я повторил жест.

Мы прошли через боковую дверь, расположенную рядом со статуей, и оказались в ухоженном внутреннем саду. Из фонтана в центре доносился мягкий, успокаивающий звук текущей воды. По периметру стояли квадратные деревянные столики. Монах выбрал один и сел. Я последовал его примеру, устроившись на неудобной деревянной табуретке. Пытался найти правильное положение, но безуспешно. Монах наблюдал за мной с легкой улыбкой. Я представился, но после этого не знал, что сказать.

Как только я остановился, ум опять начал метаться, несмотря на мирную, расслабляющую атмосферу. Снова нахлынули тревога, растерянность, страх. Постоянное чувство неловкости, будто собственное тело – неудобная одежда. Будто сама жизнь – сцена, с которой хочется уйти.

Возраст монаха мне не удалось определить. Ему могло быть и тридцать пять, и пятьдесят. Мы сидели рядом, молча наблюдая за садом и фонтаном. Я чувствовал легкое смущение: почему он ничего не говорит? Только годы спустя я понял – в этом тоже суть буддизма. За исключением некоторых направлений, созданных специально для того, чтобы очаровать западного человека, буддизм не бежит за тобой, не пытается понравиться, не стремится убедить. Он не ищет. Его находят. И чаще всего это происходит именно тогда, когда чувствуешь себя потерянным, так, как это произошло со мной. Когда человек переживает внутренний кризис и мечется в поисках ответов, которые невозможно найти в изматывающей гонке продуктивности и эффективности современного мира. Ответов на вопросы о смысле жизни, страдания, счастья, о нашем месте в этом мире. И о том, зачем каждое утро снова вставать с постели, чтобы идти навстречу новому дню, полному шума и проблем.

– Прости, что прервал тебя, – сказал я спустя некоторое время, пытаясь заполнить тишину, к которой не был привычен. – Ты ведь делал уборку…

Монах ответил спокойной, почти незаметной улыбкой.

– Лучше скажи… что привело тебя сюда?

Я пожал плечами, опустил голову и начал теребить пальцы.

– Значит… – начал было, но не договорил.

Снова повисло молчание. Монах держал себя абсолютно спокойно. Мое состояние было прямо противоположным.

– Что привело тебя сюда? – повторил он глубоким, ровным голосом, глядя мне прямо в глаза. В этих глазах я увидел доброту, чистоту и полное внимание. Им можно было доверять.

Я начал говорить. Сначала неуверенно, потом – без колебаний. Рассказал о себе, о том, кем был, чем занимался, что случилось. О годах странствий, о поиске идеальной работы и своего места в мире. О счастье, которое наконец-то удалось найти. О болезни, которая пришла внезапно. О странном чувстве – будто больше не являешься собой. Мысли, бывало, выходили из-под контроля, терзали, пугали до предела. Я признался, что весь этот ментальный хаос заставлял сомневаться даже в том, что раньше казалось неоспоримым. Я был потерян. Полностью.

Он молчал. Казалось, подбирал точные слова. Я ждал, затаив дыхание. Ни солнце в чистом небе, ни приятный звук фонтана не могли унять внутреннюю бурю. В голове словно бушевал необъезженный жеребец.

– Что ты об этом думаешь? – спросил я нетерпеливо.

Он помолчал еще немного.

– Могу рассказать тебе одну историю? – наконец произнес.

– Конечно, – ответил я. Его спокойная вежливость казалась бесценной.

– Давным-давно на территории современного Непала один из местных правителей получил пророчество от брахмана. Тот сказал: однажды у тебя родится сын. Единственный. И он станет либо великим воином, либо великим духовным учителем. Реакция правителя была крайне отрицательной, ведь его род был родом воинов. Мысль о том, что сын станет духовным учителем, казалась ему настоящей угрозой. Самой страшной, какую только можно было представить.

Пока я пытался понять, какое отношение эта история имеет к тому, что только что рассказал, монах остановил взгляд на травинках у наших ног.

– Через двенадцать лет королева забеременела. Ей приснился сон, в котором белый слон протянул ей хоботом цветок лотоса, затем лег рядом и растворился в ее теле. Для брахманов это стало подтверждением – ребенок станет великим духовным учителем. Когда отец узнал об этом, то сильно обеспокоился и принял решение: заточить единственного наследника во дворце. Создать для него реальность, наполненную комфортом, безопасностью, удовольствиями и роскошью. Дать все, чего только может пожелать человек. Лишь бы сын не покинул королевство и не ступил на путь духовности.

Монах сделал паузу и посмотрел на меня с интересом:

– Как думаешь, это делает его хорошим отцом?

Вопрос застал меня врасплох.

– Думаю, нет, – ответил я.

– Почему?

– Потому что он обманывал.

– Чего хотят люди от жизни? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Наверное, многие мечтают о материальном богатстве, – ответил я. – Много денег, эксклюзивные вещи, престижная работа…

– И все это было у Сиддхартхи Гаутамы, – произнес монах. – Отец дал ему максимально комфортную жизнь. Удовольствия, безопасность, исполнение каждого желания. Никаких рисков. Никаких забот. Ему завидовали во всем королевстве. Разве не этого ищут все? Удовольствия?

Я задумался. Ответ напрашивался очевидный, но все не так просто. Я знал это по личному опыту. Я не был богат, но зарабатывал значительно больше, чем несколько лет назад, когда только начинал писать статьи для сайтов, получая несколько евро за статью. И все же этот экономический скачок не принес ни большего удовольствия, ни счастья. Скорее наоборот, появилось больше ответственности, проблем и тревог. Об этом ли говорил монах? Или, может быть…

– Ты знаешь, кто такой Джим Керри? – спросил я, поймав случайную мысль.

Монах покачал головой.

– Актер. Он как-то сказал: «Надеюсь, каждый человек станет богатым и знаменитым и получит все, о чем когда-либо мечтал, чтобы понять: это не тот ответ, который он искал».

Эта фраза всплывала у меня в голове снова и снова. Будто внутри кто-то шептал: «Подожди, разве ты не мечтал стать писателем? Разве не об этом грезил? И теперь, когда получилось – ты несчастлив?»

Монах усмехнулся. Попросил повторить имя Джима Керри. Я повторил. Спросил, буддист ли он. Ответил, что не знаю.

– Так в чем же тогда ответ, который мы ищем? – спросил он.

Сначала я не понял вопроса.

– Ты процитировал человека, который утверждает, что слава и деньги – не ответ. Но ведь мы уверены, что они приносят удовольствие. Что делают нас счастливыми. Если это не так – то в чем же тогда ответ, который все мы ищем?

Я молча смотрел на траву под ногами. В те дни мыслить требовало огромных усилий.

– Отец Сиддхартхи стремился обеспечить сыну счастье, окружив его всеми возможными удовольствиями. Так? – прозвучало спокойно.

– Видимо, да.

– И все же его поступок кажется неправильным, несправедливым. Так это воспринимается большинством тех, кто слышит эту историю. Верно?

– Верно.

– Это значит, что у нас, людей, в глубине души есть нечто, чего мы желаем больше, чем удовольствия. Что-то более сильное, чем счастье и то, что с ним ассоциируется, – произнес монах.

Мы посмотрели друг на друга в тишине, будто изучая. Это было сильное утверждение. Особенно для того, кто сделал из поисков счастья величайшую амбицию, если не сам смысл жизни. Что может быть важнее счастья?

Вопрос прозвучал внутри. Я осмотрелся. Вода продолжала струиться в фонтане, солнце все так же стояло высоко в небе.

– Истина, – прозвучал ответ. Мой взгляд вернулся к монаху. – Истина важнее всего остального.

Он сложил ладони у груди и склонил голову.

– Это и есть буддизм, – сказал он. – Стремление к удовольствию ведет к кажущемуся счастью. Это ощущение временно и часто иллюзорно. А потому нередко незаметно приводит к страданию. Стремление к истине же ведет к чему-то куда более ценному и глубокому – к подлинному счастью. Или, скорее, к внутренней безмятежности.

Потребовалось время, чтобы впитать эти слова. Они звучали мягко, но при этом не расшатывали основы многих убеждений.

Жаль, что не оказалось под рукой верного блокнота – захотелось записать каждую фразу этого диалога.

– И чем закончилась история о принце? – прозвучал мой следующий вопрос.

– В течение двадцати девяти лет он не знал ничего, кроме иллюзорной реальности королевского дворца. Все возможные удовольствия тела были испробованы: еда, секс, роскошь. У Сиддхартхи была прекрасная жена и возможность получить все, что только было можно пожелать. После смерти отца он стал бы царем, любимым и почитаемым. Но внутри него зрела неудовлетворенность, разочарование. Хотелось узнать, что находится по ту сторону высоких стен дворца.

Однажды он попросил у отца разрешения выйти в город. Тот пришел в ужас и отдал приказ: очистить улицы, спрятать бедняков, больных, убрать все, что могло напоминать о страданиях и разрушении. Наполнить город молодыми, полными сил людьми и красивыми женщинами. Он хотел защитить Сиддхартху от истины.

Мне трудно было не заметить сходство с тем, что делают сегодня многие чрезмерно опекающие родители.

– Однажды вечером Сиддхартха, наконец, покинул дворец. Вместе с королевским стражником он вышел на улицы города. Все было подготовлено заранее: каждая деталь, каждый человек радовали глаз. Ни следа нищеты или страдания. Но не все пошло по плану. Во время прогулки Сиддхартха повстречал старика. Он никогда раньше не видел подобного и спросил, что это за существо. Стражник ответил: это старик. Раньше он был как ты, а теперь стал таким.

– Значит, и я стану таким?

– Да. Таков путь всех.

Позже появился больной. Он лежал у обочины и стонал от боли.

– Что с ним? – снова вопрос.

– Когда-то был здоровым и сильным, как ты. Потом он заболел, и теперь такой, каким ты его видишь.

– Значит, и я стану таким?

– Да. Это ждет каждого.

Наконец, они наткнулись на похоронную процессию. Несколько мужчин несли тело. Женщины рыдали.

– Что происходит?

– Этот человек был жив, как ты. Постарел, заболел и умер. И вот теперь он такой, как видишь.

– И я тоже стану таким?

– Да. Таков удел всех.

Монах на мгновение замолчал, подняв взгляд к небу. Голос звучал спокойно и завораживающе.

– Сиддхартха вернулся во дворец. Узнав о случившемся, отец окружил его прекрасными женщинами, готовыми исполнить любое желание. Но все изменилось. Иллюзия рассыпалась. Это была не жизнь, а ее тень.

Жизнь – не бесконечное удовольствие.

Жизнь – это страдание.

Так к нему пришло решение отрезать длинные волосы и покинуть царство. Затем он сбежал в лес, где сменил роскошные одежды на одеяние отшельника.

Началось долгое паломничество по Индии, растянувшееся на десятилетия.

Пока слова монаха медленно оседали у меня внутри, он сложил руки на коленях.

– Сиддхартха отправился на поиски духовного наставника. Встретил многих. Стал учеником аскетов – людей, отказавшихся от любых удовольствий и привязанностей. Они питали отвращение к комфорту и роскоши, считая их источником иллюзий и страданий. Некоторые из этих учителей не спали. Другие – никогда не садились. Кто-то отказывался от еды. Все они казались отрешенными. Часами сидели в неподвижности, с закрытыми глазами.

Сиддхартха поверил: это и есть путь. Стань нечувствительным – и страдание исчезнет.

– Он хотел перестать чувствовать вовсе? – прозвучал мой вопрос.

Такую мысль я допускал и раньше. Если бы удалось избавиться от всех чувств – ни боли, ни радости – разве не стало бы легче? Но в этом чувствовалась опасность. Апатия напоминала путь без возврата.

– Именно. Поэтому, помимо голодания и жизни в лишениях, он начал истязать тело. Хотел привыкнуть к боли настолько, чтобы не замечать ее. От безмерного богатства во дворце – к полной нищете. Худой, часто больной, он странствовал по Индии. Побирался, медитировал долгие часы каждый день. Этому он научился у своих духовных наставников – так же, как и древнему индуистскому искусству йоги.

Со временем и сам Сиддхартха стал наставником. Его уважали за строгость и преданность аскетическим практикам. Но исчезла ли его боль? Благодаря медитации он мог достигать состояния пустоты, в котором не ощущал ничего. Однако стоило вернуться из этого состояния – и смятение вновь поднималось из глубины.

– Это было лечением симптома, но не корнем проблемы, – заметил я. В памяти всплыл психиатр из Бангкока и его лекарства от тревожности. – Как пытаться залечить глубокую рану обезболивающим. Облегчение – но лишь временное.

– Именно так, – кивнул монах. – Это была лишь краткая передышка от экзистенциальных страданий. Годы проходили в этом состоянии. Пока однажды, проходя с учениками через деревню, Сиддхартха не встретил девушку. Увидев его изможденным, она протянула ему чашу с рисом, сваренным на молоке. Сердце ее было полно сострадания и доброты. Казалось, она страдала вместе с ним. Этот жест глубоко тронул Сиддхартху. Вместо привычного отказа он принял дар. Ученики были потрясены и немедленно его оставили. Но ему это было безразлично. Пришло полное осознание: лишение себя удобств и удовольствий жизни не освобождает от страдания. Это лишь другая сторона той же медали.

История меня увлекала. Казалось, она касалась не только меня или отдельных людей, а самой человеческой сущности – каждого из нас.

– Чтобы завершить поиски истинного смысла жизни, Сиддхартхе необходимо было сохранить здоровье. Требовалось заботиться о теле. Какой смысл был бы в истощении до смерти от голода, жажды или ран? Целью было не самоуничтожение, а освобождение от страдания. А освобождение не достигается через крайности. Теперь ему стало ясно: ни жизнь в роскоши, ни жизнь в лишениях не давали свободы. Единственный путь – Срединный Путь. Равное отстранение от самоцельных страданий и иллюзорных удовольствий.

Срединный Путь. Эти слова несли в себе простую, но невероятную по силе мудрость. Возможно, слишком простую для сложностей современного мира – и потому забытую.

– Восстановив силы, Сиддхартха продолжил свой поиск. Но теперь с новой решимостью. Ответы, которые он искал, тоже находились на Срединном Пути. Слишком долго взгляд его был устремлен только внутрь себя. Чтобы постичь истину жизни, следовало расширить видение, выйти за пределы собственного «я», охватить весь мир, всю Вселенную.

Монах посмотрел вдаль с мечтательным выражением лица. Его голос стал еще тише и глубже.

– В тридцать пять лет Сиддхартха Гаутама отправился в Бодх-Гаю, на северо-восток Индии. Он сел в позу лотоса под раскидистым деревом фикуса. И поклялся не вставать, пока не откроет путь к освобождению от страдания.

Наступила пауза. Внимательно наблюдая за монахом, я неожиданно заметил блеск в его глазах. Но это была не печаль. Скорее, светлая память, обнадеживающая и приносящая утешение.

– На рассвете сорок девятого дня медитации, в прохладную ночь при полной луне он достиг нирваны, – произнес монах. И, сделав паузу, задумчиво посмотрел на журчащую воду у фонтана.

– Нирвана… – повторил я. До этого знал о ней только по названию музыкальной группы, моей любимой. О самом понятии – почти ничего.

– Нирвана – это просветление. Обретение истины. А познать истину – значит перестать страдать.

Эти слова меня поразили. Хотелось услышать продолжение, надеясь узнать саму истину. Но монах снова вернулся к истории Сиддхартхи.

– Среди шелеста листьев фикуса, под светом полной луны Сиддхартха достиг полного и окончательного осознания жизни.

Внутри больше не было страха. Ни сомнений, ни даже следа печали. Страдание ушло навсегда.

Глаза монаха сияли. Лицо озаряла та самая светлая, умиротворенная улыбка, что пленила у стен храма.

– Когда он открыл глаза, Сиддхартха Гаутама стал Буддой. Пробужденным.