Когда покидал Пай, я был уже другим человеком. Прошло всего восемь дней, но внутри изменилось многое. Наконец, в лучшую сторону. Появилось новое восприятие себя, своей ситуации, самой жизни. Впервые за долгие месяцы возникла тихая, но реальная надежда на будущее. Появилась вера. Я не стал прежним – тем беззаботным и энергичным юношей. Не стал и полностью исцеленным. Мысли все еще оставались непослушными, приносили смятение, тревогу и усталость.

И все же ощущение было таким, словно после долгого паралича тело вновь обрело способность идти – путь впереди бесконечно долгий и трудный, но главное, что движение началось. Дух заметно окреп. Постепенно стало ясно, что стремиться вернуться к прежнему «я» – ошибка. Возможно, стоило направить усилия на то, чтобы стать тем, кем еще не был – новой, более осознанной версией себя. Мое западное мышление назвало бы это «лучшей версией себя». Кэнто сказал бы – буддой. Эта перемена стала возможна прежде всего благодаря медитации. Разумеется, за столь короткое время практика не могла дать глубоких результатов, но те несколько часов, что удалось накопить, стали предвкушением ее огромного потенциала. Стоило лишь найти тихое место, выпрямить спину, закрыть глаза – и начиналось путешествие по внутренним глубинам. Даже когда не удавалось заглянуть в самую суть, само это отрешение – от жизни, от необходимости что-то делать, кем-то становиться – становилось островком покоя среди суеты. Медитация заняла свое место в каждом дне. День за днем, час за часом, вдох за выдохом. Она уже стала частью меня и, как тогда казалось, единственным спасением.

Самое важное, что буддизм подарил в ту первую, хрупкую стадию пути, это осознание – распутать внутренний узел можно самому. В этой мысли родилась надежда внутри надежды, как солнечный луч, пробивающийся сквозь трещину в стене. Появилось ощущение, что медитация способна помочь не только справиться с депрессией, тревогой и паническими атаками, но и понять, наконец, почему с детства казалось, будто я чужой – не такой, лишний в этом мире, вынужденный бороться за каждую мелочь. Это чувство всегда было рядом, но я никогда не пытался разобраться, откуда оно. Считал, что такова моя природа, и изменить ничего нельзя. Поэтому я пытался изменить саму реальность вокруг. Годы юношеской злости стали оправданием существования.

Позже пришло внешнее облегчение – свобода быть, жить, работать как хочется. Но внутри свободы не было. Я оставался пленником собственных демонов. Даже в счастливые периоды жила тень страха: слишком хорошо, чтобы быть правдой. Всего одного укуса комара оказалось достаточно, чтобы вскрылся весь внутренний хаос внезапно, с неистовой силой. Медитация не исцелила и не сделала спокойнее или яснее. Еще нет – было слишком рано. Но она указала новый путь, дала понять – если будет желание и решимость, теперь есть инструмент, с помощью которого можно добраться до глубины. Стоило лишь решиться погрузиться в темноту внутреннего мира, и стало ясно – фонарь уже в руках.

Теперь я понял и метафору, которой пользовался монах из Бангкока, когда призывал перестать искать счастье и обратить внимание на страдание. Человек подобен озеру. На поверхности – гладь и покой, а в глубине – течения и чудовища. Медитация – это постепенное погружение в это озеро, спуск к самым его глубинам, туда, куда прежде даже не осмеливался приблизиться. После опыта в монастыре Пая можно было сказать, что я лишь сделал первые шаги в воде. Путь предстоял долгий, требующий терпения, но именно это убеждало, что направление верное. В отличие от решения, предложенного психиатром в Бангкоке, этот процесс – медленный, глубокий, трудный – казался настоящим лечением, не от симптома, а от самой причины. Медитация представлялась чем-то подлинным, столь же реальным, как и страдание, в котором жил. Передо мной открывалось новое начало. Эта мысль тревожила: готов ли я? Энтузиазм померк, когда я сел в ночной автобус до Бангкока. В окружении людей, разговоров, тесноты, где предстояло провести двенадцать часов, только острее почувствовалась потерянность. Среди множества лиц – невыносимое одиночество. Возник мучительный вопрос: теперь, когда медитация сорвала покров иллюзий и позволила взглянуть внутрь, хватит ли сил встретиться с тем, что увижу? А если откроется нечто слишком большое, тяжелое, неуправляемое – что тогда?

Что делать, когда поймешь, что не справляешься?

От этого вопроса ладони вспотели, дыхание стало прерывистым – тревожные признаки. Автобус тронулся, в груди все сжалось, воздуха не хватало. Я начал дышать, как учил Кэнто.

Попробовал сделать то, что делала та девушка на ретрите: просто быть, позволить панике, боли и тьме пройти сквозь себя. Не получилось. Сознание не слушалось, внутри бушевала война. И казалось, что мои внутренние «воины», те, кто стоял на стороне разума, покинули бастионы, оставив поле открытым для ужаса. Сжав кулаки, я уперся ими в спинку сиденья впереди. Когда-то один путешественник сказал, что это немного помогает при страхе полета во время турбулентности. Но теперь турбулентность была не снаружи, а внутри. Я повторял: «Дыши, дыши, дыши». Дышал – и становилось только хуже. Теперь понимаю почему: дыхание было слишком частым, коротким, натянутым. Я слишком сосредоточился на нем, превратил дыхание в навязчивую идею. Пытаясь отвлечься, стал рыться в рюкзаке и наткнулся на сложенный вчетверо листок бумаги. Развернул дрожащими руками – и обомлел. На листке был символ Энсо, который Кэнто нарисовал передо мной несколькими днями ранее в медитационном зале. Японский символ – простой круг, нарисованный одним движением кисти, но незамкнутый: линия начинается уверенно, а к концу бледнеет, оставляя пространство открытым. Я не знал, как Кэнто положил этот лист в мой рюкзак, но стоило взять его в руки, и тревога ослабла. Я посмотрел в окно и вспомнил его слова, когда он объяснял смысл Энсо: каждое начало – это конец, и каждый конец – новое начало, потому что в действительности ни начала, ни конца не существует. Это лишь слова, выдумки, отражение человеческой самонадеянности. Я не стоял на пороге нового начала. Река жизни не начинается и не заканчивается – она просто течет. Как круг Энсо. Можно было сбросить тревогу и тяжесть необходимости начинать все заново, как уже приходилось делать десятки раз, между сомнениями и страхами, изматывающими до изнеможения.

– Жизнь совершенна такой, какая она есть, – говорил Кэнто.

И теперь, глядя на его неожиданный дар, я едва-едва начинал понимать, что он имел в виду. Достал наушники, укрылся в музыке – в своем давнем убежище. Всплыло воспоминание: когда-то сказал Кэнто, что есть песня одной из любимых групп – Alice in Chains, которая точно отражает мое состояние. Она называется Heaven Beside You – «Небо рядом с тобой» – и говорит о том, что иногда в жизни можно оказаться рядом с собственным раем и не замечать его, потому что внутри пылает ад.

– Это буддийская метафора, – уверенно ответил Кэнто.

Я сомневался, что музыканты имели в виду именно это, но смысл действительно звучал по-буддийски.

– Забавно, – заметил я, – с тех пор как я заболел, стоит включить случайное воспроизведение, обязательно выпадает эта песня.

Кэнто улыбнулся, спокойно, как будто знал ответ заранее:

– Случайностей не бывает.

Я не поверил. И сказал ему об этом. Не выбирал же я заболеть лихорадкой денге. Он ответил, что я выбрал, как на это реагировать.

Эти слова тогда не убедили. Не убеждали и в тот вечер, в автобусе, мчащемся в Бангкок. Но потом произошло нечто странное. Включил случайное воспроизведение на телефоне – и первой зазвучала Stairway to Heaven группы Led Zeppelin, возможно, самая знаменитая рок-баллада всех времен. Я слушал ее тысячи раз, но только в ту ночь – по-настоящему. Не ушами, а сердцем и душой. Впервые вслушался в слова финала. Это был знак – иначе быть не могло. В песне говорилось: если умеешь слушать, мелодия дойдет и до тебя. И тогда поймешь, что «Все – одно, и Одно – это все». Что реальность – единый камень без трещин и делений, истинно недуалистична. И не катится, а остается неподвижной, потому что единственное, что в жизни никогда не меняется, – ее цельность.

Мелодия достигла и меня.

Об этом пели Led Zeppelin, об этом так ясно говорил Кэнто – и то же самое утверждают многие древние восточные философии. Да и сама наука подтверждает: ничто не возникает из ничего и не исчезает, все лишь меняет форму. Энсо символизирует цикличность бытия – бесконечность и пустоту, Вселенную и ничто. Ночь становится днем, а день вновь оборачивается ночью. Черное переходит в белое и снова в черное. Рождение сменяется жизнью, смертью – и вновь рождением, жизнью, смертью… «Я» и «не-я», взаимосвязь и сосуществование всего сущего. Энсо показывает: нет ни начала, ни конца. Каждое начало – это конец, и каждый конец – новое начало. За время земной жизни происходят миллиарды начал и миллиарды окончаний. Каждое утро, просыпаясь, мы вступаем в новую жизнь. Нет смысла тревожиться или бояться. Жизнь не знает разграничений ума, не различает рождение и смерть, «до» и «после». Жизнь просто течет. Это мы застываем, запутавшись в собственных мыслях. С той ночи в автобусе в Таиланде этот древний символ стал попадаться повсюду – на книгах, вывесках ресторанов, стенах храмов, даже в качестве тату на коже встреченных людей.

Теперь воспринимаю его как напоминание не искать конфликта там, где его нет, а довериться вечному потоку, частью которого является все живое. В этой «не катящейся глыбе» – Едином, в котором заключено все, – нет противоречий, кроме тех, что выдумывает наш ум. Я развернул листок, оставленный Кэнто. Перед глазами – его Энсо: один непрерывный мазок, уверенный, без малейшего колебания. Он подарил совет, которого следовало бы придерживаться:

– Когда медитации окажется недостаточно – а это случится, потому что опыта еще будет мало, и не один год, – опирайся на практическую мудрость Будды. Сделай ее своей.