Часть меня не хотела видеть происходящее. Хотела встать, уйти из зала медитации, из горного храма. Вернуться к собственному dukkha, к привычной, обманчиво уютной и бесконечной боли. То, что происходило, было невыносимо: я боролся с тем же демоном, что и та бедная девушка.

Хотелось уйти, потому что ничего нельзя было сделать – только наблюдать и ждать, пока ситуация либо трагически обострится, либо разрешится. Я сидел со скрещенными ногами, а внутри все рвалось наружу. Невозможно было оставаться, ничего не предпринимая, и еще труднее – принять, что ничего сделать нельзя. Напряжение в воздухе казалось слишком велико. Чудилось, что я задыхаюсь.

И все же другая часть меня осознавала: я становлюсь свидетелем чего-то глубоко настоящего. Возможно, в этих четырех стенах разворачивалось самое подлинное, что я когда-либо видел. Это было пугающе, тяжело, но мощно. Поэтому я понимал, что важно оставаться и смотреть. И учиться.

Знал я лишь одно: эту сцену не забуду никогда.

Однажды утром, во время обычного визита в храм, Кэнто сказал, что собирается провести два медитационных ретрита – открытых для всех и с добровольным пожертвованием. Это показалось мне возможностью, которую нельзя упустить, особенно после того, как он настойчиво посоветовал: «Не пиши о медитации – медитируй; не думай о жизни – живи».

Странно, но ретрит начинался не утром, а ближе к вечеру. Кэнто объяснил, что его утренний распорядок священен и не может быть нарушен ни при каких обстоятельствах.

Я пришел к пяти часам дня, зная, что пробуду там до десяти вечера. Нас ожидали четыре часа медитации, разделенные на два блока по два часа. Между ними Кэнто собирался провести беседу об искусстве медитации. О возможном ужине речи не шло. Впрочем, голода я не чувствовал. Несмотря на пользу, которую приносили визиты в храм, и живой интерес к буддизму, я все еще оставался во власти своего внутреннего темного потока, не желавшего утихать. Причина была проста – до того момента я впитал множество понятий и теории, но не имел никакой практики. Не знал, что поворот, которого искал долгие месяцы, произойдет именно во время этого ретрита.

Молодой молчаливый монах, впервые приведший меня в храм, встретил с широкой улыбкой и проводил в зал медитации, где я уже бывал. Зал был прямоугольный, с маленькими окнами, сквозь которые проникал мягкий свет уходящего дня, рассеиваемый бамбуковыми ставнями. В воздухе витал легкий аромат ладана, а в центре стоял небольшой алтарь.

С одной стороны сидело около десяти человек, в основном европейцев. С другой – мастер Кэнто в позе лотоса и с безупречно прямой спиной. Я взял низкую подушку и сел чуть в стороне. Справа была стена, слева – девушка. Я кивнул ей, она ответила улыбкой – натянутой, нервной. Ей было около тридцати, происхождение угадать было трудно. Рыжие волосы собраны в хвост, светлая кожа, босые ноги скрещены перед собой. Снаружи она могла бы показаться обычной туристкой, путешествующей по Таиланду, но в ней чувствовалось беспокойство, словно внутри шла борьба. Дышала она странно – чуть громче обычного. Это дыхание выдавало тревогу.

Когда молодой монах закрыл за собой дверь, я ожидал, что Кэнто скажет несколько вводных слов. Но он лишь попросил всех закрыть глаза. Я посмотрел на остальных участников и понял по их лицам, что удивился не один. Девушка рядом едва заметно повела плечами, будто ее знобило, резко закрыла глаза и выпрямилась.

Я тоже закрыл глаза. Кэнто заговорил очень медленно, давая первые указания о том, что следовало делать. Я попробовал сосредоточиться на дыхании, как он просил, но почувствовал, что что-то идет не так. Не со мной – с девушкой рядом. В почти полном молчании ее дыхание становилось все громче, пока я не открыл глаза, чтобы понять, что происходит.

Она держала руки на груди, глаза были широко раскрыты. Голова качалась вперед и назад, рот открыт, дыхание рваное. Она начала судорожно шептать что-то на незнакомом языке, будто молилась. В ней чувствовался ужас.

Все уже смотрели в ее сторону. На мгновение она задержала дыхание, встретилась с нашими тревожными взглядами – и в этот момент осознала, что с ней происходит. Паническая атака развернулась мгновенно.

Она поднялась, пошатываясь, ноги дрожали, едва не упала. Повторяла: «Нет, нет, нет…» Стоя, судорожно размахивала руками, оглядываясь вокруг, как загнанное животное. Когда хриплое дыхание давало возможность говорить, произносила какие-то непонятные слова, умоляя саму себя: «Нет, нет, нет…»

Один парень встал, пытаясь помочь, громко сказал по-английски, чтобы она успокоилась, что все хорошо. Потом схватил ее за руку. Девушка сразу вырвалась, словно его прикосновение обожгло. Ее дыхание – только через рот – стало яростным, звериным. В глазах уже не было волнения, лишь чистый, безудержный ужас.

Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Инстинктивно несколько человек тоже поднялись, зараженные ее паникой. Девушка размахивала руками, будто стряхивая воду, потом разразилась криком – высоким, прерывистым, пронзительным. Согнулась, продолжая тяжело дышать. Это был не плач от грусти, а вопль отчаяния. Парень, пытавшийся помочь, и пожилая женщина наклонились к ней, стараясь успокоить. В этот момент заговорил Кэнто.

– Отойдите, – спокойно, но твердо произнес Кэнто. – Сядьте.

Мы сразу подчинились. Кэнто поднялся и приблизился к девушке, которая, спотыкаясь, отступала к двери. Ее трясло, по бледному лицу текли слезы, рот был широко раскрыт. Я боялся, что у нее случится сердечный приступ, что она вот-вот упадет. Вероятно, она боялась того же.

Кэнто остановился примерно в метре от нее. Держал руки сложенными перед собой. Его лицо оставалось совершенно спокойным, без малейшего признака тревоги, будто происходящее не было ни странным, ни пугающим. Не спешил ничего предпринимать. Сначала я подумал, что для этого нужно быть почти бесчувственным – спокойно смотреть на человека в таком состоянии. Но годы спустя, в другой части мира, встретив во время путешествия психолога, я услышал, что эмпатия – это форма помощи, и чтобы она оставалась помощью, нельзя испытывать боль за чужую боль. Иначе становимся частью проблемы: человек видит отражение собственного страдания в нас и ощущает его еще сильнее, к тому же начинает чувствовать вину за то, что причинил нам боль.

Эмпатия – это способность глубоко понять состояние другого, сохраняя ясное осознание. Это состояние принадлежит не нам, а ему. Если кто-то печален, а мы хотим помочь, не должны становиться печальными сами – иначе только усугубим ситуацию. Нужно принять, уважить и понять чужую грусть, оставаясь при этом спокойными и собранными. Лишь тогда получится оказать настоящую поддержку.

В тот день Кэнто дал нам урок эмпатии. Он единственный не поддался панике, наблюдая бурный приступ у девушки. Остался рядом, но на расстоянии, чтобы дать понять, что она не одна, и в то же время не давить на нее больше, чем она уже ощущала.

Теперь девушка ходила по кругу, очерчивая узкую траекторию своими бледными босыми ногами. На ее месте я бы выскочил из зала, ища спасения на свежем воздухе, но она не сделала этого. Возможно, подумал я с холодком, она боялась, что и снаружи ничего не изменится – только там будет одна, среди гор и вечернего мрака.

Иногда, когда волнение немного отпускало, девушка поднимала взгляд на Кэнто – умоляющий, растерянный.

– Сейчас оно пройдет… – с трудом прошептала она по-английски. На мгновение улыбнулась – едва заметно, словно нашла опору. Но это было лишь затишье перед новой волной. И правда, мучение вернулось почти сразу. Хриплое дыхание снова заполнило зал медитации, ее грудь судорожно вздымалась в бешеном ритме. Она снова отступала к двери, встряхивая руками, будто пыталась сбросить с себя внутреннюю бурю.

– Позволь страху пройти сквозь тебя, – сказал Кэнто по-английски мягким, спокойным, но уверенным голосом. Это звучало и как совет, и как приказ.

– Ч-ч-что? – пробормотала девушка, будто задыхаясь воздухом.

– Позволь страху пройти сквозь тебя, – повторил он.

– Что… что мне делать? – спросила она растерянно, в отчаянии, продолжая размахивать руками в том странном движении, которое в другом контексте могло бы показаться почти комичным.

– Дыши, – произнес Кэнто все тем же ровным голосом. – Дыши и позволь страху пройти сквозь тебя.

Она попыталась – отчасти потому, что Кэнто был тем, кого не ослушаешься. Не из страха, а из доверия. Девушка чуть замедлила дыхание, насколько могла.

– Позволь страху пройти сквозь тебя, – повторил Кэнто. – Не борись. Не удерживай.

Они встретились взглядами. Его глаза – глубокие, спокойные, как горное озеро. Ее – бурное море. И все же дыхание постепенно выравнивалось. Он стоял недвижимо, как будда; она – не в силах остановиться.

– Я… я… я… – выдохнула она, не находя слов. Чем больше старалась, тем сильнее жестикулировала, переводя взгляд то вниз, то на Кэнто, то на нас, то к двери, куда продолжала отступать.

– Позволь страху пройти сквозь тебя, – сказал Кэнто. – Не сопротивляйся. Прими. И отпусти.

– Как… как я могу… – пробормотала она, вновь охваченная волнением.

Кэнто сделал шаг вперед и улыбнулся – улыбкой, которую невозможно забыть. Точно такой же, как у монаха в Бангкоке. Та улыбка раскрывала его мир не как учителя, а как человека. В ней отражался весь его путь, его поиск, все пережитое, чтобы стать тем, кем он был в тот момент, в том месте. Это была улыбка того, кто познал истину через страдание – и, познав, окончательно освободился от него.

– Just be, – сказал Кэнто.

Специально оставляю эти слова на английском – в них есть сила, которая, по крайней мере для меня, не поддается переводу. Кэнто просил ее просто быть. Не действовать, не бороться, не отрицать ничего. Принять все. Принять жизнь во всей ее полноте, включая страх. Не желать, чтобы все было иначе, чем есть сейчас.

Он говорил ей: будь и все. Как человек, ожидающий под навесом в летний день, пока внезапная буря проходит. Что можно сделать в этот момент? Ничего. Нельзя бороться с бурей, но можно ждать. Быть – и только. Он просил ее не сопротивляться, ведь лишь отпустив чудовище, которое пыталась уничтожить, она могла позволить ему уйти.

То, что произошло потом, невозможно забыть. Девушка перестала трясти руками, чуть опустила голову, ее руки безвольно опустились вдоль тела. С огромным усилием она отдалась моменту. Перестала бороться, сопротивляться, бежать. Смирилась с жизнью.

На короткое мгновение все застыло – и тогда страх обрушился на нее. Три, может, четыре секунды он пожирал ее изнутри. Все тело дрожало, от головы до пят, будто ее охватила одержимость. Внезапно она разрыдалась – так сильно, что смотреть было трудно, почти невыносимо. Но в этом не-действии она казалась невероятно сильной. И в какой-то миг я увидел в ее глазах легкое дыхание ветра, что осушило слезы. Постепенно дрожь стихла. Исчезли рыдания. Дыхание стало ровным.

Комната наполнилась плотной, но легкой тишиной – как штиль после бури. Солнце, выглядывающее из-за туч после летнего ливня. Мы сидели так еще какое-то время, впитывая спокойствие момента.

Девушка, словно опустошенная, повернулась к Кэнто.

– Мне уже лучше, – сказала она.

Никогда прежде слова не звучали для меня столь истинно: паника прошла сквозь нее. Она позволила этому случиться. И теперь все ушло.

– Спасибо… спасибо, – прошептала она, глядя на него с глубокой благодарностью.

Кэнто снова улыбнулся. Его взгляд словно говорил: «Я ничего не сделал. Все – твое заслуга».

Затем он повернулся и вновь сел в позу лотоса.

– Закройте глаза, – произнес он, возвращаясь к медитации.