Глава 31. Сумасшедшая смертная

Я сидела на полу, скрестив ноги, и чувствовала, как они немеют. Пол был холодным, даже сквозь плотную ткань штанов пробирал озноб. Спина затекла, и я то и дело незаметно прогибалась, стараясь не потревожить тишину.

Я рассматривала фрески на стенах и украдкой кидала взгляды на Талрона. Он так и стоял, словно каменное изваяние: плечи чуть приподняты, руки сцеплены за спиной.

Луна поднялась выше, и блики на полу сдвинулись. Я переложила ноги, услышала, как зашуршала ткань, и замерла. Звук показался оглушительным в этой мертвой тишине.

Но Талрон не обернулся.

— Долго мы еще будем ждать? — спросила я шепотом, хотя мы были одни.

— Нет, — коротко ответил он.

Но после его «нет» мы проторчали здесь еще уйму времени. Я из последних сил боролась со сном, то и дело щипала себя за руку или ногу, когда Талрон резко развернулся и, бросив мне короткое: «Пойдем», быстрым шагом направился к выходу.

Я подскочила и помчалась следом.

— Но короля так и не было, — пробормотала я, когда догнала его у выхода. — Это нормально вообще?

Талрон резко замер, я влетела в его спину, но тут же отпрянула и приосанилась на всякий случай.

— Молчи, Амелия, — тихо произнес он, чуть опустив голову. — Просто молчи до дома.

Он сам распахнул двери, сильно толкнув их руками. Створки плавно раскрылись, но по инерции продолжили движение и стукнулись о стены, оглушив нас в этой абсолютной тишине. Впереди темнел длинный, пустой и залитый лишь лунным светом коридор. И даже провожатого в доспехах не было видно.

Дворец будто вымер. Или что вообще тут происходило?

Талрон схватил меня за руку, сжал крепко, что даже стало немного больно, и стремительно пошел по коридору. Я семенила следом, то и дело переходя с быстрого шага на бег трусцой.

Холл встретил нас почти кромешной тьмой и пустотой. Талрон снова открывал двери сам. Когда мы вышли во дворе, я бросила взгляд в высокие окна. И замерла.

Везде, кроме крыла с тронным залом горел свет, кое-где из раскрытых окон доносилась музыка и смех, мелькали в проемах веселые лица. Где-то танцевали фигуры.

Дворец не был пустым, просто для нас в нем не нашлось места. И мне показалось это ужасающе несправедливым. Почему они так поступили? Пригласили гонцом, проводили в тронный зал. И никто не пришел. Ни король, ни какой-то приспешник, ни даже слуга со стаканом воды. Мы простояли по ощущением часа три, не меньше.

Словно это мы нижайше просили встречи, а не были приглашены. И ладно бы все действительно внезапно заболели и дворец опустел… Они пировали в другом крыле!

Я не понимала, что чувствую сильнее растерянность или злость. Так делать нельзя — это как минимум, невежливо! Но… что если Талрона позвали именно для этого? Напомнить о его положение? Напомнить о том, что он никто для двора. Бывший принц, нынешний изгой. Он не пленен в подземелье, но этого и не нужно.

Талрон не смотрел по сторонам. Он шел, не сбавляя шага, и его рука, сжимающая мою, стала еще жестче. Он щелкнул пальцами, и прямо из клумбы, разрывая землю копытами, выбрался боний.

Талрон посадил меня, запрыгнул сам. Тут же мы взлетели, и он погнал скакуна той же дорогой, но теперь летел низко и медленно, копытами боний задевал кроны. И там, где мы летели, листья не просто увядали, а опадали, засыхали и скручивались многовековые деревья.

Я чувствовала, как напряжено тело Талрона, как его пальцы, сжимающие мою талию, дрожат от сдерживаемой ярости.

Я положила ладонь ему на руку. Но он отдернул ее, будто обжегся.

Когда боний коснулся земли перед домом, Талрон спрыгнул первым, почти резко дернул меня в сторону, помогая слезть. Я пошатнулась, удержалась на ногах, но он уже шагал к дверям дворца, не оборачиваясь.

— Это было ужасно, — сказала я, догоняя. — Почему они так с тобой поступили?

Талрон резко развернулся и схватил меня за плечо.

— Тебе жалко меня? — спросил он тихо, но угрожающе. — Жалко, Амелия?

Я растерялась. Открыла рот, закрыла. Хотела сказать «нет», хотела сказать «да», не знала, что именно. И просто смотрела на него. На его сжатые челюсти, на прищуренные зеленые глаза, плотно сжатые губы.

Талрон хмыкнул.

— Ну и зря, — холодно заявил он, присел, подхватил меня и закинул на плечо.

Я вскрикнула, но Талрон не обратил внимания. Понес к себе в комнату, широкими шагами, почти бегом, и всю дорогу шипел:

— Я чудовище, Амелия! Ты забыла? Я несу смерть всему, чего касаюсь. Каждый первый желает мне погибели или ждет, когда я оступлюсь, сделаю какую-нибудь глупость. Так я живу сотни лет. Да, это злит. Но я привык. Одного я не терплю — когда меня жалеют! Ты поняла? Жалости я не приемлю!

Он влетел в спальню, бросил меня на кровать, и у меня даже дыхание перехватило. Я, ахнула, но не закричала. Он рухнул сверху на меня, навис, опираясь на руки по бокам от моей головы, тяжело дыша, и в его глазах была такая тьма, что я невольно задрожала.

— Я чудовище, Амелия, — прохрипел он. — И сейчас я докажу это тебе.

Он наклонился ко мне, но я успела раньше. Подалась вперед, обвила его руками, вцепившись изо всех сил, и уткнулась носом в его шею. Я осознавала его злость, ощущала всей кожей неистовую ярость.

И я была единственным существом, на которое он мог эту ярость вылить. Но мне этого совершенно не хотелось. И пока я не превратилась в грушу для битья и унижения, о чем он потом, может быть, и пожалеет, как в случае с терновником, я решила поступить иначе. По крайней мере попробовать.

Я прижалась к нему всем телом, чувствуя, как он замер, как его мышцы напряглись, как дыхание сбилось.

— Я хочу отомстить, — сказала я тихо, но твердо. — Я стояла там вместе с тобой. На меня смотрели как на диковинного зверька, меня высмеивали вместе с тобой. И я хочу стереть с этих лиц их глупые ухмылки. Используй меня, Талрон. Ведь я смертная и могу лгать. Мы поставим этих зазнавшихся дураков на их место.

Он не двигался. Не дышал.

А потом он рухнул на меня, придавив своим весом, уткнулся лицом в мои волосы и замер, тяжело дыша.

— Ты с ума сошла, — прошептал он. — Моя маленькая сумасшедшая смертная…