Кошка, что сопровождает женщину, просто ужасна. Сейчас-то легко писать, будто я не испугался; но какой смысл тут душой кривить? Если уж я сам не могу доверять тому, что пишу, зачем тогда дневник? К тому же страх – неизменный спутник всего, чего боятся. Любой человек, когда-либо ходивший по земле, испытает страх, глядя в глаза пантере.

Мы в Уасте Тысячевратном. Я сказал Митсерэу, что в городской стене не бывает тысячи врат. Не может же она состоять из одних дырок. В Уасте нет стены, сказала Нехтнефрет, а мужество солдат – лучшая оборона, в какой нуждается Кемет. Муслак возражает: никто, мол, не устоит перед Великим царем и никакая стена не защитила бы Кемет от его полчищ.

Позднее я поговорил на рынке с одним эллином, тоже назвавшим этот город тысячевратным. Тысяча врат, объяснил он, это все врата городских храмов и врата внутри святилищ. Вот их-то может быть тысяча, святилищ здесь и впрямь много; Муслак говорит, что во всех кеметских храмах имеется множество отгороженных вратами помещений.

Было уже поздно, когда сошли на берег. Мы сняли две смежные комнаты на верхнем этаже этой гостиницы и скромно поужинали. Муслак сразу засобирался на боковую; сон ему нужен, чтобы справно исполнять обязанности капитана, однако на ночь он, готовый вскочить при малейшем шорохе, положил под боком меч. У Нехтнефрет сна не было ни в одном глазу; Митсерэу обещала спать урывками, не давая заснуть мне. Она держалась не так хмуро, как мы, и пыталась взбодрить нас шутками и смехом.

– На мне проклятье, – сообщила она. – Мне нужно выпивать по пять чаш пива и спать до полудня, иначе потеряю свою красоту.

Она хочет новый парик, и чтобы я непременно купил его здесь.

Мы занялись любовью, а после я заступил на пост. Дверь оставил приоткрытой на ширину пальца, чтобы все слышать. В коридоре было слишком темно, и я ничего там не видел. Вскоре по тихому дыханию Митсерэу я понял, что она спит. На наш этаж поднялся хозяин гостиницы со светильником – проводил нового постояльца в комнату и помог устроиться. Затем он ушел, и я услышал, как деревянный засов входит в металлические пазы. Прошло, как мне показалось, много времени – не могу сказать, сколько именно, – и свет под соседней дверью погас. Потом началась пьяная ссора в комнате под нами, которую делило не то трое, не то четверо чужих друг другу людей. Через некоторое время она прекратилась; я и сам чуть не уснул, сидя на табурете. Стряхнув с себя сон, прошелся по комнате, достал меч и отрабатывал приемы, пока зевота наконец не ушла. Только потом снова спрятал клинок в ножны.

Из коридора донесся звук гонга – тихий, словно звон металлической чаши. Прозвучав лишь раз, больше он не повторился.

От его звука я наполнился благоговением, и страхом.

Меня словно окутали сети злого сна. Я поднялся, снова обнажил Фалькату и прихватил табурет. Не было слышно ничего, ни единого звука, и все же я знал, что в коридоре не пусто. Нечто ждало меня снаружи.

Толкнув дверь ногой, я шагнул за порог. Возможно, мне доводилось перебарывать страх сильней испытанного в тот момент – в памяти моей ничего не держится, и друзья подтверждают это, – но я сомневаюсь. Если бы потребовалась еще хоть капля мужества, открыть дверь я бы уже не решился.

В коридоре стояла тьма, черная, как почва Кемета. В противоположном конце, у лестницы, вновь прозвенел гонг, еле слышно. Я подошел к лестнице и стал спускаться по ступеням, двигаясь медленно и осторожно, ибо не видел ни зги. Нехтнефрет говорила про женщину в ожерелье, увешанную драгоценностями. Никакой женщины я не заметил и не мог вообразить, чтобы такая особа звонила в гонг. Я был напуган. Мне не нравится писать об этом, но это правда. Что за муж, спрашивал я себя, испугается бабы? Но, видимо, знал, что это не женщина. Уже тогда. В воздухе висел острый запах, терявшийся в общей вони. Не знаю, чем пахло, но это был не сладостный аромат, какой любят дамы.

Этажом ниже было тихо, как и на нашем, только еще темнее. Я прошел вдоль коридора, проверяя дорогу табуретом и мечом.

Шагов через двадцать-тридцать коридор закончился. Обернувшись, я увидел светящиеся желтые глаза. Рычащим голосом мне велели не приближаться.

Я не внял предостережению, но двигался словно в воде. Казалось, ночь закончится еще прежде, чем доберусь до обладателя этих глаз.

Со стороны лестницы раздался торопливый шорох сандалий – кто-то легконогий поднялся наверх. Глаза в темноте не сдвинулись с места.

Когда я был к ним уже совсем близко, раздалось рычание. Я увидел зубы, клыки, подобные ножам, что блестели, едва не светясь, в слабом свете. Это был зверь, который, тем не менее, молвил по-человечьи, веля стоять на месте.

– Звери не разговаривают. – Я не думал произносить ничего такого, слова сами вырвались при виде тех глаз и зубов.

– Это люди их не понимают, – ответила пантера.

Я остановился, хотя сразу этого не понял.

– Кто ты?

– Ты придешь в наш храм на юге, – сказала пантера, – и там узнаешь меня.

В коридоре зажегся свет. То ли кто-то в комнате у меня за спиной затеплил светильник, то ли подбросил топлива в огонь, так что озарилась щель под дверью. А может, это просто взошла луна. Как бы там ни было, в коридоре посветлело, и я увидел зверя целиком, здоровенную черную кошку размером с самого крупного из мужей.

– Встанешь против меня, смертный? – В вопросе прозвучали смерть и чудовищная злоба.

– Неохота. – Еще никогда я не говорил слов правдивее. – Однако мне надо вернуться наверх, а ты стоишь на пути. Если придется драться, так тому и быть.

– Попытаешься – умрешь.

Я ничего не ответил.

Кошка улыбнулась по-своему, по-звериному.

– Тебе не интересно знать обо мне? Вот ты сказал, мол, звери не разговаривают, а я, меж тем, говорю. Больше никто из зверей так не умеет. Я объясняю, и притом я – душа истины.

Когда-то давно я, должно быть, слышал, что боги порой принимают звериный облик. Не помню, кому принадлежали те слова, но в тот миг убедился в их истинности.

– Стал бы ты биться с богом?

– Да, – кивнул я, – при нужде.

– Слава твоя заслуженна. Я убью тебя, если придется, но куда охотней заручился бы твоей дружбой. Знай же, что я друг многим мужам, и всегда буду другом Человеку. – Вроде бы я кивнул. – Порой даже такому, как ты. Послушай. Мой господин дал члену паствы своего котенка. Ты его знаешь. Злые люди прогнали этого котенка, и он вернулся к господину, скуля и без конца жалуясь. У тебя тоже есть котенок. Подумай над этим.

Возможно, мне лишь казалось, будто я говорю с богом, которого намерен убить. Я сделал шаг вперед, потом еще и встряхнулся, словно пробуждаясь ото сна, в котором падал. Шаги послышались снова, на этот раз обладатель сандалий спускался.

– Я пришел все разузнать, – сказала пантера, – и помочь члену паствы. Многие боги пытались убить меня, и все терпели неудачу.

Шаги раздавались уже у него за спиной.

– Мой господин шлет ему помощника от своего имени. – Пантера мотнула хвостом из стороны в сторону, словно кот, что следит за добычей. – Прощай.

В тот момент я вспомнил, что прихватил с собой табурет вместо щита. Запустил им в пантеру, но той уже и след простыл.

Табурет загромыхал по пустой лестнице. Сандалии шуршали далеко внизу. Быстрая поступь затихла, и пропала совсем.

Когда я вернулся в комнату, Митсерэу спала вся в крови. Я нарезал свой головной платок на лоскуты, чтобы наложить ей повязку. Нехтнефрет услышала плач и помогла, разбудив слугу при гостинице, натащила чистых тряпок и затеплила светильник.

– Мне снилось, что у меня самый прекрасный на свете браслет, – сказала Митсерэу. – Рубиновый, обхватывал запястье, как пламя. Такого бы и царица не постеснялась.

Нехтнефрет спросила:

– Ты видела, кто тебя порезал?

Кажется, Митсерэу ее не расслышала. Ее большие темные глаза словно еще видели сон.

– Моя сестра Сабра попросила отдать ей браслет, – говорила она, – и я отдала. С радостью.

Нехтнефрет склонилась над подругой.

– У тебя есть сестра? Ты никогда не рассказываешь о ней.

– Да. – Митсерэу кивнула, когда сон наконец отпустил ее. – Старшая. Ненавистная Мафтет.

Сказав это, Митсерэу вновь расплакалась. Она бледна и очень слаба.

Рана чистая, длинная и глубокая. Скоро я скажу Митсерэу, что надо сменить перевязку; хочу еще раз взглянуть на порез при свете дня.

Пока хватит записей. Нужно урвать хоть немного сна. Муслак все это время продрых.

* * *

Мы снова на корабле. Я хотел показать Митсерэу лекарю, но тот еще не вернулся с берега. Тогда я отвел ее к Канджу, и они с Тотмактефом промыли рану и наложили целебную мазь.

– Она не даст краям пореза разойтись, – объяснил Канджу Митсерэу. – Главное, сама не тревожь рану и не поднимай тяжести. Ты потеряла много крови.

Митсерэу обещала ничего такого не делать, и Канджу отправил ее прилечь в тенечке.

– Ты должен принести ей самой лучшей воды, какую найдешь, – сказал он мне, – и смешать ее с вином. Пять долей воды на одну долю вина.

Я ответил, что вина нет.

– Зато есть деньги, Люций, а деньги всегда его купят. Ступай на рынок, едва он откроется. Только вино нужно хорошее, имей в виду. Бери у торговца с добрым именем.

– Я пойду с тобой, – вызвался Тотмактеф, – если благородный Канджу не возражает.

– Вода тоже должна быть хорошей, – напомнил Канджу, – самой чистой, какую получится раздобыть.

Затем он стал расспрашивать меня о событиях ночи. Я прочитал свиток, поведал о звоне, который слышал, и о коте.

– То был Темный бог, – сказал Канджу, хотя напуганным не выглядел. – Мы зовем его Ангра-Майнью. У нашего народа для него только это имя, зато у прочих найдется много других. Он – то, что пожирает звезды.

Я усомнился, что звезды можно съесть, но вслух возражать не стал.

– Мы называем его Апоп, – пояснил Тотмактеф, – или Ааапеф. Сет, Сут, Сутех, Сетчет и много как еще.

Я спросил, нельзя ли задобрить этого бога.

– Лучше бы этого не делать, – ответил Канджу.

Вернулся лекарь, с обезьянкой на плече. Эта обезьянка строила рожицы нам с Митсерэу, попискивала, шептала на ухо лекарю, пыталась заглянуть Митсерэу под тонкое хлопковое платье и делала еще много чего забавного.

Я рассказал лекарю о том, как ранили Митсерэу, однако он не захотел осматривать рану.

– Если благородный Канджу занялся ею, то мне больше делать нечего. Я изготовлю для Митсерэу амулет, дабы ничего такого впредь не повторялось.

Он взял у Митсерэу сумочку, которую та носит на шее; с сумочкой Митсерэу расставалась очень неохотно и уступила только по моему настоянию. Кошель ей дал жрец Хатхор.

– Что это за Темный бог, – спросил я, – которого благородный Канджу зовет Ангра-Майнью?

– Ты весь день сидишь на солнце, – ответил лекарь, – потому что тебе так удобно. Нет?

Я ответил, что не помню, но на меня это непохоже. Митсерэу подтвердила, что мы сидим в тенечке. Солнце в этих краях яркое и сильно печет; даже матросы отдыхают в тени, когда им нечем заняться. Мои солдаты – пятеро из Кемета – устраивают навесы из своих больших щитов.

– В таком случае, – сказал лекарь, – не стоит слушать тех, кто дурно отзывается о Темном боге.

Я спросил, не является ли этот бог в образе здоровенного черного кота.

– А, ты видел его слугу. Он часто принимает это обличье. Я вижу его таким по ночам, здесь, на корабле.

Я объяснил, что зверь не давал мне вернуться к Митсерэу, когда ее резали; лекарь обещал, что такого больше не повторится, что амулет, который он даст, защитит ее.

Митсерэу спросила:

– Как вышло, что меня порезали, не разбудив? Я выпила-то всего одну чашу. Клянусь.

– Нож у нее очень острый, – ответил лекарь, – и она знает чары, навевающие глубокий сон.

Мы стали спрашивать про таинственную женщину. Было же ясно, что лекарь ее знает. Он так и не ответил, объяснив, что еще не время и что если он раскроет имя женщины, то накличет беду.

– Если пантера бог, – допытывался я, – то с какой стати служит ей?

– Он не бог и не служит ей, – ответил лекарь. – Пантера служит Темному богу, а Сабра – мне.