Я медленно веду пикап по длинной подъездной дорожке к «Уайлдхейвен Шторм».

Я уже сто лет не ходил на нормальные свидания. В колледже у меня были девушки, но тогда все обычно сводилось к тому, что я тащился через весь кампус к ним в общагу ради пиццы под сериал или, изредка, ради какой-нибудь студенческой вечеринки с паленым пойлом и пив-понгом. В Техасе девчонок тоже хватало, даже слишком, но все это было на одну-две ночи. Тогда меня больше волновало резюме, а не серьезные отношения. Но сейчас все изменилось. Возвращение домой пробудило во мне тоску по чему-то настоящему. Или, может, дело в Мэтти.

Я паркую пикап перед домом. Дверь со скрипом открывается.

И она выходит.

Джинсы сидят на ней как влитые — настолько обтягивают, что у меня пересыхает во рту, а мозги начинают плавиться. Но сердце замирает не только из-за джинсов. На ней свободный мягкий свитер, который сполз с левого плеча, обнажая нежную, тронутую заваром кожу, к которой мне безумно хочется прижаться губами. И все же главное не это.

А ее волосы.

Длинные, светлые, они падают крупными волнами до самой талии, переливаясь в мягком свете веранды, словно жидкий шелк. Я никогда не видел ее с распущенными волосами — вообще ни разу. Обычно она заплетает их в косу, собирает в хвост или закалывает. А сейчас? Сейчас они рассыпались по плечам, и мне нестерпимо хочется запустить в них обе руки, пока она будет ловить ртом воздух от моих поцелуев.

Понимаю, что уже не дышу.

Быстро глушу мотор и выскакиваю из машины, пока мысли не унесли меня слишком далеко. Двигатель еще работает, фары освещают гравийную дорожку. Я обхожу пикап с пассажирской стороны, шурша сапогами по камням, и почти бегу к ней, как одержимый.

Она прячет руки в задние карманы джинсов и вскидывает на меня глаза. На ее губах играет легкая, соблазнительная улыбка, словно она прекрасно понимает, какую бурю во мне устроила.

— Привет, — тихо говорит она.

— Мэтти, — выдыхаю я, открывая перед ней дверь.

Я беру ее за руку, и она медленно, грациозно поднимается в кабину.

— Ты красавица, — шепчу я.

Она отводит взгляд, пытаясь скрыть улыбку, а ее щеки заливает румянец.

Когда я обхожу капот, чтобы сесть за руль, боковым зрением замечаю какое-то движение. Поворачиваю голову и вижу Карла.

Он стоит у входа в амбар, скрестив руки на груди, и даже не пытается скрыть злость. Свет изнутри падает на его лицо, подчеркивая сжатые челюсти, а в глазах горит самая настоящая ярость. Он стоит неподвижно, молча, и просто смотрит на нас, как человек, который видит, как из его рук уплывает что-то бесценное.

На секунду я замираю. Порываюсь хоть как-то отреагировать — кивнуть, пожать плечами, подать какой-то знак, — но сдерживаюсь. Незачем сыпать соль на рану. Сейчас для меня существует только женщина в моей машине, и я не собираюсь мериться хуями с ее ревнивым бывшим.

В «Прэйри Пай» тепло, шумно, а в воздухе пахнет свежим тестом, томатным соусом и чесноком — короче говоря, настоящий кусочек рая. Стены расписаны яркими муралами с ковбоями, которые скачут на конях и ловят бычков лассо. За каждым столиком полно народу: все смеются, громко болтают и уплетают еду за обе щеки.

Паренек у кухни перебирает струны на потертой гитаре. Балансируя на двух ножках табурета, он тихонько напевает старую песню Мерла Хаггарда. Голос у него приятный, бархатный, он плывет по залу, но не глушит разговоры.

Мы находим кабинку в самом конце — достаточно далеко от шума, чтобы нормально поговорить, но при этом оставаясь частью этой всеобщей суматохи.

Когда подходит официантка, Мэтти даже не берет у нее из рук меню.

— Большую пиццу, — говорит она. — Пепперони, прошутто, все овощи, какие у вас есть, и побольше сыра. Прямо… очень-очень много сыра.

Официантка удивленно и с улыбкой вскидывает бровь.

— Это все?

— Бокал красного. Пино-нуар, если есть. Если нет, сойдет и каберне.

— Принято, — отвечает официантка и переводит взгляд на меня. — А вам, красавчик?

— Мне пива.

— Разливное или в бутылке?

— В бутылке, пожалуйста.

Она уходит, а я ухмыляюсь, глядя на Мэтти.

— Часто здесь бываешь?

— При любой возможности, — отвечает она, откидываясь на спинку дивана. — Пицца тут потрясающая. Вино сносное. Атмосфера вообще идеальная. А тот парень, — она кивает в сторону музыканта, — учился в одной школе с моей младшей сестрой. Был в нее безумно влюблен. Даже приезжал к нам на ранчо на пару уроков верховой езды.

— Да ладно?

— Ага. Сломал три пальца, когда пытался оседлать старого дикого коня Кейба.

Я усмехаюсь.

— Надеюсь, бедолага за это хотя бы свидание получил.

— Черта с два. Харли заявила, что раз он не справился с конем, то с ней ему и подавно делать нечего.

Она тихонько смеется, и от этого звука у меня буквально все переворачивается внутри. Господи, я этого не ожидал. Не думал, что меня так накроет. Так рано. Так быстро. Но Мэтти Шторм полностью оправдывает свою фамилию. Настоящая буря, которая вот-вот снесет все на своем пути.

Разговаривать с ней легко. Мы болтаем обо всем и ни о чем. Я задаю вопросы, хотя мне не так уж важны ответы. Мне просто нравится слушать ее голос.

Официантка приносит напитки и оставляет Мэтти целую бутылку. С каждым глотком она все больше расслабляется и раскрывается. Рассказывает мне про лошадей, которых присмотрела в интернете и хочет выкупить на следующем аукционе, про ремонт в амбаре на следующей неделе и про то, что альманах обещает рекордные снегопады в этом году. Потом переходит на истории из детства. Рассказывает, как мама учила ее ездить верхом и замешивать тесто для пирогов. Как ее бабушка Эвелин однажды выставила из кухни черного медведя, когда они забыли закрыть на ночь заднюю дверь. Я рассказываю ей про своих родителей, про ферму и про лето, которое мы с Уэйлоном проводили в Уайлдхейвене.

К моменту, когда приносят пиццу, мы оба вовсю хохочем. На щеках Мэтти играет винный румянец, а свитер сполз еще ниже по плечу. Не знаю, замечает ли она это сама, но меня это просто сводит с ума.

Она откусывает первый кусок, зажмуривается и блаженно стонет, отчего у меня по коже пробегают мурашки.

— М-м-м…

— Вкусно? — спрашиваю я, провожая взглядом каждое движение ее губ.

— Больше чем вкусно, — бормочет она. — Все дело в сыре. Он должен тянуться сантиметров на пятнадцать-двадцать, пока несешь кусок ко рту, иначе это не пицца.

— Сантиметров на двадцать, говоришь?

Она бросает на меня многозначительный взгляд и ухмыляется.

— Даже не думай.

Я смеюсь, пряча лицо за бокалом пива.

— И в мыслях не было.

Музыкант переходит на что-то более бодрое — кантри с четким ритмом, и несколько пар поднимаются со своих мест, чтобы потанцевать в проходе между кабинками. Мэтти качает ногой в такт и делает глоток вина.

— Хочешь потанцевать? — спрашиваю я, не сводя с нее глаз.

Она колеблется, но потом качает головой.

— Давай сначала доедим пиццу. Нельзя давать остыть такому шикарному сыру.

Потанцевать нам так и не удается. Мы сидим еще долго после того, как исчезает последний кусок пиццы: разговариваем, потягиваем напитки и слушаем гул вечернего зала.

Я не могу оторвать от нее глаз.

Она вовсю жестикулирует, когда говорит. Смеется всем лицом. Слизывает каплю соуса со своего большого пальца так естественно, словно в этом нет ничего такого, и мне приходится отвернуться, чтобы не наделать глупостей — например, не перехватить ее руку и не слизать этот соус самому.

К моменту, когда мы выходим к пикапу, на улице заметно холодает — температура падает градусов на десять, воздух становится просто ледяным. Она обхватывает себя руками, и я тут же скидываю куртку и набрасываю ей на плечи.

Она смотрит на меня как-то особенно — мягко, с благодарностью, будто совсем не привыкла, чтобы кто-то так заботился о ней. И эта мысль меня откровенно бесит. Я знаю, что отец и дедушка с бабушкой любят ее, но они слишком много на нее взваливают.

А на кого опираться ей самой?

Этот вопрос не дает мне покоя, пока я усаживаю ее на пассажирское сиденье, а потом быстро запрыгиваю в кабину со своей стороны, чтобы завести мотор и включить печку. Мэтти поджимает ноги, обхватывает колени руками и откидывает голову на кожаную спинку кресла. Глаза закрыты. На губах улыбка.

— Ты как там, в порядке? — спрашиваю я, и она тихонько угукает в ответ.

Похоже, вино сделало свое дело — она выглядит абсолютно расслабленной и довольной. Ну или все дело в тройной порции сыра. Я усмехаюсь этой мысли, и она открывает глаза на звук моего смеха.

— Что? — шепчет она.

Я протягиваю руку, убираю прядь волос ей за ухо и ладонью касаюсь ее щеки. — Да вот думаю, что у тебя, кажется, сырная кома.

Она весело щурится и тихонько хихикает, и я просто не могу сдержаться. Наклоняюсь и прижимаюсь своими губами к ее губам. Она выдыхает мне прямо в рот, а потом слегка поворачивает голову, позволяя поцеловать ее глубже. Наши языки мягко и неторопливо сплетаются.

Когда я наконец отстраняюсь, она медленно открывает глаза.

Мне до безумия хочется забрать ее к себе, продолжить с того самого места, на котором мы остановились, когда она в прошлый раз была в моей постели. Но я обещал отвезти ее домой.

А я свои обещания выполняю.