Две недели.

Столько прошло с тех пор, как папа упал в амбаре и мы все до смерти испугались, что потеряем его. Две недели, как я сидела у его кровати, слушая ритмичный писк больничного монитора, и следила за тем, как вздымается и опускается его грудь, подсчитывая каждый вздох, словно он мог стать последним.

Четыре дня в больнице. Целый круговорот обследований — нагрузочные тесты, кардиограмма, анализы крови, томография. А потом вердикт.

Операция не нужна — слава богу.

Но это было предупреждение. Предельно ясное. Папе — а значит, и всем нам — пора серьезно менять образ жизни.

Новые таблетки. Строгая диета. Ежедневные физические нагрузки. Больше отдыха. И самое главное — меньше стресса.

Папа хмыкнул, когда врач заговорил о диете и упражнениях, и тут же скривился при мысли о вареных овощах, запеченном мясе и прогулках, которые совершаются ради здоровья, а не просто чтобы дойти от дома до амбара. Он упрямый — всегда таким был, — но не дурак. Прекрасно понимает, что это был тревожный звонок.

Бабушка взяла смену рациона в свои руки. И деликатничать не стала. Сладкий чай на ранчо теперь называют «слегка сладковатым». Персиковый пирог таинственным образом исчез из еженедельного вечернего меню. Теперь она подает какую-то киноа, кабачки на гриле, а на десерт — свежие ягоды, сбрызнутые местным медом. Дедушка с папой тихонько ворчат под нос, что скучают по пышным блинчикам и жареной курице, залитой подливкой, но, если честно, бабушка молодец: она делает незаметные изменения, которые, дай бог, пойдут на пользу здоровью всей семьи Шторм.

И каждый вечер после ужина, как бы мы ни устали после долгого рабочего дня, кто-то из нас, девчонок, обувает кроссовки и идет с папой по длинной грунтовой дороге, пока Харли висит с нами на видеосвязи. Мы не говорим о чем-то серьезном. Иногда вообще молчим. Просто держим быстрый темп, чтобы разогнать ему кровь и, если повезет, утомить его, чтобы ночью он спал как убитый.

Все приложили много усилий. И все же я знаю правду.

Главный источник папиного стресса — то, что давит на него сильнее, чем здоровье и новая мания бабушки пичкать всех безвкусными запеченными куриными грудками, — это положение дел на ранчо.

И с этим я могу кое-что сделать.

Поэтому после завтрака я варю кофейник кофе — настоящего, а не того разбавленного суррогата без кофеина, который он всю последнюю неделю пил через силу, — и несу его в гостиную, где папа и дедушка Эрл устроились в креслах, почитывая газету и краем глаза поглядывая старый черно-белый вестерн по телевизору.

В руках у меня та самая папка, которую Кейсон отдал мне в ночь папиного приступа.

С той ночи я ее не открывала. Она лежала, запрятанная в ящик письменного стола в кабинете. Но я думала о ней каждый божий день.

— Доброе утро, — говорю я, расставляя кружки на кофейном столике. — У вас найдется минутка кое-что обсудить?

Папа опускает газету и переглядывается с дедушкой Эрлом, который отрывается от экрана и виновато смотрит на меня поверх очков.

— Пахнет настоящим кофе, — замечает дедушка, косясь на дымящуюся чашку перед собой.

— Он и есть. Только не сдавайте меня, — отзываюсь я, пока они оба одновременно тянутся к кружкам.

— О чем речь? — спрашивает дедушка, делая большой глоток.

Я сажусь в кресло напротив них, кладу папку на колени и глубоко вздыхаю.

— По поводу предложения от «Айронхорса».

У Эрла взлетают брови.

Лицо папы остается почти непроницаемым, когда он отвечает:

— Думаю, несколько минут у нас найдется.

— Я изучила его вчера вечером, — продолжаю я. — Строчку за строчкой. Это… честно говоря, очень хорошее предложение.

Дедушка хмыкает.

— Еще бы ему им не быть.

Папа прокашливается.

— Так, отец, давай попридержим коней и выслушаем ее, — говорит он, а затем кивает мне. — Продолжай, милая.

Я киваю.

— Как я и сказала, предложение хорошее. Даже щедрое. И я спросила себя: зачем ему предлагать так много за тысячу акров пастбищ, если у него самого тридцать тысяч?

Дедушка подается вперед, упершись локтями в колени.

— И к какому ответу ты пришла?

Я открываю папку, перелистываю несколько страниц и указываю на предложенный участок земли.

— Ну, это отличное пастбище. Прекрасный доступ к воде. Легко огородить. Думаю, они завозят новое стадо. Может, скот, может, бизонов — черт, я даже слышала, что он подумывал завезти вапити.

— Похоже на правду, — бормочет дедушка. — Этот Холланд Ладлоу деньгами просто так не разбрасывается, если они не принесут ему еще больше.

Я перевожу взгляд на папу. Он просто делает медленный глоток кофе. Абсолютно спокойно.

Что довольно странно.

Но я продолжаю.

— Я знаю, это серьезное решение, — говорю я. — По идее, это мы должны использовать свою землю, чтобы зарабатывать больше. Но у нас просто нет ресурсов. Я пыталась взять кредит, чтобы вложиться в скот, но, к сожалению, у нас нет залога, который требует банк, да и по текущим займам у нас просрочки. Я урезала расходы везде, где только могла, но этого мало. Нам нужно чудо. Что-то, что даст нам передохнуть. А миллион двести тысяч долларов означают, что мы сможем закрыть долги по кредитам, починить то, что требует ремонта, нанять обратно хотя бы часть работников, которых пришлось уволить, и, — я запинаюсь, — возможно, даже сможем купить новых лошадей на аукционе.

И тут папа ставит свою кружку.

Его глаза встречаются с моими.

— Я поддерживаю продажу, — говорит он.

Вот так просто.

Я хлопаю глазами.

— Правда?

— Да, — повторяет он. — Тоже думал об этом. Я сам разговаривал с этим парнем пару недель назад и пообещал, что если они сделают честное предложение, я его всерьез обдумаю.

Это застает меня врасплох.

— С Кейсоном?

Он кивает.

— Пересеклись у Блэки. Он поговорил со мной об этом. Рассказал, чего хочет и зачем. Был честен. Похоже, он порядочный малый. А это чего-то да стоит.

Я перевожу взгляд на дедушку, который все еще настроен скептически.

— Дедушка?

Он тяжело вздыхает и чешет подбородок.

— Не нравится мне затея распродавать «Уайлдхейвен Шторм» по кусочкам. Никогда не нравилась. Но… черт, это место должно выжить. Если продажа тысячи акров спасет остальные одиннадцать тысяч и вернет тебе душевный покой, тогда, я считаю, оно того стоит.

Напряжение в груди отпускает разом. Я даже не осознавала, каким тяжким грузом давило на меня это решение. То, что они оба не против, меняет абсолютно все.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Я позвоню Кейсону и скажу, что он может запускать процесс.

Я ухожу на заднее крыльцо, где тихо, если не считать шума ветра в кронах тополей и тихого жужжания пчел, кружащих над цветами в дедушкином саду. Я уставилась на телефон сестры.

У меня своего телефона нет — ну, то есть он есть. Чарли подарила мне его на позапрошлое Рождество. Он валяется где-то у меня в спальне. Терпеть не могу таскать его с собой. Звонки и вибрация нервируют Луну, а я девяносто процентов дня провожу в седле. Да я и заряжать эту чертову штуку вечно забываю.

Я касаюсь экрана и открываю список контактов. Мой палец застывает над именем Кейсона.

Две недели. Ни единого слова.

У меня даже времени не было подумать, что сказать. Слишком много всего навалилось. Все те четыре дня, что папа пролежал в больнице, я не отходила от его койки, а когда мы привезли его домой и обустроили, накопилась целая гора работы. Да и, честно говоря, я просто его избегала.

Избегала мыслей о том, что между нами произошло. Избегала тоски, которая накатывает каждый раз, стоит мне вспомнить ту ночь в его хижине, до того как зазвонил телефон. Избегала воспоминаний о том, как я до сих пор чувствую его губы на своей шее, его дыхание у себя в ухе, его голос, спрашивающий, уверена ли я.

Я была уверена…

В ту ночь.

Я глубоко вздыхаю и нажимаю кнопку вызова.

Он отвечает после второго гудка.

— Привет, Чарли. — От звука его низкого голоса по спине пробегает дрожь.

— Привет, — говорю я, прислонившись плечом к опорному столбу крыльца. — Это я.

— Мэтти?

— Да. Есть минутка? — спрашиваю я.

— Для тебя? Всегда, — тихо отвечает он.

Я сглатываю, в горле вдруг пересохло.

— Я хотела сказать, что мы решили согласиться на предложение. На продажу земли. Если «Айронхорс» еще заинтересован.

В трубке повисает секундная тишина, будто он этого не ожидал.

— Конечно, заинтересованы, — отзывается он, и его голос сразу становится сугубо деловым.

— Хорошо. Каковы наши дальнейшие шаги?

— Я попрошу нашего юриста по недвижимости составить контракт. Вы сможете отдать его своему юристу на проверку, и, как только все подтвердится, мы назначим дату сделки.

— А потом?

— Права на землю будут переоформлены, переход собственности к «Айронхорсу» завершится, а деньги за продажу поступят на счет «Уайлдхейвен Шторм».

— Хорошо. Идет.

— Ты уверена?

— Уверена, — говорю я. — Мы все обсудили — папа, дедушка Эрл и я. Все согласны.

На мгновение в трубке снова воцаряется молчание.

— Ладно. Я запущу процесс с бумагами. Холланд будет рад.

Я киваю, хоть он меня и не видит.

— Мэтти… — его голос падает, становится нерешительным. — Можно мне приехать к тебе?

Я колеблюсь.

Дело не в том, что я не хочу его видеть. Хочу. Я не переставала думать о нем. Но что-то внутри заставляет меня сомневаться. Может, это страх. А может, тот самый глубоко укоренившийся инстинкт самосохранения, который я оттачивала годами.

— Не знаю, — шепчу я. — Слишком много всего произошло. Надо было обустроить папу. Эта продажа. Да и работы у меня еще непочатый край.

— Мэтти, — произносит он, мягко и тихо.

Я закрываю глаза, прижимаясь затылком к столбу. Господи, от одного того, как он выдыхает мое имя, все тело вспоминает прикосновения его рук, его тяжесть надо мной, тепло его губ.

— Я знаю, что сейчас у тебя есть заботы поважнее, но я не могу перестать думать о тебе. О том, что случилось между нами.

— Я тоже, — признаюсь я. — Но я не уверена, что смогу потянуть что-то еще прямо сейчас.

— Я и не прошу тебя ничего тянуть, — мягко говорит он. — Я просто хочу тебя увидеть.

Я ничего не отвечаю.

Он не настаивает.

— Давай так. Ты сама дашь знать, когда будешь готова, — произносит он, и я слышу в его голосе понимание. И терпение.

— Хорошо, — шепчу я. — Обязательно.

Я отключаю связь и долго смотрю на телефон, прежде чем положить его рядом с собой и обхватить колени руками.

Пожалуй, согласиться на продажу земли было самой легкой частью, а вот более сложное решение — то, к которому я все еще не готова, — это смогу ли я снова рискнуть своим сердцем.