Голова раскалывается — ну или, по крайней мере, вот-вот взорвется.

Первое, что я чувствую, едва открыв глаза, — это горькое сожаление. Солнечный свет, бьющий в окно спальни, слепит до боли, а во рту такое ощущение, будто я всю ночь жевала ватные шарики. Со стонами я переворачиваюсь на спину и вытягиваю подушку из-под головы, чтобы накрыть лицо и спрятаться от этого безжалостного дневного света. К несчастью, от этого движения желудок сводит судорогой, и к горлу подкатывает новая волна тошноты.

Моя нога касается чего-то теплого и мягкого.

Я сдвигаю подушку в сторону и смотрю вниз.

На мне нет ничего, кроме огромной фланелевой рубашки на пуговицах. И она явно не моя.

Я сажусь слишком резко, и голова тут же идет кругом, так что я едва не падаю обратно. Я моргаю, пока комната не перестает плыть, и вцепляюсь в край кровати, как в якорь, удерживающий меня на земле. Рукава рубашки слишком длинные, а подол едва прикрывает бедра. Я натягиваю воротник до самого носа и глубоко вдыхаю. Сандал, пот и виски.

О боже.

Кейсон.

Это имя обрушивается на меня как тонна кирпичей, и мозг внезапно заводится, а воспоминания вспыхивают перед глазами, как сломанная неоновая вывеска.

Грохочущая музыка в «Пьяной корове». Наш танец с Кейсоном. Мой танец с Карлом. Его рука слишком низко на моей спине, слишком по-хозяйски. Я вырываюсь и оставляю его одного посреди танцпола. Его крик вслед, что он отступать не намерен. А потом Кейсон — господи, Кейсон, — высокий, темный силуэт, наблюдающий за мной из тени у бара. Желваки ходят ходуном, взгляд тяжелый, пристальный. Потом я снова в объятиях Кейсона, мы покачиваемся под медленную песню. Его сильные руки собственнически сжимают мою талию. То, как его губы задевали мое ухо, когда он что-то говорил, отчего по коже бежали мурашки. А потом текила. Очень много текилы.

Я снова стону и заставляю себя слезть с кровати. Голые ноги протестуют против каждого шага по пути в ванную. Проходя мимо комода, я успеваю заметить свое отражение в зеркале. Ну и вид — краше в гроб кладут.

Я вваливаюсь в ванную и щелкаю выключателем, зажмурившись, чтобы повнимательнее разглядеть себя. Зеркало не врет. Я выгляжу как жертва кораблекрушения — растрепанная и пришибленная. Волосы спутались, тушь размазалась под покрасневшими глазами, щеки горят, губы розовые и припухшие, будто их… целовали.

Черт.

Память подкидывает новые куски.

Карл и Кейсон орут друг на друга на парковке. Кейб пытается вклиниться между ними, раскинув руки и удерживая их на расстоянии. Кейсон снимает свою верхнюю рубашку и набрасывает мне на голые плечи, потому что я трясусь от ледяного ночного воздуха в своем тонком платье без рукавов. Ощущение его пальцев, случайно задевших кожу у ключицы. Его голос, тихий и сдержанный — было слышно, как тяжело ему дается контролировать свой гнев.

Он помогает мне забраться в его грузовик.

Я сижу, сжавшись в комок и протянув руки к кондиционеру, откуда в кабину хлынул горячий воздух. Засыпаю, прижавшись лбом к стеклу, а просыпаюсь уже на руках у Кейсона, когда он несет меня по ступенькам крыльца.

Чарли открывает нам входную дверь. Ее довольная, ехидная ухмылка. Она не произносит ни единого слова, просто шире распахивает дверь и позволяет ему отнести меня прямо наверх, в спальню.

То, как я цеплялась за него. Обвивала руками его шею. Прижималась своими губами к его губам.

О боже, Мэтти, ну ты и дура.

Я упираюсь руками в край раковины, пытаясь продышать эти воспоминания.

Его губы на моих. То, как он меня целовал — горячо, жадно, будто ждал этого всю жизнь. А я? Я отвечала ему с такой же безумной страстью. Никаких колебаний. Никаких сомнений. Только чистая страсть, потребность и это дикое чувство, когда земля уходит из-под ног и ты теряешь контроль.

А потом…

Он отстраняется.

Смотрит на меня сверху вниз с таким видом, будто уйти для него — физическая мука.

Я тянусь к нему, когда он делает шаг назад.

Он шепчет: «Не надо», прежде чем окончательно отступить и выскользнуть в коридор, оставив дверь приоткрытой, а комнату — наполненной его запахом.

Буквально через минуту влетают Чарли и Шелби. Платье с меня уже наполовину сползло, их руки быстро дергают молнию и снимают его. Чарли снова натягивает рубашку мне на плечи и застегивает пуговицы. Они тихо и по-доброму посмеиваются, укладывая меня в постель и укрывая одеялом.

И что теперь?

Теперь я стою в своей ванной, завернутая в рубашку мужчины, которого едва знаю, и жалею практически обо всем, что произошло прошлым вечером. Я не позволяю себе терять контроль. Не так. Больше нет.

Проклятье.

Я же знала, что эта идея со всеми этими гулянками добром не кончится.

Я медленно снимаю рубашку и шагаю в душевую кабину. Горячая вода приятно успокаивает ноющее тело, но она не способна смыть то жгучее чувство стыда, которое меня выжигает. Я тру кожу мочалкой так, словно могу содрать само воспоминание о прошлой ночи. Словно могу отменить то, как я смотрела на Кейсона. Как я хотела его. Каково это было — чувствовать его прикосновения. Целовать его.

Я вообще на что рассчитывала? Что он останется? Что он ляжет со мной в постель в доме моего отца, когда в конце коридора спят мои бабушка с дедушкой, и…

Нет.

Я прогоняю эти мысли и тянусь за шампунем. Это вообще на меня не похоже. Я не целуюсь со случайными парнями. И не вешаюсь на незнакомцев только потому, что от них приятно пахнет, они хороши собой и ведут себя заботливо, когда я слишком пьяна, чтобы идти самой.

А он ведь действительно был заботливым. Он обо мне позаботился. Завернул в свою рубашку. Нес на руках так, словно я ничего не вешу. Держал бережно, как самую дорогую ценность.

Я вытираюсь полотенцем, натягиваю джинсы и старую серую футболку. Волосы еще влажные, но у меня просто нет сил приводить их в порядок. Я спускаюсь босиком по лестнице, держась одной рукой за перила, а другой опираясь о стену, чтобы не полететь кубарем на первый этаж.

На полпути до меня доносится запах бекона, и в желудке, несмотря на тошноту, требовательно урчит.

Я захожу на кухню и вижу бабушку Эвелин. Она сидит за столом, волосы уложены в аккуратный пучок, в руке чашка кофе, ноги изящно скрещены в лодыжках, а перед ней разложена газета.

— Доброе утро, — бодро говорит она, не отрываясь от чтения.

— Да уж как-то не очень, — хриплю я, пробираясь к кофеварке.

— Я уже собиралась идти проверять, жив ли кто-то в твоем теле. Девчонки сказали, вы вернулись очень поздно.

— Надеюсь, мы вас с дедушкой не разбудили? — спрашиваю я.

— О нет. Мы спим как убитые, — отвечает она.

— Ну, а я чувствую себя как убитая, — замечаю я, открывая шкафчик и доставая керамическую кружку.

Я наливаю себе огромную порцию черного кофе и опускаюсь на стул напротив нее, поджав под себя ноги. Руки слегка подрагивают, когда я подношу кружку к губам и делаю глоток. Горячая горькая жидкость хоть как-то возвращает меня к жизни.

— Выглядишь ты и правда краше в гроб кладут, — добавляет она, окинув меня оценивающим взглядом.

— А чувствую себя еще хуже. Если такое вообще возможно.

Она откладывает газету и подается вперед, глядя на меня поверх очков для чтения.

— Ну, и как прошла ночь? Надеюсь, лучше, чем утро.

Я стону и с глухим стуком роняю голову на стол.

— Давай не будем, а?

— Ох, милая. — Ее голос смягчается, в нем слышатся и веселье, и легкое беспокойство. — Не могло же все быть настолько плохо.

— Не плохо, — бурчу я прямо в деревянную столешницу. — Просто… все как в тумане. Терпеть не могу это чувство.

Она понимающе хмыкает и сжимает мою ладонь.

— Я припрятала твой завтрак, он еще теплый. Еда всегда помогает.

Она встает, подходит к плите, открывает духовку и достает тарелку, затянутую фольгой. Кухню наполняет аромат яичницы и бекона, и, несмотря на бурю в моем животе, меня затапливает волна благодарности к этой женщине, которая каким-то чудом всегда знает, что мне нужно.

— Так, рассказывай давай, — оживляется она. — Как тебе группа? Понравилась?

Я снова стону.

— Ну же. Я пожилая женщина. Мне только и остается, что проживать яркую жизнь вместе с вами, девчонками.

— Из того, что я помню, — да. Выступили они отлично, и по моим ноющим ногам понятно, что натанцевались мы от души.

— И, надо полагать, выпила ты тоже немало. Текила? — спрашивает она, возвращаясь к столу и пронзая меня своим всезнающим взглядом.

Я хмурюсь.

— Будем считать это за «да», — посмеивается она, ставя передо мной тарелку и садясь обратно. — Ничему вас жизнь не учит.

Я заставляю себя выпрямиться и начинаю ковырять вилкой в тарелке. Все очень вкусно, но мне приходится буквально заставлять себя проглатывать каждый кусочек.

— Надо понимать, та фланелевая рубашка была не твоей, — замечает она, прихлебывая кофе.

Я резко вскидываю на нее глаза.

Она пожимает плечами.

— Я заглядывала к тебе утром.

Я слегка давлюсь куском яйца.

Бабушка ехидно улыбается.

Я качаю головой, чувствуя, как щеки внезапно обдает жаром.

— Я…

Она ухмыляется.

— Карла? — угадывает она.

Я снова качаю головой, и она удивленно приподнимает идеально очерченную бровь.

Я бросаю вилку и откидываюсь на спинку стула.

— Не знаю, бабушка. В одну секунду я танцевала, а в следующую — уже целовалась с парнем, которого едва знаю, и проснулась в его рубашке. И вот я сижу здесь и пытаюсь понять, не привиделось ли мне все это.

— О, это тебе точно не привиделось, — говорит она, похлопывая меня по руке.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, во-первых, рубашка вполне осязаемая. Она реальна. Во-вторых, Чарли мне уже все доложила. Сказала, этот Кейсон вел себя как джентльмен. Позаботился о тебе, пока остальные лыка не вязали, а Карл вел себя как законченный козел.

Значит, она с самого начала знала, что рубашка не Карла. Просто прикинулась дурочкой, чтобы вытянуть из меня признание. Хитрая старая лиса.

Я закрываю лицо руками.

— Я больше никогда в жизни не буду пить.

— Ну конечно, — ласково отзывается она, поднимаясь и унося свою чашку к раковине.

Я смотрю на нее, криво усмехаясь:

— Скажи, у тебя бывало так… что ты целуешь кого-то, к кому не испытываешь особых чувств, и сразу же об этом жалеешь?

Она замирает спиной ко мне, споласкивая кружку.

— Да.

Я жду продолжения, но она молчит.

— А бывало так, что ты это делаешь и не жалеешь? — тихо спрашиваю я.

Она поворачивается и смотрит на меня мягким, теплым взглядом.

— Да.

— Ну, от тебя никакого толку, — говорю я со смехом, от которого в голову тут же стреляет резкая боль. Я тру виски, но легче не становится.

Уголок ее губ дергается в улыбке.

— Ох, Мэтти, девочка моя. Тебе просто нужно разобраться, о чем именно ты жалеешь… О самом поцелуе или о том, что он может значить.

Я смотрю в свой кофе, а сердце в груди колотится как сумасшедшее.

— И что же он может значить?

— Ну, например, то, что этот мужчина тебе совсем не безразличен.

Я не жалею о том, что поцеловала его. Более того, мне кажется, я хочу повторить это снова. И в этом вся, блядь, проблема.

Я жалею о том, что он ушел.