Утро следующего дня началось с того, что Воронов каким-то чудом раздобыл информацию о графике Льва Полянского. Оказалось, раз в месяц, строго по средам, он уезжал в город — то ли по делам, то ли к стоматологу, то ли еще куда. Среда. Сегодня была среда. Мы не стали терять время.

В машине молчали. Серёга вел сосредоточенно, даже не пытаясь шутить — а это был плохой знак. Обычно его черный юмор расцветал именно перед важными разговорами, как сорняк на удобренной почве. Но сейчас он был собран и мрачен. Я понимала его. Мы ехали говорить с женщиной, которая, возможно, была самой охраняемой узницей в золотой клетке. Или самым искусным манипулятором в этой истории.

Дом Полянских встретил нас тишиной. Ни детских криков, ни шума телевизора, ни звериного смеха хозяина. Лишь мертвые розовые кусты вдоль дорожки и качели, лениво покачивающиеся на ветру. Мы переглянулись и позвонили в дверь.

Открыла Тая.

Она была все в том же салатовом свитере крупной вязки, но сегодня волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались непослушные вишневые пряди. Пушистые тапочки-монстры сменились вязаными носками с оленями. В руке она держала карандаш. Видимо, оторвали от вдохновения. Снова.

— Офицеры? — ее голос был тихим, почти испуганным. Без Льва за спиной она казалась еще меньше, еще беззащитнее. — Что-то случилось?

— Мы хотели бы поговорить, — сказала я максимально мягко. Психиатр внутри меня уже включился на полную мощность, сканируя микромимику, позу, движение глаз.

— Опять? — она нахмурилась, но в этом хмуром выражении не было враждебности. Скорее, усталость. Усталость от того, что ее мир, такой тщательно выстроенный, постоянно врываются чужие люди.

Из глубины дома послышался топот маленьких ног. Саша выскочил в прихожую с джедайским мечом в руке. Увидел нас — и его лицо озарилось хитрой, совсем не детской улыбкой.

— Ма! Они же полицейские, они всегда говорят по нескольку раз. Это называется «повторный допрос», я читал. — Он перевел взгляд на Воронова. — Вы хотите поговорить со мной? Я могу рассказать про корабль. Я достроил гипердрайв и...

— С твоей мамой, — мягко перебил Серёга. — Мы хотим поговорить с твоей мамой.

Лицо мальчика изменилось мгновенно. Хитрое выражение сменилось настороженным, даже колючим. Он встал чуть ближе к Тае, будто защищая ее.

— Саш, иди к себе, — сказала она тихо, но с той спокойной уверенностью, которая дается только годами материнства.

— Но, мам...

— Иди.

Он колебался. Перевел взгляд с матери на нас, потом обратно. И вдруг сказал то, от чего у меня по спине пробежал холодок:

— Если они будут тебя обижать, позови меня. Или папу.

— Никто меня не обидит, — Тая чуть улыбнулась и погладила его по голове. — Это просто разговор. Иди.

Саша ушел, но его джедайский меч еще долго гудел где-то в глубине коридора. Тая проводила нас на кухню — ту самую, где два дня назад ее муж смеялся над моими словами про социопатов, — и жестом предложила садиться. Сама встала у столешницы, скрестив руки на груди. Маленькая фигурка в огромном свитере. Глаза — голубые, кукольные — смотрели на нас спокойно, но настороженно.

— Что вы хотите спросить?

Я переглянулась с Вороновым. Он кивнул мне — давай, мол, это твоя территория. Я решила не ходить вокруг да около. Хватит игр. Хватит шахмат. Вопрос в лоб.

— Как вы думаете, Тая, ваш муж способен на убийство?

Она не вздрогнула. Не ахнула. Не возмутилась. Просто смотрела на меня своими голубыми глазами — и в них что-то происходило. Что-то глубинное, почти неуловимое, как рябь на воде. А потом она ответила. Спокойно. Твердо. Без секунды колебаний:

— Он их не убивал. Лев — не убийца.

— Не убийца? — я подалась вперед. — А кто он?

— Лев — мой муж. И отец моего сына. — Она произнесла это так, будто эти слова объясняли все. Будто «муж» и «отец» автоматически исключали все темные варианты. Будто любовь была абсолютным алиби.

— Вы знаете, что за вашим домом нашли семь тел, — продолжала я. — Вы знаете, что ваш муж — единственный подозреваемый. Вы знаете, что у нас нет других зацепок. И при этом вы абсолютно спокойны. Почему?

— Потому что я знаю своего мужа.

— Вы знаете его так хорошо, что...

— Я знаю его, — повторила она с нажимом, и в ее тихом голосе впервые прорезалось что-то, похожее на сталь. — Я знаю его лучше, чем кто-либо. Лучше, чем вы, доктор. Лучше, чем любой психиатр или следователь. Он не убивал этих женщин.

Я кивнула, делая вид, что принимаю ее ответ. А потом сменила траекторию — резко, как учили на курсах по ведению допросов. Не дать оппоненту закрепиться на одной линии обороны.

— Зачем вам камеры по всему дому, Тая?

Вот тут она моргнула. Один раз. Быстро. Тема была для нее неожиданной — и явно неприятной.

— Для безопасности, — ответила она ровно. — Чтобы никто не проник внутрь незамеченным.

— И только?

— Мы установили их, когда четыре года назад к нам влезли грабители, — она заговорила чуть быстрее, будто пересказывая заученный текст. — Нас не было дома. К счастью, Саша был в садике, я — в городе, Лев — на работе. Если бы я в тот день осталась дома... все закончилось бы хуже. После этого мы решили, что безопасность превыше всего.

История звучала правдоподобно. Слишком правдоподобно. Я мысленно поставила галочку — проверить. Запрос в охранную фирму, отчеты о взломе, если они есть. Но сейчас меня интересовало другое.

— А камеры в спальне? — спросила я тихо.

И увидела, как она меняется в лице.

Щеки Таи Полянской начали краснеть. Нежно, почти незаметно сначала — легкий румянец на скулах. Потом краска стала подниматься выше, захватывая щеки, и наконец добралась до кончика носа. Она стояла перед нами — миниатюрная, хрупкая, с пылающим лицом — и молчала. Руки, до того спокойно скрещенные на груди, теперь теребили край свитера.

— Это был готовый проект, — сказала она наконец, и голос ее чуть дрогнул. — Две камеры. Все равно больше некуда было ставить. А эти записи... предполагалось, что они не попадут ни к кому, кроме нас.

Пауза. Долгая, звенящая. Я видела, как Воронов рядом со мной затаил дыхание. Тая подняла глаза — и в них было что-то, чего я не ожидала. Не страх. Не злость. Стыд. Самый настоящий, человеческий, обжигающий стыд.

— Вы видели? — спросила она шепотом. — Да?

Я не стала врать.

— Да.

Она закрыла лицо ладонями. На секунду мне показалось, что она сейчас заплачет. Но она не заплакала. Она отняла руки от лица — и оказалось, что она смеется. Тихо, нервно, почти истерически.

— Господи, — выдохнула она. — Этого не должно было случиться. Никто не должен был это видеть. Мы... это... это же личное! Это наше!

— Тая, — я встала и сделала шаг к ней, но она выставила руку вперед, останавливая меня.

— Нет, погодите. Дайте мне... — она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Вы, наверное, думаете, что мы извращенцы. Или что он заставляет меня. Или... я не знаю, что вы там себе напридумывали, вы же психиатр.

— Я психиатр, — согласилась я. — И я не думаю ничего такого. Я просто хочу понять.

— Понять что? — она подняла на меня глаза, и в них блестели слезы. — Почему у нас камеры в спальне? Это был мой выбор. Мой, понимаете? Не его.

Я замерла. Воронов рядом со мной, кажется, перестал дышать.

— Ваш? — переспросила я.

— Мой, — она вытерла слезы рукавом свитера. — После того взлома я... я боялась. Очень. Я не могла спать. Мне казалось, что кто-то смотрит на меня из темноты. Что кто-то войдет, пока мы спим. Лев предлагал охрану, предлагал сигнализацию, предлагал все что угодно. А я хотела камеры. Везде. Чтобы видеть, что происходит в доме. Чтобы если что-то случится... чтобы было видно. — Она всхлипнула. — Это глупо, да? Паранойя?

— Это не паранойя, — мягко сказала я. — Это травма. Вы пережили вторжение в ваш дом. Ваше личное пространство было нарушено. Желание контролировать его после этого — абсолютно нормально.

— Вы правда так думаете? — она посмотрела на меня с надеждой.

— Я правда так думаю.

— А камеры в спальне? — она снова покраснела. — Это... это просто так вышло. В проекте было тридцать пять точек. Мы обошли весь дом с установщиками. В спальне оставалось два свободных места по плану. Я сказала — ставьте. Лев тогда пошутил... он всегда шутит... он сказал: «Теперь ты будешь звездой собственного реалити-шоу, радость моя». А я ответила: «Ты тоже». И мы... мы забыли о них. Серьезно. Мы просто забыли. Они работают, пишут, но мы о них не думаем.

— Забыли, — повторил Воронов скептически. — О двух камерах в спальне.

— У нас тридцать пять камер, следователь, — она впервые посмотрела на него прямо. — Вы правда думаете, что мы помним о каждой? Они просто есть. Как лампочки. Как выключатели. Часть интерьера.

Я переглянулась с Серёгой. В его глазах читалось сомнение, но моя профессиональная чуйка говорила: она не врет. Или врет, но очень, очень хорошо. Или говорит правду, которая звучит как ложь, потому что правда часто бывает абсурдной.

— Тая, — я решила зайти с другой стороны, — почему вы почти не выходите из дома?

Она удивленно подняла брови.

— Я выхожу.

— Редко. Очень редко. Соседи вас почти не видят. В город вы не ездите. Даже за продуктами — доставка.

Она помолчала. Потом пожала плечами — жест получился каким-то обреченным.

— Мне некуда идти.

— В смысле?

— В смысле, — она посмотрела мне в глаза, и я увидела в них что-то темное, глубокое, запрятанное далеко-далеко, — мне некуда идти, потому что мой мир здесь. В этом доме. С этими людьми. Я не хочу никуда выходить. Я не хочу никого видеть. У меня есть все, что мне нужно. Лев. Саша. Мои книги. Мои розы.

— Розы мертвы, — заметил Воронов.

— Сейчас — да. Сейчас зима. Но весной они расцветут. Они всегда расцветают.

Она улыбнулась — и эта улыбка была такой же странной, как и все в этом доме. Слишком светлой. Слишком спокойной. Слишком... отстраненной.

— Доктор Абрикосова, — она вдруг обратилась прямо ко мне, игнорируя Воронова. — Я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете, что я жертва. Что мой муж — монстр, а я — его пленница, которая построила систему камер, чтобы защититься. Или что я его сообщница и все знаю о трупах. Да?

Я молчала. Она попала в точку.

— Это не так, — сказала она тихо. — Я не жертва. И не сообщница. Я просто женщина, которая любит своего мужа. И верит в его невиновность. И сделает все, чтобы доказать это.

— Все? — переспросила я.

— Все, — повторила она, и в ее голосе прозвучала та самая сталь, которую я уже слышала раньше. Та сталь, которая не вязалась с ее кукольной внешностью и тихим голосом. Сталь, которая говорила: эта женщина не сломается. Ни под давлением. Ни под угрозами. Ни под чем.

Я закрыла блокнот.

— Спасибо, Тая. На сегодня достаточно.

— Вы мне верите?

— Я вам... — я помедлила, подбирая слово, —... я вас слушаю. Это моя работа. Слушать. А верить — это не моя компетенция.

Она кивнула, будто мой ответ ее устроил. Проводила нас до двери. И когда мы уже выходили, вдруг сказала — тихо, почти шепотом:

— Знаете, что самое страшное во всей этой истории?

— Что? — я обернулась.

— Что я действительно не знаю, кто убил этих женщин. Но я знаю, что каждая из них чья-то дочь. Чья-то сестра. Может быть, чья-то мать. И тот, кто это сделал, — он все еще там. — Она кивнула в сторону леса. — Он ходит где-то там. Дышит тем же воздухом, что и мы. И я не знаю, кто он. И от этого мне страшно. По-настоящему страшно.

Она закрыла дверь. Мы с Вороновым стояли на крыльце, глядя друг на друга.

— Ну? — спросил он. — Что думаешь?

— Думаю, — медленно произнесла я, — что она либо абсолютно искренна и невиновна, либо она лучшая актриса, которую я когда-либо видела. И в обоих случаях у нас проблемы.

— Почему?

— Потому что если она искренна, значит, убийца — кто-то другой. И мы понятия не имеем, кто. А если она актриса... — я вздохнула, —...то мы имеем дело с парой, которая играет в такую многослойную игру, что нам понадобятся годы, чтобы распутать их ложь.

Мы сели в машину. Я посмотрела на дом Полянских в зеркало заднего вида. Он стоял тихий, уютный, с качелями и розами. И тридцатью пятью камерами, которые смотрели на мир немигающими цифровыми глазами.

— Что дальше? — спросил Воронов.

— Дальше — проверяем историю со взломом. И ищем то, чего мы еще не видим. Потому что в этом деле, Серёж, самое важное всегда остается за кадром.

Он кивнул и завел двигатель.