Мне снился странный сон. Будто я стою в саду, полном роз, но розы эти не красные и не белые, а какого-то неестественного, вишневого цвета. Как волосы Таи Полянской. Они шевелятся, тянут ко мне стебли-щупальца, и один из бутонов раскрывается, а внутри — не лепестки, а человеческий глаз. Голубой. С кукольными ресницами. Он смотрит на меня и моргает. И я слышу шепот: «Они врут. Они все тебе врут. Даже те, кого ты любишь».

Я проснулась оттого, что кто-то ломился в мою дверь.

Нет, не ломился. Уже вошел. Я услышала звон ключей — резкий, металлический, до боли знакомый. Дубликат моих ключей был только у одного человека. Того самого, кто десять лет делал вид, что не замечает, как я на него смотрю. Того самого, кто сегодня чуть не захлебнулся кофе при виде анатомических подробностей подозреваемого.

Дверь распахнулась, и в мою спальню буквально влетел Сергей Воронов.

— Абрикосова! Подъём! Это срочно!

Я села в кровати, пытаясь проморгаться и одновременно нашарить рукой выключатель ночника. Получилось не сразу. В темноте я видела только силуэт — высокий, взъерошенный, с диким выражением лица, которое угадывалось даже в полумраке. Пахло от него холодным ночным воздухом, сигаретами (он же вроде бросил) и отчаянием.

— Ты с ума сошел? — мой голос звучал хрипло со сна. — Три часа ночи, Воронов! Ты чем думал, когда...

— Я думал! — он перебил меня, и это было настолько на него не похоже, что я заткнулась на полуслове. Сергей Воронов, который обычно цедил слова сквозь зубы с ленивой грацией сытого кота, сейчас напоминал вулкан на грани извержения. — Я домой пришел, лег, закрыл глаза — и не смог уснуть. Все думал. И знаешь, что я надумал?

— Что тебе срочно нужен смирительная рубашка и мой профессиональный диагноз?

— Нет! — он подскочил к кровати и, не спрашивая разрешения, плюхнулся на край. Мой матрас жалобно скрипнул. — Я надумал про камеры. В спальне. Помнишь?

Я вздохнула и потерла глаза. Сон про вишневые розы все еще цеплялся за край сознания липкими щупальцами.

— Помню. Ты чуть не умер от кашля. Я чуть не умерла от смеха. Потрясающая история, расскажу внукам.

— Да нет же! — он развернулся ко мне, и я наконец разглядела его лицо в свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь неплотно задернутые шторы. Он был не просто возбужден. Он был напуган. И это пугало меня. Потому что я видела Воронова в перестрелке, видела его лицом к лицу с пьяным дебоширом, вооруженным обрезом, видела его на месте особо жуткого убийства — и он никогда, никогда не выглядел так, как сейчас.

— Камеры в спальне, — сказал он, чеканя слова, будто давал показания на допросе. — Это перебор. Ты сама сказала. Мы оба подумали: зачем? Нормальные люди не ставят камеры в спальне. Тридцать пять штук по всему дому — окей, паранойя, деньги, страховка. Но спальня? Либо он извращенец и любит потом пересматривать...

— Либо? — я подалась вперед. Сон окончательно слетел.

— Либо это не его желание, Тань. — Воронов схватил меня за плечи, и я почувствовала, как дрожат его пальцы. — А её.

В комнате повисла тишина. Я слышала только наше дыхание — его, частое, взволнованное, и мое, которое становилось все медленнее и глубже по мере того, как до меня доходил смысл его слов.

— Объясни, — сказала я тихо.

— Смотри. — Он отпустил мои плечи (я тут же пожалела об этом) и начал загибать пальцы, как делал всегда на оперативных совещаниях, когда распутывал сложное дело. — Тая. Маленькая, хрупкая, миниатюрная. Сто сорок пять сантиметров роста. Он — сто восемьдесят, мускулистый, зверь. Мы видели, как он на нее смотрит. Как собственник. Как хищник. Она для него не просто жена. Она — его. Его вещь. Его сокровище.

— Это я заметила.

— Но что, если она тоже это заметила? — Воронов загнул второй палец. — Что, если она умнее, чем кажется? Что, если эти камеры — ее идея? Ее условие? Ее способ выжить?

Я молчала, переваривая. А он продолжал, разгоняясь, как поезд, который десять лет стоял в депо и наконец вырвался на свободу:

— Представь себе картину. Она выходит за него замуж. Он красивый, богатый, обаятельный. Но через какое-то время она понимает, с кем живет. Понимает, что он... другой. Что у него внутри темнота. Что он способен на что угодно. Может, она что-то видела. Может, что-то слышала. Может, просто чувствует — как чувствуют женщины, когда муж рядом с ними — чудовище.

— Допустим, — сказала я осторожно. — Но почему тогда она его не бросит?

— Потому что боится! — Воронов почти выкрикнул это, и я машинально шикнула на него (соседи, тонкие стены, три часа ночи). Он понизил голос до яростного шепота. — Потому что такой человек, как Лев Полянский, не отпускает. Он не принимает отказов. Ты видела, как он на нее смотрит. Если она попытается уйти — он ее уничтожит. Или запрет. Или убьет. И она это знает.

— И поэтому... камеры?

— Да! — он вскочил с кровати и начал мерить шагами мою маленькую спальню. Три шага туда, три обратно. — Она предлагает систему безопасности. Говорит: «Милый, давай поставим камеры везде, чтобы защитить Сашу, чтобы никто не влез в дом, чтобы все было под контролем». А сама включает в контракт и спальню. И он соглашается. Потому что у него нет выбора — иначе это вызовет подозрения. И вот он, зверь в клетке. В золотой клетке, которую построила его миниатюрная жена.

Он остановился и посмотрел на меня горящими глазами.

— Понимаешь, Тань? Дом — это зона, где каждое его движение записывается. Тридцать пять камер, мать их. Он не может ударить ее. Он не может причинить ей боль. Он не может сделать ничего, что оставило бы след. Потому что камеры пишут двадцать четыре на семь, и архив хранится в облаке. Фирма-установщик фиксировала, где стоят камеры и куда они направлены. Если он их отключит или переставит — это сразу вызовет вопросы. А у нас уже есть семь трупов за его забором. Вопросы ему не нужны.

Я медленно кивнула. В этом была своя безумная, извращенная логика. Логика, которая объясняла все странности, которые я заметила в доме Полянских.

— Дом — безопасная зона, — прошептала я, развивая его мысль. — Там она может любить его. Не играя роль. Не боясь. Потому что он играет по ее правилам, пока камеры работают.

— Именно! — Воронов снова сел на кровать, на этот раз ближе. Теперь я чувствовала жар его тела, видела, как вздымается его грудь под расстегнутой рубашкой. — Поэтому она из дома практически не выходит. Ты заметила? Я опрашивал соседей — никто ее толком не видел. Она не ходит в магазины, не гуляет с ребенком, не ездит в город. Она сидит в своей норе и пишет книжки. Потому что дом — это клетка, но клетка, в которой она контролирует зверя. А снаружи — там она теряет контроль. Там нет камер. Там он может сделать с ней все, что захочет. И никто не увидит.

Я закрыла глаза. Картинка складывалась. Пазл, в котором не хватало одного — самого важного — кусочка.

— Если твоя теория верна, — сказала я медленно, — то у нас возникает другой вопрос.

— Какой?

— Если она так боится его, если построила целую систему, чтобы держать его в узде... то почему она его не выдаст? Почему покрывает? Почему говорит, что любит? Мы видели запись, Серёжа. — Я открыла глаза и посмотрела на него. — То, что было в спальне... это не игра. Это не притворство. Женщина может симулировать оргазм, но она не может симулировать то, как она на него смотрит. Она его обожает. Она смотрит на него как на бога. Я психиатр, я видела сотни пар, я знаю разницу между страхом и любовью. Там — любовь.

Воронов долго молчал. Потом вздохнул и потер шрам над бровью — знакомый жест, означавший, что он в тупике.

— Может, и то, и другое? — предположил он тихо. — Может, она его и любит, и боится одновременно? Так бывает?

— Бывает, — признала я. — Стокгольмский синдром. Травматическая связь. Созависимость. У психиатрии есть сотня названий для этого дерьма, но суть одна: да, можно любить монстра. Можно знать, что он монстр, и все равно любить. Можно построить клетку, чтобы он тебя не сожрал, и при этом искренне хотеть быть с ним рядом.

— Тогда что нам делать?

Я встала с кровати, накинула халат и подошла к окну. За окном была ночь, тихая и равнодушная. Где-то там, в своем коттедже, окруженном лесом и мертвыми розами, спала Тая Полянская. Под тридцатью пятью камерами, которые были ее защитой и ее тюрьмой одновременно.

— Нам нужно поговорить с ней наедине, — сказала я. — Без него. Без ребенка. Только она и я. И ты был прав — это не может ждать.

— Я договорюсь, — он встал рядом со мной, тоже глядя в окно. — Но как мы вытащим ее из дома?

— А мы не будем вытаскивать. Мы придем, когда его не будет. Когда он уедет по делам. Ты же сказал — он иногда выезжает. Проверим записи, найдем окно и нанесем визит.

— Он взбесится, когда узнает.

— Пусть бесится. — Я повернулась к нему. — Если твоя теория верна, то Тая Полянская — ключ ко всему. К убийствам, к трупам, к нему. И возможно, она ждет, когда кто-то придет и скажет: «Я знаю. Я помогу. Ты не одна».

Воронов смотрел на меня долго, очень долго. А потом сделал то, чего не делал никогда за десять лет. Он взял мое лицо в ладони — осторожно, почти невесомо, будто я была хрустальной — и тихо сказал:

— Ты потрясающая, Абрикосова. Я иногда думаю: что бы я без тебя делал?

— Пил бы больше, — ответила я, пытаясь скрыть, как бешено колотится сердце. — И работал бы хуже. А теперь иди домой. Завтра тяжелый день.

Он убрал руки. Медленно. Нехотя. И пошел к двери.

— Серёж, — окликнула я.

Он обернулся.

— Твоя теория... она хорошая. Но есть еще один вариант.

— Какой?

— Что камеры в спальне — это его идея. И они там не для ее безопасности. А для его удовольствия. Потому что есть тип мужчин, которые любят смотреть. На себя. На нее. На то, как они вместе. Это называется нарциссический вуайеризм. И если это так... — я сделала паузу. — То мы имеем дело не с загнанным в клетку зверем. А с режиссером собственного порнофильма. И тогда все, что мы видели на записи, — это спектакль. Спектакль для единственного зрителя. Для него самого.

Воронов побледнел.

— То есть ты думаешь...

— Я пока ничего не думаю. Я рассматриваю варианты. Их всегда больше одного. — Я подошла и легонько подтолкнула его к выходу. — А теперь иди. Мне нужно выспаться, если завтра я собираюсь играть в шахматы с человеком, у которого либо тридцать сантиметров невиновности, либо тридцать пять камер спектакля. Либо и то, и другое.

— Ты невыносима, — буркнул он, но в голосе слышалась улыбка.

— Знаю. Спокойной ночи, следователь.

Он ушел. Я закрыла дверь, привалилась к ней спиной и медленно сползла вниз, садясь на холодный пол прихожей.

Два варианта. Клетка или сцена. Жертва или сообщница. Страх или любовь.

И где-то посередине — семь мертвых женщин, которые уже никогда не расскажут свою версию истории.

Завтра я начну это выяснять.