«Ксения Владимировна, смотрю на свои руки и понимаю: не помню, когда держал что-то тяжелее мышки. А тут целая бутыль. До сих пор под впечатлением. Считайте это отчётом о проделанной работе».

Сообщение пришло в воскресенье вечером, когда они с мужем выбирали, что посмотреть. Она уставилась на экран. Сергей. Как он нашёл номер? Открыла профиль — без фото, имя просто «С», статус «онлайн».

«Откуда у тебя мой номер?»

Ответ пришёл через минуту: «Служебная записка на ваше имя в общем канале. Запомнил, пока шёл мимо. Телепатия. Или любопытство».

«Любопытство — это опасно, Сергей».

«А вам правда кажется, что я опасен?»

«Нет. Кажешься просто… наглым».

«Я бы сказал — обаятельным. Но наглый тоже сойдёт».

Она хмыкнула. Муж зевнул:

— Я спать. Что-то расхотелось сериала сегодня. Идёшь?

— Иди, — она махнула рукой, не отрываясь от телефона. — Я скоро.

Она перебралась на кухню, сделала вид, что решила разобрать посудомойку.

«Скажи честно, ты часто ходишь по офису босиком?»

«Только когда думаю, что меня никто не видит».

«А я часто думаю о том, чтобы сделать что-то, чего никто не видит. Например, сидеть на совещании и считать твои волны. Не те, что на воде — на голове. Это ведь тоже хулиганство?»

«Считается. Но я разрешаю».

Так это началось. Не одним вечером и не одним разговором — растянулось на недели, стало привычкой, которую оба держали при себе.

Первые дни были осторожными: обмен парой фраз перед сном, ничего личного. Он писал, что сосед сверху третью неделю сверлит стены. Она — что чуть не пролила кофе на договор с ключевым клиентом. Разговор ни о чём, но с каждым разом — чуть дольше.

«Ты в детстве кем хотела быть?» — спросил он как-то во вторник.

«Хирургом. Потом поняла, что вида крови боюсь. А ты?»

«Космонавтом. Как и все нормальные мальчики девяностых. Потом узнал, сколько там центрифуг, и передумал».

Через неделю переписка стала ежедневной. Он присылал ей фото заката из окна машины — без подписи, просто чтобы показала, что видит. Она в ответ — фото кофе с забавной пенкой. Ничего не значащий обмен, который почему-то оба ждали весь день.

«Ты сегодня опять хмурилась над отчётами», — написал он однажды.

«Ты следишь за мной?»

«Я сижу через проход. Это называется наблюдательность, а не слежка».

«Тонкая грань».

«У меня вообще всё тонкое. Кроме терпения».

Она читала это, сидя в ванной с закрытой дверью, и улыбалась в темноту.

Разговоры постепенно смещались — от офисных мелочей к вещам, которые она никому не рассказывала. О том, как боится, что муж считает её слишком занятой для семьи. О том, что иногда хочется всё бросить и уехать на неделю одной, без телефона. Он не давал советов — просто спрашивал дальше, и это было непривычно приятно.

«А ты кому-нибудь рассказываешь такое?» — спросила она как-то.

«Тебе. Больше, кажется, некому».

Через три недели после того вечера с кулером он впервые написал не в шутливом тоне.

«Я весь день думаю о тебе?»

Она долго не отвечала, потом написала:

«Кто-то выпил сегодня?»

И добавила: «Плохо. Но не останавливайся».

С этого момента тон изменился окончательно. Шутки остались, но между строк появилось напряжение — то самое, что она чувствовала у кулера, когда стояла перед ним босиком.

«Ты знаешь, что я весь вечер представляю, как ты сидишь в этом своём кресле и читаешь мои сообщения с таким лицом, будто тебе всё равно?» — написал он однажды поздно ночью.

«Мне не всё равно. Мне просто нельзя, чтобы было видно».

«А если бы можно было?»

Она отложила телефон, встала, прошла по тёмной квартире до кухни и налила воды — так же, как тогда у кулера. Вернулась, взяла телефон снова.

«Тогда я бы, наверное, не отпускала тебя домой в тот вечер».

После этого сообщения оба замолчали на целый день. Она думала, что перегнула. На следующий вечер он написал:

«Я весь день гонял эту фразу в голове».

«Забудь».

«Не могу. И не хочу».

Она: «Ты много себе позволяешь».

Он: «Я позволяю себе ровно столько, сколько ты позволяешь. Скажи «стоп» — остановлюсь».

Пауза.

Она: «Не говори «стоп».

Через час они уже писали друг другу то, что ни один нормальный человек не решился бы сказать вслух при свете дня.

Он: «Я лежу и представляю, как ты сидишь на мне. Твои волны разметались. Ты двигаешься сама. Медленно».

Она: «Я бы хотела, чтобы ты держал меня за талию. Сильно, крепко».

Он: «Я бы держал. Я бы не отпускал».

Она: «Держи. и прижимай».

Он: «Я тебя сильно прижимаю, сильнее, ещё сильнее…»

Она: «Я не сопротивляюсь. я таю под тобой».

Он: «тихо, тихо, девочка…»

Она кончила с тихим стоном, зажав рот ладонью.

Он написал через пару минут: «Кончила?»

«Догадался. Ты тоже?»

«Не надо было начинать?»

«Уже поздно, когда всё кончено».

«Повторим? Завтра?»

«Завтра не могу, буду в пути».

«Я пошутил».

«А я нет».

С этого вечера переписка стала регулярной, но реже дневной болтовни — теперь это случалось раз в несколько дней, и каждый раз острее предыдущего. Они выучили привычки друг друга: он знал, что она пишет длиннее, когда устала; она знала, что он шутит меньше, когда действительно нервничает.

В офисе — ни следа. Он приносил ей кофе так же насмешливо, она отвечала так же коротко:

— Доброе утро, Ксения Владимировна. Кофе как всегда? Чёрный и невкусный?

— Точно. Взрослые женщины пьют американо без сахара и не морщатся.

— Кристина, привет! — он уже переключался на офис-менеджера, проходившую мимо.

Ни взгляда, ни намёка. Но расходясь, она чувствовала, как горят щёки, а он — как сжимается горло.

Спустя два месяца переписки он написал то, что до этого оба избегали произносить прямо:

«Я устал писать. Хочу тебя увидеть не через экран».

Она долго смотрела на сообщение.

«Вряд ли кино будем смотреть?»

«Не досмотрим».

Она набирала ответ трижды и трижды стирала. Отложила телефон и ушла ужинать. Включила интервью на ютубе, поняла, что не смотрит и думает только о Серёже.

«У меня в пятницу командировка в Нижний. три ночи буду одна».

Он ответил не сразу — она успела решить, что перегнула палку во второй раз за всё это время.

«Назови отель. Я возьму билет».