Шаги действительно слышались — теперь, когда Мозер вдруг в утомлении умолк, Ростовцев это ясно понял. Только их было слишком много для одного Призрака.
По ступеням, грохоча сапогами, сбежало несколько солдат в немецкой форме друг за другом, и вёл их целый пехотный лейтенант. Луч его фонаря прошёл по стенам, по телам, а потом и по лицам живых.
— Что здесь произошло?
Подвал наполнялся солдатами. Большинство осталось наверху: по топоту и голосам над головой получалось, что пришёл не патруль, а никак не меньше взвода, как Ростовцев и думал, мечтал в горячке вылазки всего несколько минут назад.
Он к этому времени уже перевязал Мозера и подвесил ему руку на груди. Поэтому теперь только поднялся навстречу лейтенанту и устало козырнул.
— Снайпер противника, господин лейтенант. У нас потери.
— Вы его ликвидировали?
— Нет…
— И где же он?
Ростовцев махнул рукой в сторону выхода:
— Там. Шагов сто, может, больше. Впрочем, сейчас, возможно, стрелок уже ушёл.
— И вы… — лейтенант скривился, разглядывая его, — вы так спокойно об этом говорите. Вы ведь и сами снайпер?
— Да.
— И вы сидите здесь и ничего не предпринимаете⁈ В нашем тылу работает русский снайпер, а вы отсиживаетесь в норе, как крыса, вместо того чтобы его ликвидировать.
— Я же доложил, у нас тяжелые потери. — Ростовцев проговорил это ровно и без всякого выражения. Он кивнул на тело у ступеней. — Наш командир убит. — Кивнул на второе тело, у стены. — Обер-ефрейтор тоже убит. — Потом на серого, обмякшего Мозера. — Ефрейтор Мозер серьезно покалечен. Он никогда больше не сможет держать винтовку. Да что винтовку: руку поднять не сможет. Пуля разнесла плечевой сустав в клочья, и руку ему, скорее всего, отнимут. Ему нужен хирург, и быстро.
— Но у вас-то руки целые. — Лейтенант сузил глаза. — Показывайте дорогу. Живо!
— Вы, как я вижу, хотите поймать Призрака. — Ростовцев криво усмехнулся. — Это невозможно.
— Здесь я решаю, что возможно, а что нет. Или вы… — Лейтенант выдернул из кобуры парабеллум и направил его Ростовцеву в грудь. — Или вы отказываетесь выполнить мой приказ? Я расстреляю вас на месте. За трусость.
— Я не трус и никогда им не был, — Ростовцев при этом смотрел поверх ствола ему в глаза. — Я русский, господин лейтенант. И никто…
— Ах вот оно что. — Лейтенант качнул пистолетом. — Так вы ещё и русский. Живо наверх! И возьмите свою винтовку: мы возьмем этого снайпера.
Ростовцев подчинился: поднял винтовку, закинул её за плечо. Ещё вчера он выполнил бы такой приказ молча. Сегодня внутри у него что-то скрипнуло, и уже на ступенях он обернулся.
— Вы сами не знаете, во что ввязываетесь, господин лейтенант, — тихо проговорил он. — Я не трус. Но предупредить вас обязан: если вы пойдёте за ним, то очень скоро живые будут завидовать мертвым.
— Замолчите! — отрезал лейтенант. — Я подам на вас рапорт. За подрыв дисциплины, и тогда вами займётся военно-полевой суд.
— Подавайте, пусть займётся. После этой ночи мне уже всё равно.
— Вот как? А может, вы всегда были на стороне русских?
Ростовцев посмотрел на него исподлобья.
— Нет. Я пришёл сюда потому, что верил: великая Германия поможет избавить Россию от большевиков. А теперь впервые начинаю думать, что ошибался. Красная зараза была не единственным злом, от которого стоило беречь мою Родину.
Благо самых последних слов лейтенант уже не расслышал: он отвернулся и отдавал команды. И это, можно сказать, было для Ростовцева удачей.
Они выбрались из подвала, и лейтенант разбил людей надвое: одна группа пошла вдоль цеховой стены, вторая через развалины, правее, забирая в клещи район, который указал Ростовцев. Солдаты короткими перебежками двигались от укрытия к укрытию, и обе цепи медленно продвигались между зданиями и завалами.
А Призрак молчал. Не стрелял.
И Ростовцев понимал, почему он притих. Первый же выстрел выдаст позицию, а против двух групп один стрелок не выдержит: двоих или троих, максимум четверых он сможет убить, но остальные обойдут его и возьмут в кольцо. Нет, этот стрелять не станет. Скорее всего, снайпер уже уходил, пока он, Дмитрий, которого все звали Казаком, возился с Мозером, и делал это так же тихо, как пришёл.
Ночь отступала, и рассвет заливал красным разбитые корпуса. Небо светлело, вдалеке над Волгой поднимался дым. Начинался новый день. Только для кого-то этот новый день обещал стать последним.
Ростовцев судорожно стискивал винтовку и брёл вместе с солдатами в удручающе медленной и совершенно безнадёжной погоне за Призраком Сталинграда.
Подвал, где засела снайперская группа, я держал на прицеле.
За ночь немцам от меня досталось крепко: группу их я изрядно проредил. Попал в двоих, это я видел точно. А вот скольких из них убил, знать не мог: ночь хоть и светлая, но все же это ночь, да и проверять результаты никто бы мне не дал.
После моих выстрелов из той норы больше никто не высовывался. Они хотели меня обхитрить. Вылезли из норы и рассредоточились по флангам. Но как-то не слишком укрывшись, будто приглашали меня к выстрелу, вынуждали начать дуэль. Я не повелся на эти уловки, вместо этого глянул на выход из подвала. Черный и небольшой, словно действительно звериная нора, однако там я увидел слабое шевеление. Вот оно что! На живца меня взять хотели. На своих же солдат выманить. Нехорошо так делать со своими. И, едва додумав это, я выстрелил в черноту норы. Скорее всего, тот кто это измыслил, сейчас там, изготовился и ждёт. Я точно попал, потому что в лазе дернулось.
Потом пошло шевеление рядом. Я прижался к прицелу, только разглядеть ничего не сумел. Дым от горевших севернее корпусов всю ночь стелился по развалинам полосами, и очередная такая полоса как раз накрыла подвал. Видимость упала до нескольких десятков шагов. Что-то там, у входа, шевелилось, а что и кто, было уже не разобрать.
Потом дымную полосу протянуло дальше, но за это время у входа стало совсем пусто. Или попрятались, или уползли обратно в свою нору. Я решил подождать.
Только ждать следовало настороже. Взрыв гранаты мог поднять ближайший пост, как и моя перестрелка с норой. Я глядел в оба и держал в поле зрения не одну только нору, а и подходы сбоку.
И тут сбоку, в развалинах, мелькнуло.
Появился один солдат. Второй. Третий. Я повёл стволом за ними: «Светка» самозарядная, дёргать затвор после каждого выстрела не надо. Сумею уложить гостей. Первых троих я мог бы попробовать снять быстро, пока они не разобрались, откуда бьют.
И уже принял для того изготовку. Только за третьим вышел четвёртый… пятый… Черт! Шестой?.. После десятого я перестал считать. Их было слишком много, чтобы вступать в бой. Нескольких, допустим, я бы снял. А потом два десятка стволов метили бы ровно туда, где я лежу. Нет. Сегодня был не тот случай. Я вжался в грунт за своим укрытием и стал наблюдать.
Солдаты подошли к подвалу, и часть из них скрылась внизу, в норе. Пробыли они там недолго. Через несколько минут все высыпали наружу, разбились на две группы и двинулись прямо на меня, охватывая мой квадрат с двух сторон. Двигались перебежками, и кто-то толково разводил их по флангам.
Чёрт. Пора уносить ноги!
Пальнуть разок-другой, признаться, хотелось: чтобы им не казалось, будто всё у них легко и просто. Только желание это я придавил сразу. Лучший снайпер — живой снайпер. С каждой минутой светлело, небо на востоке наливалось красным, и уходить надо было прямо сейчас.
Винтовку я за плечо не закинул: нёс в руках, наготове. Пригнувшись, где перебежкой, а где и ползком, я уходил от укрытия к укрытию назад, вглубь развалин. Сзади и левее уже шуршало: цепь неумолимо приближалась.
Впереди торчал уцелевший угол разбитого здания, при нём две земляные насыпи. Оттуда, из-за угла, до меня долетел какой-то непонятный тихий звук. Будто переступил на крошке кто-то или поскребся.
Я замер. Не то камешек скатился, не что-то осыпалось само… а теперь тихо. Мне нужно вперед, назад уже поздно. Справа лежала открытая полоса метров на сорок, а сзади шуршала цепь немцев. Оставалась вздыбленная бетонная плита впереди.
И я рванул вперёд.
И тут из-за угла дома прямо на меня высунулся ствол.
И одновременно из-за той самой плиты, к которой я бежал, поднялся второй.
Взвод продвигался по развалинам двумя группами, и Ростовцев шёл в правой, держась ближе к высоким завалам.
— Нет тут вашего хваленого снайпера, — пробурчал лейтенант.
— Вы не знаете. Он мог притаиться так, что вы пройдёте мимо в двух шагах и ничего не заметите, — проговорил Дмитрий, поравнявшись. — Возможно, вот сейчас рядом с ним идёте.
Генрих Рейнгардт, их Дёберицкий наставник, сказал бы это иначе, твёрдо и тяжело, так что всем было бы ясно: это урок. Слова Ростовцева лейтенант услышал вовсе не так — может быть, потому, что и не знал Рейнгардта никогда.
— А я смотрю, вы слишком ему сочувствуете, — произнёс сквозь зубы этот лейтенант и посмотрел на Дмитрия с раздражением. — Да?
— Я, господин лейтенант, сочувствую вам. Если вы решили вот такой облавой, наобум, поймать Призрака.
— Не верю я ни в каких призраков. Любой снайпер прежде всего человек.
— Человек, тут вы правы. Но…
Договорить Ростовцев не успел, потому что грянул выстрел. Солдат, шедший слева, рухнул: пуля пробила ему переносицу и вышла из затылка.
— На землю! — крикнул лейтенант, и цепь попадала за обломки. — Откуда стреляли? Вы видели?
— Нет.
— Вы же снайпер! Вы должны были видеть!
— Вы же сами меня отвлекали! — крикнул в ответ Ростовцев.
Ударил новый выстрел, и один из солдат, который то ли не успел пригнуться, то ли самонадеянно остался стоять, потому что так ему было удобнее целиться, повалился с простреленным горлом и захрипел, пуская кровавые пузыри. Следом дёрнулся и закричал тот, кто уже лежал: пуля вышибла ему лопатку вместе с клочком шинели на спине. Ещё выстрел свалил пулемётчика, который так и не успел пристроить на земле свой МГ. Следующий пришёлся ефрейтору в щёку, выкрошив зубы, и тот заорал, забился за своим камнем и лишь потом затих.
— Что происходит? — шипел лейтенант, вжимаясь в обломки. — Какого чёрта? Как он успевает так быстро стрелять? Откуда бьёт?
Теперь Ростовцеву было что ответить.
— Вон из-за той гряды.
Едва договорив, он прицелился. Тут же грянуло снова, и упал ещё один солдат.
— Хотя нет… — Ростовцев опустил винтовку. — Не из-за той. Чёрт. Я не знаю.
— Как это — вы не знаете⁈
Лейтенант прильнул к биноклю. Солдаты огрызались из карабинов: били наугад по грудам, по теням, по рассветным сумеркам, и всё было впустую. Судя по звуку, стрелок сидел где-то рядом, только развалины искажали звук, и выстрелы приходили будто с разных сторон.
— Нужно отходить! — крикнул Ростовцев, отползая. — Уходите, лейтенант.
— Не отступать! Вперёд!
Лейтенант и сам вскочил, выхватив парабеллум, и бросился на врага. Пуля вошла ему прямо в сердце, но по инерции лейтенант пробежал ещё несколько шагов. Потом ноги его подломились, он рухнул лицом вниз, ударился глазом об острый обломок кирпича и так и застыл, не сделав из своего парабеллума ни единого выстрела.
— Назад! — крикнул Ростовцев. — Все назад! Уходим!
И первым побежал прочь.
Он знал, что через пару-тройку секунд и сам может стать трупом: ведь он теперь единственная бегущая мишень, которая мозолит глаза снайперу. И потому пытался хотя бы вилять, менять шаг, всем телом, всем существом ощущая, что каждая из этих секунд могла стать для него последней. Потом за спиной послышался дробный топот, и Ростовцев облегчённо выдохнул. Оборачиваться времени у него не было, но он и так чувствовал спиной и затылком: солдаты не удержались и побежали следом. Теперь и у него есть шанс.
Сзади ударил выстрел. Потом ещё один. Там, позади, бегущие солдаты падали и кричали, а Ростовцев поймал себя на постыдной мысли: ему было плевать на них. Да, они из его армии. Но они немцы, а это русская земля. Ему же вдруг захотелось жить. Страшно захотелось жить, без всей этой мишуры и без ложного патриотизма. В голове у него сидели слова Мозера: «Мы все умрём, Призрак всех убьёт».
Не убил. Жив пока. Не убил.
Рядом падали бегущие, а Ростовцеву, наконец, удалось заскочить за каменный угол не то здания, не то каких-то плит. Он рухнул без сил, привалился к стене и обнаружил, что винтовки в руках у него нет. Где и как он её выронил, стрелок понять не мог. Бросить оружие на поле боя — преступление. «Да провалитесь вы все к чёрту, — прошипел он про себя. — Какие же мы глупцы и слепцы.» Сегодня умерло много людей. А за что? За то, чтобы растоптать его родину. Никчёмная трата жизней. И чем больше Ростовцев об этом думал, тем яснее видел бессмысленность всей этой войны.
Лишь одно не давало ему покоя. Как Призрак смог стрелять так часто и так метко? Будто он был везде одновременно.
— Тьфу ты, чёрт! — воскликнул я, опуская ствол. — Я ведь чуть не выстрелил!
Гришка вылез из-за угла, всё ещё держа меня на прицеле, и лишь потом опустил винтовку.
— Алексей, ты⁈ Живой!.. — Он расплылся в улыбке. — Нашли мы тебя!
Из-за насыпи вышла Алия, тоже с винтовкой наизготовку.
Вот, выходит, кто встретил меня двумя стволами.
— Как же вы командира встречаете, товарищи красноармейцы? Негостеприимно.
— А мы разве думали, что это ты? — Гришка развёл руками. — Мы же послание твое прочли: пришли в контору, отогнули плакат, а там два квадрата угольком. В первом пусто, ну мы и двинули на второй, к котельной. Идём, а навстречу немчик какой-то бежит. Форма-то на тебе немецкая! Где твоя лохматая накидка?
— Нет её больше. Так получилось, — ответил я.
— Ну, ты не обижайся. — Гришка шагнул ко мне и обнял, хлопнув по спине. — Скажи спасибо, что не пальнули. Хорошо, «Светку» твою разглядели: очертания наши, и прицел советского пошиба. А бежал бы ты с автоматом в руках, точно бы пальнули.
— Я тебя по винтовке узнала, — сказала Алия. — А потом и по походке.
Сзади, из развалин, доносились крики.
— А там что, гости? — Гришка кивнул на звук.
— Гости.
— Много?
— На всех хватит. Давайте, товарищи снайперы, занимаем позиции. Я укроюсь здесь. Ты, Григорий, дуй за ту насыпь. Алия, ты там, где стоишь, выбери себе место для стрельбы. Огонь открываем со ста метров: дальше их закрывают груды, а на сотне они выйдут на открытый участок. Командой к стрельбе будет мой первый выстрел. Бьём самостоятельно первых попавших в прицел, независимо от звания и вооружения.
— А если их там целый взвод? — озадачился Гришка.
— Там и есть целый взвод. Но мы справимся.
Гришка тихо присвистнул и примолк.
— Нет, я не боюсь, ты не подумай… — тут же поправился Демидов. — Я просто оцениваю шансы. Ты же сам учил: всё рассчитывать.
— Вот и рассчитывай. Снайпер способен победить и большее число врагов: он сеет панику и бьёт из ниоткуда, и никто из них не знает, кто будет следующим.
В истории такие примеры бывали, это я знал точно: случалось, что один-два метких стрелка останавливали продвижение целого батальона. Втроём, на выгодной позиции, при хорошем свете, мы стоили поболее иного взвода.
Потому, не тратя больше времени, мы заняли позиции и побыстрее изготовились. Солнце всходило, рассвело уже вполне, и я видел каждого немца из этого взвода ясно, до пуговиц. Выбрал мордатого, что шёл слева с винтовкой, довёл перекрестие до его лица и нажал на спуск.
Пуля прошибла ему переносицу, я разглядел это абсолютно точно. Смачный вышел выстрел: мне даже показалось, будто я услышал всхлип его плоти.
Дальше мы работали втроём, и стреляли на совесть.
Немцы залегли и огрызались: били, правда, наугад, целя по самым подходящим для укрытия грудам, по теням, и пули их уходили в молоко. Мы же после первых выстрелов сменили точки, каждый свою, и теперь били уже с новых мест. А видели мы каждого. Втроём, с трёх сторон, при утреннем свете мы просто не давали им вздохнуть. Всякий, кто поднимал голову или переползал в укрытие, тут же получал свою порцию свинца. Гришка работал справа, не всегда точно, но часто. Алия била размеренно, как на стрельбище, и я успел подумать, что курс мой пошёл ей впрок.
Только и наши возможности были не бездонны. Я сменил второй магазин и понимал: если пойдут в атаку, снаряжаться в бою будет некогда, а немцев всё ещё оставалось много. Затянись это дело, и расклад мог повернуться не в нашу пользу.
И тут из-за обломков поднялся один.
Он вскочил в полный рост, побежал прочь и закричал на бегу, срывая голос:
— Цурюк! Алле цурюк! (Назад! Все назад!)
Я поймал его спину в перекрестие и повёл, выбирая спуск. Бегущая мишень, крупная, на светлом фоне. Промаха бы не вышло.
И всё-таки придержал палец.
Этот человек кричал сейчас самое полезное для нас слово. Убей я его, немцы залягут снова, и поди знай, на сколько ещё хватит наших патронов… Нет уж. Беги, дружок. Беги и кричи погромче. Громче крики — больше паники.
И немцы дрогнули.
Сначала один сорвался следом, потом другой, а потом побежали все разом, бросая позицию, и цепи их не стало. Мы били вслед, в спины, и проредили их на бегу изрядно. Потом стрелять стало не по кому — дистанцию мы исчерпали.
Над развалинами вставало солнце. Дым от горелых заводов розовел в утреннем свете, где-то далеко стучал пулемёт, а на нашем поле было тихо. Целый взвод пришёл сюда за Призраком. Ушла от силы половина, а то и меньше.
— Это ж как мы их… — Гришка приподнялся за своей насыпью и стащил шапку. — Втроём. Целый взвод.
— Отбились, — сказал я. — Запомни это утро, Григорий. И ты, Алия, запомни: вот так работает снайперская засада в открытом бою.
Я поднялся, закинул «Светку» на плечо и посмотрел на своих.
— А теперь, товарищи снайперы, уходим отсюда, пока не пожаловали новые гости. По дороге расскажете, как вы меня искали.
Всё это время Рудольф притворялся мёртвым.
Ещё падая, он извернулся так, чтобы лечь на связанные руки, спрятать их, и с того момента не шевелился. Лежал неудобно, щекой в холодную крошку, и земля тянула из него тепло. Сначала заныли плечи, потом холод добрался до костей, и Рудольфа начала бить мелкая дрожь, которую он давил в себе, как мог.
Даже когда рядом затопали сапоги и над развалинами закричали немецкие команды, он не шевельнулся. К подвалу прибыли солдаты, много солдат, и они ходили где-то совсем близко. Рудольф лежал и слушал.
И странное дело: в этом многоголосье он не слышал сухого приказного тона Рейнгардта. Ни одной команды, ни одного ледяного слова.Вот что теперь грело душу.
«Надеюсь, Призрак его убил», — подумал он.
По отдельным репликам Рудольф понял, что Мозер ранен: его перевязывали. Кесслер убит. Ростовцев жив: его голос звучал среди прочих. А потом этот голос увёл солдат куда-то в развалины, топот потянулся следом, и вокруг стихло.
Выстрелы гремели теперь дальше, там, куда ушли солдаты. Здесь же стало пусто.
И Рудольф начал подниматься.
Удалось это ему не сразу. Тело задубело и слушалось плохо, старые, нанесенные чертовым баварцем раны будто бы хотели разверзнуться, так сильно их теперь саднило от холода, а связанные за спиной руки отняли у него всякую опору. Он раскачивался, как жук, наконец, сцепив зубы, перевалился на бок, подтянул колени, ткнулся лбом в землю и лишь с третьего раза, качнувшись всем корпусом, сумел подняться на ноги. Постоял, пережидая, пока по ногам колючими волнами возвращалась кровь.
Руки. Прежде всего нужно было освободить руки.
Там, в убежище, среди брошенных вещей снайперской группы, наверняка найдётся нож или штык, а на худой конец сгодился бы и осколок стекла. Рудольф побрёл к подвалу.
С дерюгой пришлось повозиться. Он навалился на неё плечом и потянул всем весом: прижатое полотно только тогда сорвалось с креплений и сползло под ноги. Рудольф стоптал его, протиснулся в проём и, пригнувшись под низким сводом, начал спускаться по битым ступеням.
В подвале лежали два трупа.
Рейнгардт застыл у стены, куда его сдвинули, и правая глазница его чернела запёкшимся месивом. Кесслер лежал у нижней ступени, там же, где и упал, сраженный метким выстрелом Призрака. Рудольф прошёл мимо обоих и даже не замедлил шага: эти двое своё получили, и Кесслеру ещё повезло — упрямец, скорее всего, и понять не успел, что умирает.
А потом он увидел третьего.
Слабый утренний свет сочился из щелей под потолком, и в этом свете у дальней стены сидел Мозер. Он сидел, привалившись спиной к стене, с перебинтованным плечом и подвешенной рукой, голова его свесилась на грудь, и в первую секунду Рудольф подумал, что и Хайнц тоже уже умер.
И тут Мозер шевельнулся.
Голова его качнулась, поднялась, и в полутьме слабо блеснули приоткрытые глаза. Тот, что лишь недавно здесь же, в этом же самом месте хвастался, как выстрелил в Таню, не глядя даже на красный крест на её рукаве, был ещё жив.
— Воды… — прошептал Мозер.
На лице Рудольфа медленно проступила улыбка.
Улыбка хищника.
КОНЕЦ 4-го тома!
Друзья, пишите отзывы, ставьте лайки, это мотивирует автора писать. И переходите на следующий том по ссылке: https://author.today/reader/642793