Свет. Он лился отовсюду — со всех сторон разом. Одновременно похожий на сияние разрыва в ткани, натянутой между мирами — и совсем другой. Не обжигающий, а теплый и ровный, несущий с собой покой вместо запредельной мощи.

Уж не знаю, где и как я оказался, но теперь энергия не наполняла меня, сжигая дотла, а просто грела — как камни очага, еще хранящие жар после того, как огонь погас, а угли почернели.

Наверное, так и выглядит смерть. Не темное небытие, которого так боятся люди, а мягкое и осторожное тепло мироздания. Последняя черта, за которой человек — и даже Страж — наконец освобождается от всех долгов. Больше не было ни Тайги, ни бесов, ни державных поручений. Ни крепостей, которые нужно оборонять, ни людей, которых нужно вести за собой. Ни страшного врага впереди.

Просто тепло — и ничего кроме.

Тело больше не болело — то ли в этом странном и уютном измерении боль в принципе отсутствовала как явление, то ли страдать было уже нечему. Последнее, что я помнил — как превращаюсь в чистую энергию, сливаясь со струящимися из них огненными нитями, и последний узел затянулся. А потом…

А что — потом? Я умер? Сгорел дотла, целиком превращаясь в первородное пламя? Или все-таки… не совсем?

Под спиной было что-то мягкое и прохладное — не камень, не кресбулат и не кости, которые усыпали мертвое поле у разрыва, а земля. Обычная, сырая, пахнущая прелой листвой и грибами. Пальцы — те самые, что минуту или вечность назад растворились в свете — зарылись в мох и сжались, захватив горсть.

Мох настоящий. И земля — настоящая. Таинственный свет понемногу уходил, и сквозь его сияние полосками проступали темные стволы. Не изуродованные Хаосом и гравитационными аномалиями, а самые обычные. Прямые, будто корабельные мачты — как и положено соснам. Где-то высоко надо мной едва слышно гудели кроны и скрипели от ветра могучие ветви, сквозь которые пробивались солнечные лучи.

— И долго ты так будешь валяться?

Знакомый голос прозвучал как-то странно — вдвое громче обычного, отражаясь от деревьев и убегая вдаль по лесу. Такой же хриплый, как и прежде, но теперь будто помолодевший, налившийся силой, и скорее похожий на треск костра или грохот камней, чем на карканье старой вороны.

Где бы мы ни были — это место явно пошло на пользу и Молчану.

Он сидел примерно в десятке шагов, подавшись вперед и опираясь на посох, кончик которого упирался вземлю. Когда глаза — ну, или что теперь у меня было вместо них? — привыкли, я сумел как следует рассмотреть и валун, на котором устроился старик, и лес вокруг.

Не Тайгу — самый обычный северный лес. Сосны, чуть дальше — березы вперемешку с елями, мох на камнях, папоротник, чуть тронутый желтизной. Все негромкое, невысокое — без исполинских стволов в три обхвата и темного потолка крон в полутора сотнях метров над землей.

Где-то далеко стучал дятел. Обычная птица обычного размера, а не хищная тварь с аспектом. С обычными птичьими делами.

Такой лес запросто мог вырасти… Да в общем везде — и где-нибудь к западу от Отрадного, и у Новгорода, и, пожалуй, даже под Москвой.

— Где… Матерь, где мы вообще находимся? — простонал я, приподнимаясь на локтях.

— А ты сам-то как думаешь?

Вокруг ответов явно не было. А вот вопросов у меня с каждым мгновением появлялось все больше. Если я и правда героически скончался, закрыв своим горящим телом брешь между Тайгой и Хаосом, значит…

Впрочем — нет, едва ли. То, что меня окружало, определенно мало напоминало загробный мир — в любом его представлении. Лес вокруг смотрелся слишком уж буднично для того света. И из необычного здесь был, пожалуй, только Крушитель.

Молот лежал в паре шагов от моей руки. Погасший, усталый, но как будто бы целый и невредимый. Я понятия не имел, хватит ли мне сейчас сил его поднять, однако по привычке потянулся, переваливаясь со спины на бок.

Спина у меня, похоже, есть… снова. И бок, и обе руки тоже — уже неплохо.

— Что такое? — Молчан заметил мое движение — и явно истолковал по-своему. — собираешься бить несчастного старика?

— Пока нет. Особенно если ты потрудишься объяснить, что вообще происходит. — Я чуть помедлил, но все-таки отодвинулся от молота. — Я умер?

— Зависит от того, что ты подразумеваешь под этим словом. — Молчан пожал плечами. — И чего хочешь.

Я осторожно покосился вниз — на собственный живот. Броня из кресбулата исчезла, рубаха выглядела так, будто ее сначала расстреляли из картечницы, а потом швырнули в костер, но тело под ней выглядело вполне целым.

Ничего не болело — и, к счастью, не оттого, что у меня оторвали все, что вообще может болеть. Просто… просто все в порядке. Грудь вздымалась, послушно впуская и выпуская воздух, сердце билось под ребрами, и даже Основа… да, она тоже здесь — никуда не делась. Спит внутри, такая же могучая, как и прежде.

А может, и посильнее. Будто кто-то собрал меня заново — бережно, не торопясь. Явно позаботившись о том, чтобы все оказалось на своих местах. И даже не поленился добавить еще… чего-то. Могучего, но почти неуловимого и спрятанного так глубоко, что я пока не мог отыскать.

А может, и не хотел.

— Хватит умничать, старик. — Я прищурился. — Кто ты вообще такой?

— А ты разве еще не понял? — усмехнулся Молчан. — Подумай хорошенько.

Подумай… Да чего тут, в общем, думать?

Я уже и так знал. Пожалуй, еще задолго до того, как открыл глаза в этом странном месте — просто изо всех сил отказывался признать собственную догадку, которая даже сейчас казалась почти безумной.

Но ответ все это время лежал на поверхности.

В единственном глазу Молчана, обращенном на меня, больше не было прежнего сумасшедшего блеска. Осталась только сила — та, что во все времена и эпохи позволяла хитрому старцу менять реальность по своему усмотрению. Осталась мудрость, накопленная существом, чей возраст исчислялся не веками, а тысячелетиями, и кто пережил немыслимое число планет и цивилизаций.

А вот чего во взгляде не было — так это сочувствия. Как и прочих свойственных простым смертным слабостей. Ни тоски, ни сомнений, ни жалости… Ни способности любить или интересоваться хоть чем-то, кроме собственных экспериментов с мирозданием.

Другое время, другое лицо. Но за ним — то, что не спрячешь.

Уж точно не от меня.

— Отец…

Дятел замолчал. Основа дрогнула где-то в глубине и замерла — будто тоже прислушивалась. Свет, заливавший лес, стал чуть плотнее, и тени от берез на мгновение сдвинулись, словно даже деревья отступили на полшага.

— Когда-то ты называл меня и так, Тарон.

Старик поднялся с камня — легко, будто разом помолодев на Матерь знает сколько веков. Отполированный ладонями дорожный посох теперь был для него не опорой и уж точно не оружием, а просто палкой. Обноски, чуть ли не насквозь протертые ветвями елей и Таежным ветром, на мгновение полыхнули светом, и в фигуре, что возвышалась надо мной, вдруг проступила такая сила, что Основа на мгновение сжалась. Я почувствовал себя крохотным и незначительным — песчинкой, достойной лишь крупицы могущества своего создателя.

Даже просто стоять рядом с Отцом в полный рост, а не на коленях, сейчас казалось кощунством — так что поднимался на чистом упрямстве, которое все же оказалось сильнее благоговейного трепета.

Он, видимо, почувствовал, каково мне — и отступил на пару шагов и даже чуть сгорбился, будто снова превращаясь в знакомого мне старика. Серьезного, многомудрого, но все же почти обычного человека. У которого я был вправе спросить, что заблагорассудится.

И, возможно, даже получить ответы.

— Так значит… Ты все это время был рядом? — Я снова принялся рассматривать лохмотья — глаза даже сейчас отказывались верить тому, что видели. — Здесь, в этом мире?

— В каком-то смысле. Но если ты имел в виду, наблюдал ли я за тем, как ты сто раз едва не умер — то мой ответ — нет, Тарон. — Отец на мгновение смолк, подбирая слова — и только потом усмехнулся. — Так что не следует думать, что все это было очередным испытанием. И уж тем более не надо считать меня беспринципным старым садистом.

— Это не так уж просто, — проворчал я, складывая руки на груди. — Видимо, потому что ты и есть беспринципный старый садист.

— Может, и так. — Отец пожал плечами. Видимо, не хотел тратить время на споры — хоть его у нас, похоже, и было предостаточно. — Однако не я забросил тебя сюда.

— Но ты мог помочь.

— Нет. Не мог, — отрезал он. — Поверь, Тарон, будь у меня возможность — ты не застрял бы в этом времени так надолго.

Я уже набрал в легкие воздуха, чтобы выдать что-то едкое — но так ничего и не сказал. То ли потому, что спорить с Отцом было занятием заведомо бесполезным, то ли оттого, что вдруг почувствовал: старик не врет. Как всегда умничает, играет словами, не договаривая и половины правды — но все же не врет.

И если уж он, почти всесильный бессмертный демиург, полгода бродил где-то за Невой в облике одноглазого старикашки — на то наверняка имелись причины.

Может, мне и суждено их узнать — но уж точно не сегодня.

— Есть правила, которым подчиняются даже те, кого люди называют богами. — Голос звучал устало и тихо — но вдруг Отец заулыбался. — Впрочем, иногда стоит нарушить и их. Здесь и сейчас твои возможности… они абсолютны, Тарон.

— Абсолютны?

Я посмотрел на собственную руку — самую обычную, с грязью под отросшими ногтями. Кожа потрескалась на сгибах, на костяшке среднего пальца белел свежий шрам — от оружия или от чьих-то зубов, уже и не вспомнить. Так выглядит рука человека, который последние недели спал на земле и дрался чаще, чем завтракал.

Явно не слишком-то похоже на длань всемогущего существа.

— Ну… скажем, ограничивает тебя сейчас разве что фантазия. — Отец поморщился. — И совесть, если она еще осталась.

Последние слова отец явно произнес через силу — видимо, ожидал, что мне непременно захочется воспользоваться поводом и запустить в его огород булыжник размером с Гром-камень. Пару недель назад я, пожалуй, именно так бы и сделал, но сегодня…

Сегодня я исчез. Растворился в первородном огне. И если уж вернулся обратно — то точно не для того, чтобы остаться почти всесильным, но бестолковым мальчишкой, которому всякий раз нужно проверять на прочность терпение родителя.

Не для того — но зачем?

— Значит, я смогу отправиться обратно в свое время, если пожелаю? — тихо проговорил я. — И снова сразиться с Хродом?

— Определенно сможешь. И на этот раз брат едва ли сумеет хоть что-то противопоставить твоей силе. — Отец задумался, глядя поверх деревьев — туда, где листья на макушках берез растворялись в свете неба. — Но это сражение случится еще нескоро… не раньше, чем ты сам того захочешь. А сейчас — можешь пойти со мной, если и правда готов. Тебе еще многому предстоит научиться, Тарон — самое время начать.

Я молчал. И лес молчал вместе со мной — ни ветра, ни хруста, ни голосов птиц в кронах. Только свет, тишина, и запах сырой земли под ногами.

На одной чаше весов — абсолютная сила. Возможность встать рядом с Отцом — не очередным его проектом, не машиной войны, а союзником. Пусть не полноправным, но хотя бы равным… ладно, почти равным по мощи — и способным однажды тоже позволить себе разок-другой перекроить мироздание по собственному усмотрению.

На другой чаше весов — судьба Стража. Мои люди, мой легион. Эриния, Хрод. Десантные баржи, застывшие вне времени в вечном ожидании, когда я вернусь, чтобы закончить начатое. То, что еще не случилось — но непременно однажды случится.

Два пути. Одинаково великих — и одинаково сложных, ведущих туда, откуда вернуться, пожалуй, даже сложнее, чем из-за речки Смородины, что разделяет мир людей и место, куда человеку нет дороги.

Но был еще и третий.

— Ах ты, хитрый старик… — Я заметил, как Отец улыбается. Едва заметно, легко — как-то совсем по человечески. — Ты ведь уже и так все знаешь!

Старик всегда читал меня как открытую книгу — не такие уж мы, Стражи, и сложные. Даже те, кто каким-то образом оказался в другой эпохе и был вынужден прожить кусочек жизни простого смертного — со всеми свойственными смертными заботами.

— Нет. Догадывался, конечно. — Уголки губ снова дернулись вверх, но глаза Отца остались серьезными. — Выбор твой, Тарон. И только твой.

Мой. Может, и не самый разумный. Может, даже нелепый, откровенно дурацкий — особенно если смотреть глазами того, кто создавал Стражей для войны… Ну, или еще для чего-то, пока скрытого за границами моего понимания.

Может, Отец вложил в меня слишком много силы и слишком мало здравого смысла — или, наоборот, ровно столько, сколько нужно, чтобы однажды выбрать свой путь.

— В таком случае, я его уже сделал. — Я выпрямился, расправил плечи — и вдруг обнаружил, что стоять перед Отцом в полный рост вдруг стало совсем не тяжело. — Разочарован?

— Нет, ничуть. Знаешь, в каком-то смысле тебе даже завидую. — Он чуть склонил голову набок. — Видимо, тебе все же суждено прожить то, чего я сам был лишен.

Не грусть — просто констатация факта. Мне только предстояло выбрать судьбу, а Отец выбрал свою давным-давно.

И нисколько об этом не жалел.

— Ступай, — улыбнулся он. — И никуда не спеши. А побыть всесильными демиургами и защитниками Вселенной мы еще успеем.

— И это все? Иди — и все? — Я протянул руку, и молот подпрыгнул и лег рукоятью в ладонь. — Так просто?

— Ну… а с чего ты взял, Тарон, что все непременно должно быть сложно? — Отец чуть склонил голову и коснулся полей шляпы кончиками пальцев. — Счастливого пути, ваше сиятельство. И да хранит тебя Матерь.