Я так и не заснул. Может, задремал на четверть или полчаса, когда Елена затихла, уткнувшись лбом мне в плечо, и дыхание ее стало ровным и глубоким — но настоящего сна не случилось. Тело ныло от непривычной и странной усталости, однако голова отказывалась отключаться. Лора, к счастью, не проронила ни слова — хотя наверняка наблюдала через Основу. Стеснения она не знала, как и положено машине, зато деликатность проявила — а может, просто решила, что незачем будить того, кто и так не смыкает глаз.

Белесый свет сочился сквозь брезент палатки и мягко ложился на скомканную одежду вокруг, на Крушителя, на ремень с подсумком… И на лицо Елены рядом со мной.

Она спала на боку, подтянув одеяло к подбородку. Одно плечо выглядывало наружу — белое, едва тронутое летним загаром — а волосы рассыпались по моей куртке, которую я сунул ей под голову вместо подушки. Во сне Елена оказалась совсем другой. Мягкой, тихой — без привычной горчаковской стали, без ледяных искорок аспекта в глазах. Без той силы, которая поддерживала ее, будто металлический каркас — даже когда весь лагерь под вечер валился с ног от магического фона. Губы приоткрылись, ресницы подрагивали, и в лице было столько беззащитной, почти детской хрупкости, что внутри снова дернулось — сильнее, чем этой безумной ночью.

Гораздо сильнее.

Мне вдруг захотелось послать все к черту и повернуть назад. Пусть Годунов доберется до аномалии первым — пусть дойдет до прорехи в бытии, если уж ему так хочется проверить, что там за ней. Может, она прикончит его и без моей помощи. Сила, способная пробить дыру между мирами, вряд ли станет разбираться, кто перед ней — безумный старик с черными глазами или просто бедняга, которому не посчастливилось оказаться не в то время и не в том месте.

Сожрет и не подавится. А может, Годунов и сам не выдержит — аспект Хаоса, который он впустил в себя добровольно, рано или поздно доест то, что еще осталось от человека. И тогда мой враг исчезнет, перестанет существовать, и Тайга получит еще одного дикого беса. Здоровенного, зубастого, кровожадного. Запредельно могущественного и злобного, как целая стая — но такого же безмозглого, как остальные.

А я отведу назад людей, волотов и уцелевшие машины. Совру что-нибудь императору — наверняка он будет рад услышать, что наша экспедиция увенчалась успехом Настолько, что не станет ни задавать лишних вопросов, ни припоминать, как я повернулся к нему спиной прямо под прицелом камер журналистов. Вручит мне какой-нибудь очередной орден, а то и пожалует титул — повыше простого княжеского.

Я я буду просто жить. Может, и в вечном ожидании, когда с севера заявится что-то пострашнее бесов — но все-таки жить. Долго, как положено молодому и здоровому человеку. Или даже еще чуть дольше — первородное пламя и ранг Магистра наверняка годятся хоть на что-то, кроме войны. И относительно спокойно — врагов по ту сторону Невы у меня почти не осталось, а те, что есть, не посмеют поднять головы ближайшие лет двадцать.

Но главное — рядом будут все, кто мне дорог. Сестры, бабушка, дядя Олег. Старик профессор, Борменталь и остальные ученики Воскресенского. Офицеры — те, кто не пожелает уехать в столицу, когда все уляжется. Горчаков. Аскольд. Жихарь, Рамиль, Боровик, Седой с сыновьями…

И Елена. Конечно же, она — в первую очередь.

Я взглянул на спутанную копну темных волос, и сердце снова сжалось. Судьба со свойственной ей иронией решила напоследок проверить меня на прочность. И подкинула испытание похлеще коварных соседей, бесов или даже самого старика Годунова.

Слишком сложное даже для Стража… Особенно для Стража — с таким меня сражаться не учили. Если бы я пролежал вот так еще пару минут — сил уйти бы уже не хватило.

А значит, уходить надо прямо сейчас.

Наверное, это скорее напоминало бегство. Собирался я быстро — ничего сложного, когда все приготовлено с вечера, и знаешь, где что лежит. Ремень, подсумки, фляга. Рюкзак. Крушитель заботливо подсвечивал полутемное нутро палатки — руны на боевой части тлели мягкими огоньками. Пока я возился, одеваясь, казалось, молот едва заметно подрагивает, будто и сам предвкушает грядущее путешествие.

Ему Тайга за рубежными камнями, похоже, пришлась по нраву.

Света хватало, чтобы отыскать все. Кроме куртки — она так и осталась под головой Елены. Я подобрался поближе, взялся за рукав, чтобы осторожно потянуть — и отпустил.

Обойдусь. От ран одежда все равно не защитит, а холод мне не страшен. Да и какой холод в июне — даже здесь, в почти двух сотнях километрах к северу от Невы, ночи оставались теплыми и влажными. И даже если погода подведет… Какая разница? В Тайге мана текла в жилы, не спрашивая, и тело принимало ее с охотой, как пересохшая земля воду. За последние несколько дней Основа научилась переваривать дармовую энергию так, что я, пожалуй, запросто мог бы обходиться без пищи неделю или две.

Проверять, впрочем, не хотелось, так что на дне рюкзака все-таки лежали несколько армейских пайков. На сколько-то их хватит, а дальше…

А дальше — посмотрим.

Я переложил Крушителя поближе к выходу, потянулся к Елене и осторожно коснулся губами завитка волос у виска. Она пробормотала что-то во сне и улыбнулась. Потянулась ко мне, не открывая глаз, и теплые сонные пальцы скользнули по моему плечу.

Меня будто ошпарило.

И вышвырнуло из палатки чуть ли не кубарем — будто внутри что-то лопнуло и вытолкнуло наружу. Подальше от этих рук, от тепла, от запаха волос. С такой силой, что я едва успел прихватить с собой молот — и хорошо, что успел, ведь возвращаться за ним обратно…

Пожалуй, это было бы страшнее схватки хоть с сотней бесов.

Я ступал осторожно, стараясь не шуметь. Ботинки нес в руке — земля под босыми ногами была мягкой и теплой, мох пружинил, и шаги тонули в нем без звука. В лагере стояла тишина, которую нарушали только храп Жихаря за двумя палатками, далекий скрип дерева и чье-то бормотание во сне.

До окраины, где стояли грузовики, было рукой подать. Я уже различал впереди их усталые громадины, покрытые ржавчиной и росой. А дальше начинались деревья — сосны в Матерь знает сколько обхватов с корнями, которые поднимались из земли выше человеческого роста. За ночь Тайга, казалось, подступила к лагерю еще ближе, будто хотела напомнить — ты тут не хозяин, князь.

Но когда до нее осталось всего несколько шагов, мое везение закончилось.

— Доброй ночи, ваше сиятельство. — Знакомый голос прозвучал тихо и ровно. — Мне кажется, или вы задумали то, о чем мы все потом будем жалеть?

Я мысленно выругал себя. Меншиков, заступая на дежурство, вполне мог позволить себе подремать часок-другой перед рассветом — столичный князь и на Пограничье оставался самим собой. Борменталя без труда отвлекла бы Лора. Но Рахметов…

Рахметов нес службу безупречно — как и всегда. У него и мышь не проскочит, не говоря уже о целом князе с рюкзаком и здоровенным молотом на плече.

Поручик стоял у ближайшего грузовика, привалившись к проржавевшему крылу. Штуцер за плечом, шинель расстегнута — не спал и, судя по всему, не собирался. Он окинул меня взглядом — от Крушителя до босых ног — и я увидел, как меняется его лицо.

Наверняка Рахметов все понял, еще когда увидел меня между палатками. По снаряжению, по взгляду, по ботинкам в руке — но только теперь окончательно убедился, что князь то ли задумал очередной безумный трюк, то ли попросту спятил.

И скорее — второе. От здешнего фона крыша ехала у всех.

— Ваше сиятельство, — проговорил Рахметов — медленно и осторожно, будто подбирая каждое слово, — ради Матери, скажите, что вы не собираетесь…

— Собираюсь, поручик. — Я остановился. — Рассчитывал, что вы узнаете об этом чуть позже, но раз уж мы оба здесь — прошу, сделайте вид, что ничего не видели. Так… так будет лучше. Для всех.

— Исключено. — Рахметов шагнул вперед и встал на моем пути — спокойно, без суеты. — Я не могу позволить вам убить себя, Игорь Данилович. А именно это вы, похоже, и задумали.

— Очень надеюсь, что нет, — вздохнул я. — Так или иначе, я все еще вправе приказывать.

— В таком случае я ослушаюсь приказа. — Рахметов усмехнулся — едва заметно, одними губами. — Готов ответить по всей строгости. Вернитесь обратно, ваше сиятельство, и мы забудем об этом разговоре. А на рассвете… — Он покосился на небо, которое и сейчас, в три с лишним часа ночи оставалось белесым, и поморщился. — На рассвете двинемся дальше. И пройдем столько, на сколько хватит сил людям и машинам.

— Бросьте, поручик. — Я поморщился. — Вы не хуже меня знаете, что дальше вам дороги нет. Один я смогу двигаться впятеро быстрее.

— И впятеро быстрее погибнете. — Рахметов не отступил. — Вы сильнее всех Одаренных в лагере вместе взятых, Игорь Данилович, но вам тоже нужно спать и есть, хотя бы иногда. И рано или поздно бесы вас разорвут.

Спорить я не стал — видимо, потому, что он, как ни крути, был прав. Я и в одиночку смогу справиться хоть с дюжиной крылатых тварей. И даже, пожалуй, сумею обойтись без еды… какое-то время. Но усталость рано или поздно возьмет свое.

Впрочем, что это меняет?

— Уйдите с дороги, поручик, — сказал я тихо. — Я все равно сделаю то, что задумал. Нравится вам это или нет.

Несколько мгновений мы стояли, глядя друг другу в глаза. Рахметов — невысокий, скуластый, со штуцером за спиной и лицом человека, готового лечь костьми ради того, что считает правильным. И я — босой, без куртки, с молотом на плече. Такой же упрямый.

Нет. Упрямее. И Рахметову пришлось сдаться. Не сразу — сначала он стиснул зубы и прищурился, будто соображая, хватит ли ему духу схватить меня за руку и остановить… попытаться остановить силой, если придется. Потом плечи опустились, и поручик отступил. На два шага, еще на шаг. Сел на жалобно хрустнувшую подножку грузовика и уставился в землю.

Может, раздумывал. Может, через несколько минут отправится за подмогой, чтобы скрутить спятившего князя.

Плевать. Не догонят. Четверть часа — и я буду уже далеко отсюда.

Я обошел грузовики и двинулся в Тайгу, высматривая впереди ориентиры, которые запомнил еще с вечера. Деревья здесь стояли такие, за корнями без труда скрылся бы человек — огромные сосны, каждая толщиной в дом. Мох на стволах светился бледно-зеленым — то ли собственным светом, то ли тем, что с убийственной щедростью лился с неба, которое отказывалось темнеть даже ночью.

Идти было легко. Мана текла сквозь тело привычным густым потоком, и ноги сами находили, куда ступить — высший аспект вел, как вел с того самого дня, когда мы шагнули за рубежные камни.

— Вот уж не думала, что ты поднимешься так рано. — Насмешливый голос раздался откуда-то справа и снизу. — Не выспался, князь?

Знакомая фигура стояла в тени корней поваленной сосны, почти неразличимая на фоне темной громадины, которая тянула во все стороны кривые отростки, похожие то ли на щупальца кракена, то ли на чьи-то длинные и очень уродливые пальцы. Галка то ли по старой привычке выбрала неприметное место, то ли нарочно пряталась — без всякой магии, как умела только она. Фузея за плечом, нож на поясе, мешок у ног. Плащ, наполовину сотканный из мха, хвои и крохотных веточек, делал ее почти невидимой на фоне Тайги.

Но во взгляде из полумрака плескалось столько ехидства, что я вдруг подумал — она очень даже догадывается, как я провел последние несколько часов.

И хорошо, если только догадывается.

— На том свете отоспимся, — буркнул я.

— Да, пожалуй. — Галка оттолкнулась от дерева и закинула мешок на плечо. — Особенно если отправимся туда сегодня или завтра. Ты готов, князь?

Выглядела она скверно — Тайга за рубежными камнями не щадила никого, и Галка не стала исключением. Осунулась, похудела, а скулы заострились так, будто кто-то натягивал ей кожу на череп, зачем-то решив сэкономить на материале. Но глаза горели знакомым упрямством — пожалуй, даже ярче, чем в тот день, когда мы впервые повстречались.

Она дала слово довести меня до рубежных камней — и сдержала. Древняя громадина, воздвигнутая кем-то тысячу с лишним лет назад, осталась за сотню километров отсюда, но Галка готова была идти и дальше. Хоть до самого края земли, по которой положено ходить человеку.

Хоть за край.

— А к такому вообще можно быть готовым? — Я усмехнулся. — Впрочем, как раз это я и предлагаю выяснить. Пойдем.

Мы двинулись на север — туда, где между исполинскими стволами не было ни тропы, ни следа, ни даже примятого мха. Только ночной полумрак, кое-где мерцающий бледно-зеленым, и тишина, в которой тонули тонули все звуки до единого. Лагерь остался за спиной. Палатки, грузовики, спящие люди — все, что я знал и мог защитить. А впереди не было ничего, кроме Тайги, что с каждым шагом становилась еще темнее и гуще.

Мы прошли, может быть, с полсотни шагов, когда Галка замерла и схватилась за фузею. Впереди, за молодым ельником, что-то затрещало — громко, тяжело, а потом до моих ушей донеслось утробное ворчание, от которого у любого нормального человека подкосились бы ноги.

Ветви с хрустом расступились — и навстречу нам вывалилась огромная туша.

Темный, почти черный мех, по прочности наверняка уже не уступающий доспехам из кресбулата и стали, сияющие в полумраке глаза — и искры из приоткрытой пасти, бело-золотые от первородного пламени. С нашей последней встречи Вулкан вымахал еще. Стоя на четырех лапах, он и раньше доставал холкой мне до груди, а теперь, пожалуй, был почти по шею.

— Ничего себе громадина, — выдохнула Галка, медленно опуская фузею. — Даже страшно… Ну, зато если станет совсем паршиво — на нем можно будет ехать верхом.

— Вряд ли он это одобрит. — Я опустил ладонь на загривок Вулкана, и огневолк с тихим ворчанием ткнулся мне под ребра мордой — горячей, почти обжигающей. — Давай, зверюга, показывай дорогу. Ты ведь знаешь, куда идти?

Вулкан развернулся и затрусил вперед. Неторопливо, то и дело оглядываясь — но уверенно. И прямо на север. То ли я каким-то образом поделился с ним мыслями, то ли огромный огневолк сам чувствовал направление — то место, откуда по Тайге струилась магия, заливая все живое и мертвое на сотни километров вокруг.

А может, он и правда знал дорогу.