Во всей Европе нет племени, поселения которого были бы расположены так высоко над морем, как сванетские. Они рассеяны частью по верховьям Ингура, частью по той узкой, часто пересекаемой горами долины, которая, начиная от Тонгузоруна, тянется между двумя снежными хребтами вплоть до Латпарского перевала в Мингрелию. Сообщение с севером доступно лишь для немногих, с югом – в течение не более двух месяцев в году. Изолированность сванетов, защищенных от чужеземных влияний почти непроходимыми горами, широкая автономия, какой они пользовались при грузинских царях, рано достигнутая ими свобода от княжеского произвола, всюду влиявшего разлагающим образом на местный обычай, – все это вместе взятое побуждает сравнительного этнографа остановиться с особенным интересом на изучении общественного и юридического строя этого народа, древность которого так велика, что речь о нем идет еще со времен греческих летописцев и географов. Кого интересуют переживания родового строя, кто желал бы восстановить в мельчайших подробностях едва намеченную Тацитом картину древнегерманской жизни или восполнить этнографическими аналогиями скудные свидетельства византийских и арабских источников о быте наших предков славян, найдет в обычаях сванетов богатейший материал для своих построений. Кровное начало доселе составляет их основу. Влияние его сказывается на каждом шагу: и в жизни большими семьями, наподобие южно-славянских задруг, и в родовом характере сельских поселений, или так называемых «сопелей» – составленных нередко из одних однофамильцев, и в господстве родового самосуда, не вполне подавленного еще русским правительством, и в привилегированном положении, занимаемом родственниками как на судах, в которых они своей присягой подкрепляют показания обвиняемого, так и в гражданских сделках, действительных только под условием их согласия. Родовая организация сванетов отличается при этом такой выработанностью и законченностью, что каждый в отдельности взятый юридический институт получает от нее свою окраску. Возьмем для примера институт усыновления, в силу которого чужеродец получает доступ в семью и право наследования в ее имуществе. Институт этот развит очень слабо в среде сванетов: если им и известно усыновление, то только родственника; чужеродец, хотя бы им был и зять, муж единственной дочери покойного, не вступает у них никогда в права сына и, в частности, не наследует. Эта черта может показаться аномалией для всякого, кто интересуется древним правом. Кому неизвестно широкое господство так называемого фиктивного родства и в древнеримском праве, и в греческом, кто не знаком с той выдающейся ролью, которая принадлежала ему некогда одинаково у индусов и у кельтов, и притом в эпоху господства тех самых родовых отношений, которые лежат в основе быта сванетов. Видимое противоречие разрешается, однако, весьма просто. Усыновление чужеродца потому неизвестно сванетам, что родовой строй их жизни отличается несравненно большей крепостью, чем быт вышеупомянутых нами народностей. Давно сделалось труизмом, что история застает народы в эпоху их перехода от кровных сообществ к соседским. В чистом его виде родовой быт может быть констатирован только в среде тех народов, которые, не будучи историческими, составляют пока достояние одной этнографии, а к числу таких я считаю возможным отнести и сванетов, по крайней мере в период времени, предшествовавший русскому господству. Усыновление чужеродца, говорили многие старики, потому было немыслимым в прежнее время, что родственники никогда бы не допустили передачи ему наследства. При прочности кровных связей родство соблюдается в отдаленнейших степенях, так что нельзя встретить человека, у которого бы не было родственников, а следовательно, и наследников, присутствие которых исключает возможность передачи имущества в чьи-либо чужие руки. Обычное право сванетов убеждает нас, таким образом, в том, что институт усыновления развивается на почве разлагающегося родового быта, по мере ограничения кровного начала нарождающимся трудовым, при котором лицо, более других содействовавшее накоплению семейного имущества, а таким может быть и принятый в семью чужеродец, приобретает тем самым преимущественное право наследования в ее имуществе.
В полном соответствии с родовым принципом стоит также у сванетов совершенное устранение женщин от наследования, одинаково известное и римскому, и немецкому праву, и отсутствие права завещательного распоряжения – живая иллюстрация к словам Тацита о «nullum testamentum»[283] у древних германцев. Последнее является только одним из тех многочисленных ограничений, какие налагают на правовую дееспособность отдельного лица жизнь сообща с родственниками и накопление ценностей общим трудом. Лицо, стоящее во главе двора, нередко вмещающего в себе до сорока человек, не может ни продать семейного достояния, ни обменять отдельные участки принадлежащей обществу земли, не испросивши согласия всех членов. Сделка, совершенная им, вопреки общему желанию, сама по себе недействительна. Но этого мало. Влияние родства сказывается и в том случае, когда оно не связано с жизнью сообща. Не только однодворцы, но и все вообще однофамильцы, хотя бы они жили и в разных дворах, более того – в разных селениях, пользуются правом предпочтительной покупки и родового выкупа, делая тем самым весьма шатким всякого рода имущественные сделки. Ни в чем, однако, не сказывается в такой степени сила кровного начала, как в тех брачных запрещениях, какими так богато обычное право сванетов. Запрещения эти идут гораздо далее канонических. В брак не могут вступать не только родственники до четвертой степени включительно, но даже те, родство которых исчисляется двенадцатью степенями. В некоторых обществах вольной Сванетии брак считается невозможным между всеми вообще однофамильцами, так что в тех селениях, население которых еще недавно было составлено из одних родственных друг другу семей, господствовала полнейшая экзогамия.
Говоря о том, что родовые порядки лежат в основе народного права сванетов, я разумею не те более архаические группы, которые Морган обозначает термином «материнские роды», но расчленение общества по агнатическому принципу, подобное тому, какое известно было Древним Риму и Греции, германцам времен Цезаря, славянам и кельтам с момента их исторической жизни. Правда, некоторые черты современного быта сванетов указывают на порядки несравненно более архаические; кто знаком с учением по-преимуществу английских и американских этнологов, тому небезызвестно, какое первенствующее значение играют в их теории матернитета непрочность брачных уз и легкое поведение женщин. И то, и другое достаточно засвидетельствовано у сванетов. Похищение как девушек, так и (в особенности) замужних женщин у них явление обыденное. Семейные раздоры и родовая месть весьма часто не имеют иного источника. Но достаточно ли всего этого для утверждения, что индивидуализация семейных отношений у сванетов явление недавнее, что не недалек еще период широкого господства в их среде беспорядочного полового сожительства, при котором отец мог быть и неизвестным и единственной прочной связью новорожденного была связь его с матерью-родильницей. Я полагаю, что нет, и вот почему. Прежде чем останавливаться на общих причинах известного явления, необходимо удостовериться еще в том, что последнее не находит себе достаточного объяснения в тех чисто местных условиях, среди которых оно возникло. Так и в данном случае, прежде чем относить слабую прочность брачных уз у сванетов к переживаниям коммунального брака, необходимо доказать, что последняя не коренится всецело в той бытовой обстановке, среди которой проходит их жизнь. А этого, как я полагаю, именно и нельзя отрицать. Из статистических данных, сообщенных мне местной администрацией, оказывается, что число мужчин в Сванетии значительно больше числа женщин и стоит к нему как шесть к пяти, иначе говоря – женщин на 17 процентов меньше, чем мужчин. Это обстоятельство уже само по себе как нельзя лучше объясняет причину частого похищения женщин. Их не хватает для всех; удивительно ли, что при таких условиях они являются постоянным яблоком раздора, особенно если вспомнить, что в Сванетии, как и всюду на Востоке, женщина не только домохозяйка, но и сельская работница, с серпом в руках помогающая мужу в уборке его поля. К этой общей причине прибавляется еще особенная, корень которой лежит опять-таки ни в чем ином, как в бытовых условиях изучаемого народа. При господстве родовых отношений интерес каждой фамилии, несомненно, лежит в том, чтобы обезопасить себя на случай возможных столкновений с чужеродцами путем заключения тесных связей с другими, столь же могущественными и численными родами. Такие связи могут быть установлены двояким образом: или через посредство так называемого молочного родства, или с помощью брачных договоров. И то, и другое у сванетов в полном ходу – черта, общая им с другими горскими племенами: татарами – на севере, осетинами – на востоке. Но что составляет поистине особенность сванетов, это то, что брачные договоры, о которых идет речь, заключаются ими в то время, когда будущие жених и невеста находятся еще оба в колыбели. Магометанство, распространенное на севере от Главного хребта, – по-видимому, причина тому, что такие ранние браки одинаково неизвестны как балкарцам и кабардинцам, так и осетинам-мусульманам; с переходом в христианские аулы плоскостной Осетии мы снова встречаемся с тем же явлением, и терпимость, с которой христианство, по-видимому, всегда относилось к нему, находит себе еще и другое, более широкое освещение в повсеместном его распространении в Средние века[284]. Счастливых браков, очевидно, нельзя ожидать oт союзов, заключаемых в младенческом возрасте, при полном, разумеется, безучастии самих брачующихся. Частый увод чужих жен и неверность сванетских женщин, на что так много слышится жалоб из уст русских администраторов, – неизбежные последствия таких оскорбляющих нравственное чувство браков. Итак, не восходя до эпох коммунального брака и вытекающего из него материнства, является возможность дать надлежащее объяснение указанным нами явлениям; из этого следует, что на них одних еще немыслимо строить теории когнатического рода у сванетов.
Раннее распространение в стране христианства, начиная с III века, легко объясняет причину, по которой в обычном праве народа мы не находим и тех немногих следов когнатического рода, какие представляет собой, например, юридический строй его ближайших соседей – горских татар. Известно, какое первенствующее значение играет в эпоху существования материнства дядя по матери, заступающий по отношению к детям место нередко неизвестного им отца. Связь с ним, говорит Тацит о древних германцах, считается самой священной и столь же, если не более, тесной, чем связь детей с действительным виновником их рождения. То, что говорит Тацит о роли дяди с материнской стороны, целиком применимо к современному быту горских татар. Убийство дяди по матери считается в их среде таким же тяжким преступлением, как и отцеубийство. В числе родственников, призываемых к соприсяге с обвиняемым, мы неизменно встречаем у татар дядю по матери, как ближайшего родственника. Ничего подобного мы не находим в обычном праве сванетов. Отцеубийство у них строго отличается по своим последствиям от убийства материнского брата. Принадлежа к одному роду с отцом, живя с ним в одном дворе, сын-убийца поставлен в невозможность загладить свою вину уплатой «цора» (платы за кровь). Ему некому платить. Но преступление его так тяжко в глазах его односельчан, что последние обыкновенно прекращают с ним всякие сношения; чтобы наглядно наложить на него печать отвержения, они принуждают его носить через плечо повязку, составленную из нанизанных на веревку круглых камешков, или так называемую «кка». Совершенно другие последствия влечет за собою убийство дяди по матери. Так как он обыкновенно живет не в одном дворе с убийцей и не состоит его однофамильцем, то кровная месть, вызываемая его насильственной смертью, ежечасно может быть прекращена договором об уплате цора. Мы не встречаем также дяди по матери в ряду тех ближайших родственников, из которых составлялся комплект поставляемых ответчиком соприсяжников. Родственникам со стороны отца (агнатам) всегда принадлежало в этом случае первое место. Прибавим к сказанному еще следующее: «левират», или деверство, в котором со времен Макленана привыкли видеть переживание если не коммунального брака непосредственно, то его позднейшей стадии – братского брака, иначе говоря, дозволенного обычаем сожительства всех братьев с одними и теми же женщинами, совершенно неизвестен сванетам. Мы не только не встречаем указаний на то, чтобы при бесплодии старшего брата младший мог занять его место, о чем, как известно, говорит свод Ману, но и сожительство вдовы с ближайшим родственником ее мужа, одинаково допускаемое индусским, еврейским, греческим и осетинским правом, совершенно отсутствует у сванетов. Оставшийся в живых брат может взять себе в жены вдову покойного, но в том лишь случае, если он холост; вступая в брак, он обязан заплатить за свою невесту полное «вено», или так называемый «начулаш», все равно, как если бы он был лицом посторонним ее мужу.
Еще один факт, столь же открыто говорящий о том, что материнство не оставило следов в современном быте сванетов. Незаконные дети, как показывает одинаково пример древнегерманского и кельтского права, долее других сохраняют исключительную связь с матерью и ее родом. Вместо того чтобы считаться безродными, как теперь, они признаются членами того рода, к которому принадлежит их мать и согласно этому пользуются некоторыми правами наследования в ее имуществе. Спрашивается, каково положение незаконнорожденных в среде сванетов? Стоянов, посетивший страну несколькими годами раньше меня, говорит, что незаконнорожденные не получают от отца имущества и считаются принадлежащими к роду матери[285]. Это свидетельство не согласуется с теми показаниями, какие на этот счет сделаны были мне стариками различных обществ как вольной, так и княжеской Сванетии. На основании всего собранного мной материала я пришел к тому убеждению, что недавние распоряжения русского правительства во многом содействовали затемнению в самом юридическом сознании сванетов понятия незаконнорожденности, так что в настоящее время у них, как я сейчас покажу, оказывается целых два класса незаконных детей, далеко не одинаково бесправных. Произошло это следующим образом. Хотя сванетский обычай вполне допускает развод и вступление во вторичный брак разведенной с мужем жены, но русская администрация, вероятно, по несогласию таких порядков с требованиями канонического права, сочла возможным признать незаконными более 150 таких вторичных браков и приступила к их насильственному расторжению. Обстоятельство это в свое время вызвало сильное недовольство в местном населении. Проживши подряд несколько лет с женщиной, имея от нее нередко потомство, муж, очевидно, не соглашался отпустить ее обратно в семью, из которой она вышла в силу развода. С другой стороны, и разведенному супругу далеко не улыбалась мысль расстаться со своей новой семьей для того, чтобы принять в свой дом ушедшую от него подругу, да еще с обязательством кормить и считать своими прижитых ею на стороне детей. В ближайшем будущем эта неумелая попытка морализации обычая грозила оживлением кровной мести и нескончаемыми усобицами. К счастью, хватились вовремя и приостановили дальнейшее приведение ее в действие. Когда спрашиваешь сванетов о том, наследуют ли у них незаконные дети наравне с законными, они, имея в виду детей от браков, последовавших после развода, спешат ответить вам, что, несомненно, наследуют, что обычай не устанавливает в этом отношении никаких различий, что они получают долю, равную с той, какая приходится законным детям, и самое меньшее – половину или треть[286]. Такой категорический ответ, очевидно, может вовлечь в заблуждение. Невольно подумаешь, что обычное право сванетов находится на той ступени развития, когда неизвестна прочность брачных уз и положение жены и прижитых ею детей мало чем отличается от положения наложницы и ее приплода; но дело в том, что дети, которых сванеты называют незаконнорожденными, совсем не являются таковыми с точки зрения их обычного права; напротив того, они вполне законны, а потому и наследуют наравне с последними. Рядом с ними сванетам известны, однако, и такие, которые и по их понятиям должны быть признаны незаконными. Это все те, которые прижиты ими от любовниц, или «лелят». Число их, однако, весьма невелико. Воспитатель дворянской школы в Кутаиси – Виссарион Шиович Нижерадзе, сванет, хорошо знакомый с бытом своего народа, говорил мне, что во всей Сванетии их едва насчитаешь пять человек. Причину тому он видит в частом вытравлении плода родильницами. По показаниям стариков аула Мести, детей, прижитых незамужними женщинами, сванеты обыкновенно убивали, если же некоторые из них и оставляемы были в живых, то не получали наследства ни от отца, ни от матери. Во всяком случае, они не причисляются к роду матери, к ним не применяется правило infans sequitur ventrem, и положение их в обществе – положение безродных; а это обстоятельство как нельзя лучше доказывает, что материнское право, переживание которого всего дольше, как мы сказали, держится в сфере тех отношений, в которые ставит незаконнорожденных самый факт их рождения, исчезло бесследно из быта сванетов.
Но, может быть, употребительный в их среде счет родства еще напоминает эпоху, когда последнее исчисляемо было не степенями, а классами, эпоху, весьма близкую, как известно, к эпохе материнства, следовательно, косвенно свидетельствующую о распространении его еще недавно в их быту. Чтобы ответить на этот вопрос, остановимся на порядке определения степени родства у сванетов. Обозначив литерой «А» лицо, родство которого мы желаем исчислить, мы проведем oт него линии во всех направлениях и на этих линиях обозначим шариками всех тех родственников, которые у сванетов носят какое-либо особое наименование, а не зачисляются прямо в общую группу однофамильцев. Такими в восходящей будут отец (му) и дед (баба), а также мать (ти) и бабка (тата); в нисходящей сын и дочь (первый – гезаль, вторая – дина гезаль) и внук (небаши). Прадед и правнук не носят особых наименований, а зачисляются первый – в одну категорию с дедом, второй – в одну категорию с внуком. То же нужно сказать о прапрадеде и праправнуке. Этот факт не представляет собой ничего особенно характерного; употребление таких приставок, как русское пра, французское bis, arrièr или petit, немецкое gross и т. п. к именам деда и внука доказывает сравнительно позднее выделение и у арийских народов Европы этих степеней родства из общих категорий предков и потомков.
Столь же обычным кажется нам у сванетов и счет родства в боковой линии: двоюродного брата (лахбагезлир) они строго отличают от родного (мухбе), чего, как известно, не встречается при классовой системе родства. В одном только разговорном языке и тот, и другой носят одно название (мухбе), что сплошь и рядом практикуется и у народов, не знающих материнства, хотя бы, например, у нас. Нечего говорить, что дяди по отцу, как и дяди по матери, имеют у сванетов особое обозначение (буба или нидзай). Одни только племянники носят одно наименование с внуками, наименование «небаши» – черта, сходная с той, какую мы встречаем в древнерусском обществе и которая, при строгом различении других ближайших степеней, едва ли говорит что-либо в пользу недавнего существования у сванетов классовой системы родства.
Итак, в семейном нраве сванетов нет данных для признания материнства исходной эпохой их развития. Такое заключение не равнозначно с совершенным отрицанием последнего. Высказывая его, я хочу сказать только то, что расстояние, отделяющее нас от той легендарной эпохи, когда, по свидетельству древних писателей, сванетами правили женщины[287], так велико, что немудрено, если в их современном обычном праве не осталось от нее более никаких следов, особенно если вспомнить, что христианство, насажденное у них с первых веков, отнюдь не могло мириться с теми порядками, существование которых предполагает материнство и основанное на нем родство.
Жизнь родами и нераздельными семьями не исключала вполне у сванетов некоторых зачатков государственности. В княжеской Сванетии представителями ее являлись князья из рода Дадешкелианни, в вольной – избираемые народом старейшины и народные сходы.
Фамильные и народные предания в одно слово указывают на то, что та зависимость, в которой до освобождения крестьян жило население Бечу, Чубохер, Эцер и Пари, ныне составляющих собой так называемую княжескую Сванетию, не восходит далее XV века, что судьбы вольной и дадешкелиановской Сванетии до этого времени были одинаковы, что ими управлял более или менее номинально поставленный от Грузии наместник, или так называемый «эристов», и что такими наместниками с XIV были, как общее правило, члены семейства Геловани. Выходцы из Грузии, они, разумеется, оказывали всякую поддержку пришлому грузинскому элементу, и неудивительно поэтому, если при них одинаково в вольной и княжеской Сванетии из среды населения стали постепенно выдвигаться некоторые семьи дворян – азнауров. Такими в вольной Сванетин были, между прочим, Джапаридзе. Им удалось постепенно наложить на вольное население аула Мести ярмо крепостной зависимости, однохарактерной с той, какая известна была Грузии. Владея землей по-прежнему в наследственную собственность, крестьяне, или так называемые «гери» в то же время обложены были барщиной и натуральными сборами: они обязаны были обрабатывать земли своих господ, исполнять домашние службы при их дворе, сопровождать их на войну, а также во время их поездок, воспитывать их детей на правах аталыков, наконец, платить им ежегодно по одному гвидолу[288] пшеницы с дыма. Не довольствуясь этим, дворяне стали присваивать себе право продавать крестьян на сторону, нередко разлучая с этой целью жен с мужьями и родителей с детьми, а также требовать, чтобы за отсутствием наследников собственность крестьянского двора поступала не к однофамильцам, а непосредственно в их руки.
Согласно фамильным преданиям, записанным мной со слов Рустумхана Джапаридзе, злоупотребление властью было причиной тому, что род его почти поголовно был истреблен восставшими крестьянами. Случилось это так давно, что с этого времени успели уже народиться двадцать поколений. Ближайший повод был следующий. Старший из рода Джапаридзе, застав крестьянина, работающего на собственном поле, стал кричать на него, зачем он не пашет хозяйской нивы. Слово за слово – дело дошло до того, что крестьянин в сердцах убил дворянина, а подоспевшие ему на подмогу поселяне истребили весь род убитого, за исключением одного ребенка, спрятанного его аталыком и сделавшегося родоначальником современных дворян этого же имени. Избавившись от князей, жители местийского общества стали управляться сами собой, сходясь с этой целью на народные сходы (джан-назуран) и выбирая на них особого старейшину, занимавшего должность бессрочно – до тех пор, пока дурное поведение его не заставило бы народ подумать о новом выборе. Старшина этот носил одно название с тем, какое принадлежит доселе старейшему во дворе – «махвши», буквально слово это означает старший. Кроме старшины, сходы выбирали еще двенадцать человек, так называемых «мыбари» (выборные), обязанностью которых было следить за тем, чтобы никто не работал по пятницам, субботам и воскресеньям. Виновных в нарушении таких запретов мыбари подвергали штрафам. Народные сходы созываемы были с помощью особых, почти саженных труб; одна из них доселе хранится в церкви селения Курат. Участие в собрании принимали все совершеннолетние, не только мужчины, но и женщины. Для постановки решения требовалось единогласие: но последнего, очевидно, нелегко было достигнуть, особенно если принять во внимание, что на джан-назуран наиболее влиятельные граждане являлись каждый в полном вооружении, в сопровождении своей партии, и удивительно ли, если редкое собрание обходилось без схваток и если, не достигнув соглашения, соперники чаще всего оканчивали тем, что, запершись в свои башни, подымали из них друг против друга вражду; такой печальный исход тем более был возможен, что прогнанные дворяне со временем снова приняты были в аул. Крепостная зависимость, правда, не была восстановлена в их пользу, но что было удержано – так это представление о большем благородстве их крови, дававшее право дворянину мстить убийце-простолюдину смертью двух его единокровных. Вместо того чтобы исчезнуть, дворянство стало даже численно возрастать по мере поселения в ауле новых пришлых родов, в том числе Куштельян – выходцев из Чегема. Такое явление замечается не в одной общине Мести, но на протяжении всей вольной Сванетии, и этим объясняется тот странный факт, что число дворян в ней и в настоящее время представляет весьма значительный процент всего населения. Так, в Муллахском обществе на 939 человек простого состояния (считая одинаково мужчин и женщин) приходится 295 дворян и дворянок, в Местийском на 537–234, в остальных обществах значительно меньше – обыкновенно не более двух или трех десятков.
События, описанные мной в Мести, с некоторыми вариантами повторяются и в любом из остальных обществ вольной Сванетии. В каждом возникает со временем свой народный сход (джан-назуран), обозначаемый в некоторых местностях термином «лухор», или «лузор» и постоянно собирающийся на специально отведенной для этого площади, своего рода форум, или агора, по сванетски – «лахор». Народное собрание каждого общества выбирает своего старшину, который, подобно английскому мировому судье, остается в должности «durante se bene gesserit»[289], то есть пока его дурное поведение не сделает нужным в глазах народа назначение ему преемника.
Замечательную черту в быту вольной Сванетии составляет рано осознанная отдельными обществами необходимость столковываться между собой об общих делах. Этой потребности удовлетворяли сходы всего взрослого ее населения, созываемые в одном из следующих трех мест: в Ушкуле – на площади, называемой Жеблани, в Цвирми – на площади Симон и в Лалаверве, селении, расположенном к западу от Эцер и более не существующем. Председательство такими общими собраниями поручалось кому-либо из старшин по собственному их выбору. Решение, как и в остальных сходах, считалось состоявшимся лишь под условием единогласия. Нижерадзе, которому я обязан только что приведенными данными, не прочь видеть в этих всенародных собраниях черты своего рода федеративного устройства. Не идя так далеко, я полагаю, что из названных сходов, имевших лишь временный и случайный характер, могли бы выработаться впоследствии веча, подобные тем, какие мы застаем, например, в Ури или Унтервальдене, веча, на которых приняты были первые решения, благоприятные швейцарской независимости. Правда, этим вечам не приходилось, подобно сванетским, испытывать на себе тяжелую руку соседних князей Дадешкелиани или принимать меры к ограждению от них свободы страны. Швейцарское дворянство шло заодно с народом, и, благодаря такому единодушию, дело освобождения, быть может, и получило такой скорый и благоприятный исход. Иначе относились к свободным обществам Сванетии их ближайшие соседи – князья Дадешкелиани. Хотя, согласно преданию, этим выходцам из кумык, этим изгнанникам из рода тарханов Тарковских и удалось водвориться в Эцерах только с народного выбора и согласия, хотя защита народных интересов против стремившегося к тирании рода Ричкиани и была, согласно тому же преданию, ближайшей причиной предоставления им власти[290] сперва тремя только селениями, а затем и остальными, тем не менее, раз добившись ее, они употребили все свое старание к тому, чтобы закабалить народ, одинаково как по нижнему, так и по верхнему течению Ингура. Не довольствуясь установлением крепостной зависимости в тех четырех обществах, которые и теперь образуют из себя княжескую Сванетию, они и ушкульцев, живущих почти у самого перевала в Мингрелию, думали обложить данью. Но последние обнаружили им в том решительный отпор. Пута Дадешкелиани, родоначальник семьи, как гласит сказание, был убит ушкульцами пулей, вылитой из свинца, доставленного в равном количестве всеми дворами Ушкула, чем как бы наглядно дается знать, что погибели его равно желал весь народ. Правда, для того чтобы отвратить от себя кровное возмездие, ушкульцы сделали ею выстрел из церковного ружья, направляя его притом через окно в храме, но курок ружья был взведен с помощью веревки, за которую держалось 42 мальчика, по одному от каждого дыма, следовательно, все дворы одинаково участвовали в убийстве Путы. Последствия, какие повел за собой этот так дружно оказанный народом отпор, различно излагаются в фамильных и сельских преданиях. Первые говорят о страшной мести Исламбека, сына Путы, над ушкульцами: беременным женщинам разрезаны были животы, дети заколоты, каждая капля крови отца оценена в семь человек, и согласно этому все мужское население, за исключением трех братьев, поселенных в Лахомуле, преданы смерти. Наконец, в довершение обид, в церкви Ушкула совершено было Исламбеком нечистое жертвоприношение[291]. О всех этих ужасах нет и помину в той редакции, в какой сказание о Путе ходит доселе в среде ушкульцев. Умирающий Пута на обращенный ему сыном вопрос, отомстить ли ушкульцам или устроить ему примерные поминки, отвечает выбором поминок, а ушкульцы навсегда сохраняют за собой полную свободу от платежа дани. Последняя редакция, по-видимому, ближе к истине, так как о какой-либо зависимости этой общины вольной Сванетии от князей Дадешкелиани со времен Путы нет и помину.
Закрепощение народа было достигнуто семьей Дадешкелиани на протяжении лишь четырех обществ, составляющих так называемую княжескую Сванетию. Как и повсюду, где крепостничество не вырождалось в рабство, принадлежность к несвободному состоянию не лишала никого права владеть землей в собственность. Последняя связана была, как и повсюду, со свободой распоряжения, единственным ограничением которой являлось право князя выкупать отчуждаемые крестьянским двором земли – подобно средневековому retrait feodal[292]. Земельный надел переходил по наследству от одного поколения к другому, но когда во дворе никого не оставалось в живых, князь наследовал его предпочтительно перед однофамильцами; точь-в-точь как на западе феодальный синьор вступал во владение землей своих main mortables[293]. Подобно средневековым крестьянам, сванеты на протяжении всех княжеских владений обязаны были нести барщину, или «галдам». В обыкновенное время года каждый двор поставлял не более одного рабочего ежедневно – мужчину или женщину, смотря по характеру работы. Но в страдную пору требования помещика возрастали. Подобно тому, как на англо-саксонские «lоvebones» выходило все рабочее население, так точно во время пахоты и посева, а также при уборке хлеба и сена сванетский помещик вправе был требовать от каждого двора столько рабочих, сколько ему было нужно и сколько двор мог поставить, смотря по числу живущих в нем. Сельские работы производимы были крестьянами с собственной упряжкой, причем за правило считалось, что каждый двор поставляет по меньшей мере одну пару быков. Сверх этих повинностей крестьяне несли еще известные платежи: каждые три года двор отдавал князу корову. Зимой, сверх того, он обязан был доставить пропитание, по крайней мере, для одной штуки рогатого скота; если княжеская скотина падала, взамен ее крестьянин отдавал собственного вола или корову. На Новый год почти обязательными признавались натуральные приношения, стоимостью в 20 рублей с каждого двора. На Пасху крестьянин приглашал к себе князя и угощал его со всей его свитой. Известные события в жизни обеих сторон также влекли за собой производство известных платежей крестьянами. В Бечу, например, ни один двор не справлял поминок без того, чтобы не отдать князу 60 хлебов и шесть или семь зеков араку, то есть не менее 48 бутылок (считая восемь бутылок в зеке). Точно также отдача князем дочери в замужество обыкновенно была поводом к получению им с каждого двора по меньшей мере одного барана. Должен был князь уплатить цор, или плату за кровь, и у него не хватало к тому средств, крестьяне складывались между собой и пополняли недостачу. Другой доходной статьей князя был взыскиваемый им штраф с преступников. Предоставляя своим подданным судиться медиаторским судом и не вмешиваясь в выборы сторонами посредников, князь довольствовался взиманием с лиц, признанных виновными, значительных пеней, всего чаще уплачиваемых скотом. Пени эти в Бечу достигали следующих размеров. Штраф за убийство, или «надгарвер», – триста рублей, за воровство, или «нактервер», – двести рублей, пеня за ранение (накчьев) – сто рублей. Таким образом, в княжеской Сванетии преступление влекло за собой двоякого рода последствия – частное вознаграждение и публичную пеню. Невольно переносишься мыслью в ту отдаленную эпоху, когда одинаково в Германии, Англии и Франции, сверх виры, взимался еще так называемый fredus или amercеment или когда в России, согласно «Русской правде», годовщина, или частное вознаграждение роду убитого, не устраняла виры и продажи в пользу князя.
Вместо того чтобы быть, как прежде, местом пребывания одной или двух фамилий, сопели стали включать в себя целые их десятки – обстоятельство, благодаря которому отношения соседства начали выступать на первый план и соседское право развиваться нередко в ущерб родовым интересам. Особенно наглядно последняя черта выступает в факте возникновения так называемого права соседского выкупа, которому, по крайней мере в княжеской Сванетии, дается решительное предпочтение перед родовым. Только в том случае, если соседи не пожелают выкупить проданного участка земли, последний может быть приобретен двором однофамильцев продавца, отнюдь не наоборот.
Этим не исчерпывается еще то влияние, какое княжеская власть оказала на изменение народных юридических обычаев. Вмешательство ее в суд, в форме наложения штрафов на различные виды преступлений, сделалось, как мы вскоре увидим, само источником частью отмены некоторых обычаев, как, например, обычая убивать новорожденных девочек, частью усиления ответственности за известные виды преступных действий.
В предыдущем очерке мы сделали попытку нарисовать картину общественного и политического быта сванетов. В настоящее время мы переходим к описанию их юридических обычаев и, прежде всего, самого порядка производства у них суда. Юридические обычаи сванетов дают новое подтверждение тому взгляду, который видит зародыш судебного решения в приговоре посредников. При характеризующей их быт независимости отдельных родов и их разветвлений неудивительно, если сванеты не выработали иного порядка разбирательства дел гражданских и уголовных, кроме того, какой известен у них под наименованием суда «морвар», то есть суда назначаемых сторонами медиаторов. Самостоятельные, не признающие над собой старшего, кровные союзы в своих взаимных отношениях придерживаются тех самых начал, что и суверенные государства. Подобно тому, как международные столкновения разрешаются войнами и трактатами, так точно вражда двух или более дворов ведет к самосуду и прекращается не иначе, как мирным соглашением. Поводом к вражде признается безразлично всякое действие, причиняющее материальный вред, – все равно, страдает ли от него целый двор или только один из его членов. Родственная солидарность именно и сказывается в том, что личная обида признается общей целому двору, нередко даже всем однофамильцам. Последствием ее является поэтому месть не со стороны одного потерпевшого, но и всех, и каждого, кто живет с ним, нередко всей его родни. Самоуправство дворов прекращается не раньше, как после возмещения материального вреда, нанесение которого послужило поводом к самоуправству. Размеры этого вреда и соответствующий ему имущественный эквивалент должны подвергнуться при этом строгому определению. Но кому поручить выполнение этой задачи, как не лицам, выбранным обеими сторонами, притом в равном числе, так как иначе принцип равноправия оказался бы нарушенным. Вот почему сванеты до подчинения их русскому владычеству имели обыкновение решать все свои споры, одинаково гражданские и уголовные, с помощью медиаторов. Каждая сторона назначала их отдельно от другой в большем или меньшем числе, смотря по характеру дела: шесть или семь – при убийстве, три или два – в менее важных случаях. Посредники постановляли решение по большинству голосов. Но так как каждый из них отстаивал интересы назначавшей его стороны, то соглашения нелегко было достигнуть. Назначение сторонами равного числа медиаторов само являлось препятствием к тому; как было состояться большинству, когда каждая сторона продолжала настаивать на своем? Приходилось поэтому прибегать нередко к следующему приему: посредники из собственной среды выбирали одного человека, за которым признавали уже не один, а два голоса. При разделении мнений пополам голос избранного оказывался решающим. Во всем этом я имел возможность убедиться лично во время моего пребывания в Ушкульском обществе, и вот по какому поводу. За несколько месяцев до моего приезда возгорелась вражда между двумя дворами однофамильцев Нижерадзе. Повод к ней был самый ничтожный: один из Нижерадзе задержал на своем поле чужих быков, которые оказались принадлежащими двору его однофамильцев. Спор о загнанной скотине принял, однако, вскоре характер открытого междоусобия, особенно с тех пор, как глава одного из спорящих дворов однажды найден был мертвым в поле, и подозрение в его убийстве пало на члена враждовавшей с ним семьи. Хотя русское правительство отказывает в решении уголовных дел по адату, хотя последние судятся окружными судами на основании нашего уложения о наказаниях, но на этот раз администрация, в лице губернатора, сочла нужным, не дожидаясь решения дела по суду, сделать попытку примирить противников, очевидно, из опасения новых нарушений общественного спокойствия.
В моем присутствии, по предложению начальника края, стороны приступили к назначению медиаторов, каждая в числе восьми человек. Задача медиаторов – расследовать дело и определить условия, на которых должно состояться примирение враждующих. Уголовное разбирательство идет своим порядком, и решение суда будет приведено в исполнение независимо от тех мер, какие будут предложены посредниками. Прежде чем приступить к исполнению своей судебной миссии, сванетские «морвары», или медиаторы, обязаны принести присягу в том, что к подлежащему им рассмотрению делу они отнесутся как к своему собственному. Ближайший родственник потерпевшего обращается к посредникам со следующими словами: «Клянитесь рассмотреть дело по справедливости, не увлекаясь родством, не искажая смысла фактов, точь-в-точь как если бы оно было вашим собственным. В случае же нарушения вами этой клятвы пусть род ваш будет несчастен до светопреставления и идет затем в ад». Судьи отвечают ему: «Мы принимаем клятву решить дело так, как если бы оно было нашим». За этим следует приглашение судьями сторон принести в свою очередь присягу в исполнение ими приговора. Эта присяга является единственной санкцией, других средств принуждения сванетские обычаи не знают. Судьи говорят сторонам: «Мы заставляем вас принять присягу в том, что наше решение будет исполнено вами; если вы не подчинитесь ему и не выполните его в точности, пусть падет на вас ответственность за нарушение присяги как за себя, так и за нас». В ответ на это стороны говорят: «Пусть падет на нас проклятие за нарушение присяги, буде мы в точности не исполним вашего решения». Приговор медиаторов считается окончательным. Об обжаловании или пересмотре его кем-либо не может быть и речи. Во всем этом обычаи сванетов ничем не отличаются от обычаев других горских племен Кавказа, осетин, например, или чеченцев. Осетинский «тархони-лагта», чеченский «келохой» – такие же выбранные сторонами судьи, как и сванетский морвар. Число их также зависит от характера дела; решение, ими постановляемое, столь же факультативно для сторон, которых связывает одна приносимая ими присяга. Оригинальной стороной посреднического суда сванетов не является также его всесословность, так как она характеризует собой медиаторское разбирательство одинаково у кабардинцев и горских татар, у которых, как и у сванетов, третейское решение может быть постановлено не только в спорах простолюдина с простолюдином, но и в тех, в которых одной из сторон является князь или дворянин. Характерна разве только та черта, что чем выше общественное положение лица у сванетов, тем меньше число назначаемых им посредников: на двух медиаторов, выбираемых простолюдином, семья азнаура, или дворянина, назначала одного. Таковы, по крайней мере, были порядки, которых держались в вольной Сванетии, и в частности – в Местийском обществе, и в которых, как я полагаю, следует видеть результат того приниженного положения, в какое поставили азнауров часто повторявшиеся против них восстания черного люда. С установлением русского владычества посреднический суд далеко не является упраздненным. Правда, дела сванетов переданы общим судебным учреждениям, и для Сванетии некоторое время существовал особый даже мировой суд в Бечо, дела которого ныне перешли к судье Лечхумского уезда; но все это не доказывает того, чтобы сами сванеты не предпочитали ведаться между собой полюбовно третейским судом. Бывший судья Сванетии Пфаф постоянно жаловался на то, что народ избегает его разбирательства. В настоящее время, когда сванетам приходится по случаю процесса идти в Цагери и делать перевал через Латпарский проход, доступный в течение всего двух месяцев в году, желание их ведаться русскими судами сделалось еще слабее. Одним из недавних их ходатайств перед начальником края было избавить их от частого призыва в суд, и всеобщую радость вызвало обещание, что впредь сванетские дела будут рассматриваться не иначе, как в июне или июле, когда переход через горы сравнительно легок. Указанное неудобство далеко, впрочем, не главное. Важнейшее возражение против распространения на сванетов, как и на всех вообще горцев Кавказа, общих судебных учреждений состоит в совершенной неспособности коронных судей держаться при разбирательстве дел тех способов установления судебной достоверности, которые одни имеют обязательную силу в глазах сванета. Современный процесс, если не говорить об уликах, знает только два вида доказательства: свидетельские показания и письменные документы. Ни до одного из них горцы не доросли. Судебные испытания, присяга и соприсяжничество родственников – вот чем руководствуются или еще недавно руководствовались всецело их туземные судьи. Для них не было тайной, какой вид присяги пользуется особенным уважением в той или другой семье, какие сакраментальные действия она считает наиболее связывающими ее совесть. Всего этого, конечно, не могут знать ни мировой суд, ни тем более суды окружные. Жалуясь на наглость, с которой горцы дают на суде ложные свидетельства, русские судьи далеки, по-видимому, от мысли, что класс лиц, из которого берутся свидетели, по самому характеру своему не заслуживает доверия, что некоторые народности Кавказа, например осетины, считают свидетельство на суде чем-то позорным и приравнивают его к шпионству, что правдивым показанием, клонящимся ко вреду обвиняемого, свидетель может восстановить против себя и своих всю его родню. Из сказанного прямо следует, что на Кавказе всего труднее добиться истины от постороннего свидетеля, а необходимо искать ее у близких к обвиняемому лиц, связывая их совесть теми страшными в их глазах присягами, с ложным принесением которых связывается представление о гибели целого рода не только живущих поколений, но также умерших и грядущих. Но, предполагая даже, что русский судья знает все это, еще возникает вопрос: в состоянии ли он серьезно войти в роль человека, руководимого в своих действиях правовыми представлениями чуждого ему народа? Не машина же он в самом деле? Возможно ли ему поэтому вполне отказаться от своей индивидуальности, от привитых ему культурой привычек мышления и нравственных убеждений? Вопрос также в том, насколько помирится наше собственное юридическое сознание с ежечасным нарушением нашими же судами того, что мы считаем правом. В самом деле, как отнесемся мы к решению русского судьи, приговаривающего кого-либо к доплате калыма за купленную им жену или отымающего у единственной дочери наследство ее отца, с тем чтобы передать его в руки четвероюродных братьев? С полным отрицанием, не правда ли; а между тем оба решения могут стоять в полном соответствии с местными обычаями. На всех этих основаниях я далеко не отношусь с таким отрицанием к прежним горским судам, с какой относится к ним большинство юристов на Кавказе. Несомненно, что власть председательствовавшего в них уездного начальника была чрезмерной и что на деле он легко мог сделаться единственным судьей; но мысль иметь выбранных от народностей посредников и предоставлять им решение дел по адату должна быть признана плодотворной и заслуживает того, чтобы быть принятой в расчет при неизбежном в будущем пересмотре и исправлении наших судебных уставов применительно к нуждам Кавказа.
От судоустройства сванетов я перейду к их процессу.
Вопрос этот сводится к вопросу о тех судебных доказательствах, каких придерживались сванетские морвары. Эти доказательства были те самые, какие мы встречаем во всяком слабо развитом еще праве. Говоря это, я хочу сказать прежде всего то, что письменные документы совершенно не были известны, а свидетельские показания играли сравнительно второстепенную роль; главным же средством установления судебной достоверности были присяга и соприсяга. Убедиться в этом легко, например, из следующих ответов на поставленные мной вопросы: предположите, говорил я расспрашиваемым мной старикам, что родственники мои, счетом двенадцать, в одно слово показывают, что я невинен в том убиийстве, какое приписывает мне истец; последний же, в подтверждение своего обвинения, приводит трех свидетелей, говорящих, что они были очевидцами убийства и что оно сделано мной. Какой приговор в этом случае постановили бы ваши морвары – оправдательный или обвинительный? На этот вопрос всюду следовал один и тот же ответ: оправдали бы, так как против присяги родственником бессильны показания посторонних лиц. А если так, то очевидно, что в ряду доказательств свидетельские показания далеко не стоят у сванетов на первом плане. Но этого мало. Сванеты строго различают еще – подкрепил ли свидетель свое показание присягой и какой именно. Без присяги показание лишено всякого значения; много значит также, где принесена присяга: данная в одном храме и на одном образе считается действительнее другой и т. п. Что это значит в конце концов, как не то, что свидетельское показание имеет силу настолько, насколько оно в то же время является присягой, иначе говоря, что само по себе оно не имеет силы. Кто не знаком с особенностями древнейшего процесса и с вызвавшими их причинами, тот в недоумении остановится перед фактом слабого развития у сванетов института свидетелей; но кому известны однохарактерные явления не только в процессе других горских народностей Кавказа, например осетин, но и в старинном германском, в частности бургундском праве, тот необходимо задумается о том, возможно ли в самом деле существование свидетельского показания как самостоятельного вида доказательств в праве народа, придерживающегося начал родового самосуда, неминуемо постигающего каждого, кто причинил роду материальный вред, хотя бы способом его причинения и было свидетельствование на суде. Недаром же у некоторых племен показания, неблагоприятные обвиняемому, делаются суду не иначе, как под условием сохранить в тайне имя делающего их лица, и некоторые древние своды, в том числе индусские учреждения, и народы считают возможным назвать свидетелей «шпионами» – так опасно и презренно в то же время, по их представлениям, делаемое ими дело. Постановляя свои решения на основании присяги выбравшей их стороны, всего чаще, впрочем, ответчика, сванетские морвары никогда не довольствовались, однако, ею одной, но требовали еще, чтобы показания присягающегося были подтверждены также под присягой его родственниками – в большем или меньшем числе, смотря по важности дела. Эти соприсяжники, вполне отвечающие по своему характеру «conjuratores» варварских правд, «очистникам и поротникам» славянских источников, будучи родственниками и, во всяком случае, лицами, близкими ставившей их стороне, в то же время отнюдь не должны были принадлежать к числу тех, кто жил с ней в одном дворе. Название им «мегнемари». В делах об убийстве обвиняемый обыкновенно ставил двенадцать человек, которые вместе с ним должны были принести очистительную присягу. При обвинении в увечьях или воровстве число мегнемари было наполовину меньше. Оно падало иногда до четырех человек и даже до двух. Присяга сторон и их мегнемари имела характер символического действия, соединенного с произнесением известных сакраментальных слов. Действие состояло в прикосновении рукой к образу или только в том, что присягающий держал свою руку над водой, которой был обмыт этот образ. Последнего порядка держались в кальском обществе. Так как икону – Св. Квирика и Эвлиты запрещено было выносить из посвященного им храма Шалиана, и присягавшие из суеверия не всегда решались входить в него, то приходилось довольствоваться при совершении обряда водой, в которую предварительно опущен был самый образ[294]. В прежнее время, по словам полковника Бартоломея, присягавший, входя в церковь, бросал в образ пулю и говорил при этом: если я скажу неправду, да поразит меня эта пуля; а «папи», то есть местный, не посвященный епископом священник, для усиления присяги, бросал пулю назад в присягавшего[295]. В настоящее время считают возможным ограничиться произнесением сакраментальных слов вроде следующих: «Если я говорю неправду, то, доколе не зарежу столько белых быков, сколько листьев на земле, да не будет мне спасения». По своей силе сванеты различают присягу, приносимую над местной иконой, от той, какая приносится в Шалиане и некоторых других, особенно любимых народом храмах. Самая страшная присяга та, которая дается в бывшем монастыре Св. Квирика и Эвлиты. Сванеты уверены в том, что в этом случае показавшего неправду непременно постигнет на расстоянии не более года тяжкая болезнь или смерть. Не столь страшны клятвы, делаемые присягающими в других храмах; из них страшнее других та, которая приносится в церкви Богородицы, или так называемой Ламрия, в Ушкулах; за ней следует присяга в церкви Архангела Михаила (Микель Тарингзал) в Мести, присяга в Джиграки или церкви Св. Геория в том же обществе, в Гябреле (церкви Архангела Гавриила) и Мучкуиле (церкви Апостолов в Эцерах). Гораздо меньшее значение придают сванеты присягам в других церквах. От судей зависело назначить ту или другую присягу. В важнейших делах, каковы все дела об убийстве, обыкновенно требовалось принести присягу в Шалиане. Тот, кому положена была присяга, вместе со своими мегнемари отправлялся в Кальское общество, которое, получив от него предварительно быка или другую скотину, разрешало ему идти в храм Св. Квирика и Эвлиты и принести там присягу. Ушкульцы, по-видимому, также требовали известных приношений от лиц, приносивших присягу в их церкви. В других обществах принесение присяги не сопровождалось, по-видимому, никакими поборами. Присяга с характером описанного нами символического обряда – единственный уцелевший между сванетами вид судебных испытаний, или ордалий. Раннее распространение христианства и вражда его к языческому по своей природе поединку, а также к испытаниям костром и водой – вероятная причина того, что у сванетов не сохранилось даже памяти о них. Другое дело испытание раскаленным железом, о котором говорит еще уложение грузинского царя Вахтанга, составленное между 1703–1709 годами. Этот вид ордалий, известный у грузин под наименованием «шанти», никогда не был применяем в самой Сванетии, но ее старики слышали, как говорят, от своих отцов, что многих преступников в старые годы посылали из Сванетии в Лечхумский уезд, где (сказания весьма различны на этот счет) не то в Цагерах, не то в Ахалгалах, одни говорят в церкви, друтие – у кузнеца, третьи – у князя Фарнаоза Геловани, хранился четырехугольный кусок железа длиной в четверть аршина, легко обхватываемый рукой. Железо это раскаляли до огня и, положив под него бумагу, клали на руку испытуемого, который обязан был сделать с ним три шага. Если после испытания рука оказывалась неповрежденной, подвергшийся ему признаваем был невиновным, и наоборот. Представление о цели, с которой производимо было испытание, настолько изгладилось из памяти сванетов, что в некоторых обществах мне приходилось даже слышать, что невинность испытуемого считалась установленной не в том случае, если на руке его не оказывалось ожогов, а в том, когда на бумажке, подложенной под железо, явственно можно было прочесть написанные на ней слова: «Сам, Господи, покажи, прав я или неправ». Вот в каком искаженном виде доходят до нас нередко факты сравнительно недавнего прошлого.
Характерной чертой современного права является, как известно, строго проводимая им граница между гражданской ответственностью и уголовной вменяемостью. Злой умысел признается ныне необходимым элементом преступления; где его нет, там может быть речь лишь о вознаграждении вреда и убытков, другими словами – об ответственности гражданской; вот почему непреднамеренное деяние, хотя бы последствием его и была смерть, не считается за убийство, и наоборот, неудачное покушение, раз оно совершено годными средствами, подлежит уголовному возмездию. В младенческом состоянии права обо всех этих различиях нет и помину. В каждом деянии преследуется причиненный им материальный вред, все равно – будет ли он совершен сознательно или бессознательно, ответственным в своих действиях лицом или животным и растением, одухотворяемым фантазией древнего человека. Отсюда возможность суда над волом, причинившим случайно чью-либо смерть, или над деревом, раздавившим под собой прохожего, возможность, о которой одинаково говорит нам еврейское, индусское, греческое и англо-саксонское право. На дальнейшей стадии развития человек, не переставая преследовать по-прежнему один материальный вред, причиненный ему чужими деяниями, не отличая поэтому случайного от преднамеренного, в то же время переносит ответственность с животного на его хозяина и со своим требованием о возмещении убытков обращается непосредственно к последнему. В этом периоде развития мы застаем некоторые горские народности Кавказа, в том числе осетин, посреднические суды которых еще недавно карали хозяина скотины за случайно причиненную ею смерть. Стоило камню, задетому ногой вола или коровы, упасть на голову прохожего, и род последнего считал себя вправе требовать от хозяина животного уплаты ему виры под угрозой кровомщения. Те же последствия имели место, если ветхий дом обрушивался на чью-либо голову, причиняя увечье или смерть: ответственность в этом случае падала на хозяина дома.
Спрашивается теперь, стоят ли сванеты в этом отношении на той же ступени развития, что и осетины, или их праву не чуждо уже понятие о том, что для ответственности действий необходимо совершение его ответственным субъектом, что таким может считаться только человек, что поэтому всякий вред, причиненный не человеком, а, например, домашней скотиной, может вызвать разве вопрос о небрежности хозяина в уходе за ней и отнюдь не сделаться поводом к кровомщению или к требованию вир, штрафов? На этот вопрос мне пришлось слышать резко противоположные ответы. В княжеской Сванетии старики не только отрицали существование такой ответственности хозяина за животное, но даже высказывали сомнение в том, чтобы оно вообще где-либо было возможно. В вольной, наоборот, приходилось слышать, что в старые годы убийства, причиненные животным, давали повод к взысканию с хозяина платы за кровь, или цора, если не в полном, то в половинном размере. Решительное подтверждение последнему взгляду – прямое доказательство тому, что народные обычаи сванетов признают человека ответственным за материальный вред, причиненный его вещью, помимо его ведома, мы находим как в удержавшемся доселе обычае отбирать в пользу семьи потерпевшего оружие, причинившее ему смерть, хотя бы собственником его и не был убийца, а также и в уже рассказанном мной предании об убийстве Путы Дадешкелиани восставшими против него ушкульцами. Что делают последние для отвращения от себя кровомщения? Они стреляют в Путу из церковного окна и церковным ружьем, чтобы тем самым направить месть его рода на церковь и устраниться лично от ответственности. Очевидно, что побуждающим мотивом к тому является представление, что хозяин вещи необходимо несет кару за причиненное ею действие; в данном случае таким хозяином является церковь, с которой, очевидно, нелегко взыскать цор, почему и выгодно направить на нее месть враждебного ушкульцам рода. Причина, по которой в княжеской Сванетии не сохранилось даже памяти о возможности кровного возмездия хозяину той вещи, от которой последовала смерть или увечье, лежит, как мне кажется, в том косвенном влиянии, какое имели князья на изменение народных обычаев. Если Дадешкелиани, по крайней мере в Эцерах, удалось пресечь практику женского детоубийства, то я не вижу причин, по которым они не могли бы внести и в другие стороны права более рациональные воззрения, проникавшие к ним из Мингрелии и Грузии, с высшим сословием которых они так часто вступали в брачные связи.
Отмеченное нами различие между уголовными обычаями княжеской и вольной Сванетии снова выступает по вопросу о наказуемости или ненаказуемости действий, происшедших помимо злой воли совершившего их лица. В вольной Сванетии случайное убийство или ранение, как общее правило, ведет за собой уплату всего или части цора, в княжеской оно оставляется без последствий. Что касается покушения, то, как общее правило, оно относится во всей Сванетии к числу безразличных действий. Самое большее, если виновного в нем заставят сделать угощение всей семье того лица, против которого оно было направлено. Любопытно при этом, однако, следующее исключение. Из общего правила о ненаказуемости покушений в Ушкуле делается изъятие для случая, когда выстрел, сделанный в кого-либо из ружья, сопровождался осечкой. В этом случае с виновного, как ни покажется это странным, взимается плата за кровь. Другое дело, если выстрел воспоследовал, и тот, в кого он был сделан, не потерпел ранения. В этом случае о цоре нет и помину. Как примирить такое явное, по-видимому, противоречие? Очень просто: тем, что ушкульцы не допускают возможности иного промаха, кроме добровольного. Не попавший в противника в их глазах не имел намерения убить его, а только испугать; напротив того, при осечке возможно предположение, что убийство и ранение не имели места только по ее причине. Во всяком случае, из упомянутой нами особенности ушкульских обычаев следует только подтверждение мысли, впервые высказанной еще Бартоломеем, что в ряду других сванетских обществ это последнее занимает особое место. Населенное, как заметил уже Бартоломей, выходцами из Имеретии, общество это во многом отличается от остальных: и говором своих жителей, ближе напоминающим мингрельский, и костюмом, очень сходным с грузинским, и сравнительной мягкостью нравов, всегда мешавшей им убивать своих новорожденных не только мужского, но и женского пола[296]. Неудивительно поэтому, если в Ушкулах, под влиянием грузинского законодательства, могли выработаться некоторые взгляды, неблагоприятные ходячей практике возмездия за один материальный вред; неудивительно, если умысел, хотя и не сопровождавшийся причинением фактических повреждений, но определенно выразившийся в злом деянии, признан был у них достаточным основанием к наказуемости.
Преследование в преступлении одного материального вреда – причина того, что сванетам неизвестно то, что на языке современных криминалистов слывет под наименованием увеличивающих или уменьшающих вину обстоятельств. Будет ли убийство сделано из засады или причинено кем-либо в драке, виновный и его родственник одинаково присуждаются к уплате цора – в полном его размере. Из этого правила сванеты знают только одно исключение, неизвестное соседним с ними осетинам: я разумею убийство мужем любовника жены, застигнутого им in flagrante[297]. Тогда как осетины и в этом случае требуют от виновника убийства полной платы за кровь, сванеты допускают некоторую скидку. Исключение, о котором идет речь, впрочем, легко может оказаться не более, как видимым. Дело в том, что обычаи сванетов очень строго карают случаи насильственного вхождения кого-либо в чужое жилище. Кто врывается в чужой дом, платит двенадцать ацышей[298], то есть семьдесят два рубля. Виновный в прелюбодеянии, очевидно, прежде всего виновен в том, что проник без ведома хозяина в его дом. Вычитая падающую на него за то пеню из общей суммы цора, мы приблизительно получаем ту часть последнего, которую несет убийца жениного любовника[299]. Нельзя также считать доказательством признания сванетами увеличивающих вину обстоятельств в том факте, что с человека, вломившегося в чужой дом и учинившего в нем убийство, сверх цора взыскивается еще двенадцать ацышей, так как в этом случае мы имеем дело с двумя преступлениями, совершенными одним и тем же лицом, который затем и призывается отвечать за оба вместе.
Преследование в преступлении одного материального вреда делает возможным для сванетов ограничение сферы наказуемых действий теми, в которых ущерб на самом деле был нанесен. Вот почему, согласно сванетским обычаям, не подлежат наказанию всякого рода словесные обиды, как не сопровождающиеся материальнымвредом, а также все случаи воровства, оканчивающиеся нахождением украденной вещи. Вернувши похищенное, вор освобождается у сванетов от всякой дальнейшей ответственности.
Если, с одной стороны, сфера преступных деяний терпит у сванетов сказанное ограничение, то с другой – суеверия народа заставляют расширить ее на целый ряд деяний, с нашей точки зрения безразличных. Сванеты верят в действие чар и всякого рода заклинаний. Из недавней еще практики их посреднических судов можно привести случай присуждения одной женщине Чубиховского общества к уплате ста двадцати рублей за изготовление зелья, якобы лишившего истца возможности дальнейшего coitus[300].
При отсутствии начала публичного возмездия, при воззрении на преступление, как на материальный вред, наносимый одним двором другому и возмещаемый производимыми ему платежами, неудивительно, если только те преступные действия вызывают собой кровомщение, которые совершаются членами одного двора по отношению к членам другого; неудивительно, если отце– или матереубийство, как и убийство отцом его сына или дочери, не влекут за собой уплаты цора и если, с другой стороны, убийство дяди по матери, живущего своим двором, необходимо вызывает такой платеж. Если не иметь в виду этого чисто материалистического воззрения на преступление, если упустить из виду, что при наказании имеется в виду не восстановление нарушенного права и еще менее устрашение или исправление преступника, а просто-напросто возмещение материального вреда, причиненного одним двором другому, – то трудно понять, каким образом отцеубийца продолжает мирно жить в среде своих родственников, отличаясь от других только носимой им через плечо повязкой из круглых камней, или так называемой «кка», тогда как всякого, кто убьет чужеродца или даже однофамильца, живущего отдельным двором, неизбежно постигает месть, от которой он не иначе может избавиться, как уплативши цор, или полную плату за кровь.
Переходя к системе наказаний у сванетов, поражаемся их крайней скудостью. Единственный вид их составляют платежи натурой: землей, скотом, оружием, редко когда деньгами, которыми чаще всего только вычисляется размер платежа. О лишении жизни или свободы, а также о разных видах членовредительства сванеты не имеют и понятия. Встречались, правда, случаи побиения камнями кровосмесителей, и притом всенародно; приводят также примеры разграбления жилища и избиения всей семьи лица, виновного в святотатстве или краже в храме; но в этих единичных случаях так же трудно видеть применение народного обычая, как и в фактах убийства родственником лиц, совращенных в магометанство. Приписывая наступление известных народных бедствий, положим – неурожаев и голодовок, присутствию в их среде лиц, оскорбляющих Бога своими действиями, народ в гневе обращался к их истреблению, прибегая при этом к освященному еще Библией способу; точно так же поступали и родственники, спешившие изъять из своей среды человека, присутствие которого может навлечь на них гнев Божий. О выполнении всем народом или всей родней данного лица предписуемых обычаем карательных мер как в том, так и в другом случае не может быть и речи. Размер платежей, производимых преступником или его родней, живущей с ним в одном дворе, зависит от важности причиненного преступлением вреда: важнейшим признается, разумеется, лишение жизни. Плата за кровь, или так называемый цор, в княжеской Сванетии достигал следующих размеров. Убийца и его двор обязаны были отдать двору убитого тринадцать цхвадышей земли, или что то же – шесть с половиной грузинских кцевов, иначе говоря, без малого две десятины[301]; кроме того, двор убийцы обязан был одарить скотом всех и каждого из лиц, живших совместно с убитым, давая одному вола, другому – лошадь, третьему – барана, смотря по близости его родства с покойником. Таков был обычный размер в Эцерском обществе. Величина его была в два раза меньше в Бечо: уступаемая двором убийцы земля считалась здесь не цхвадышами, а налжомами, числом двенадцать, что, считая каждый налжом вполовину меньше против цхвадыша, дает не более трех кцевов земли, или менее одной десятины. В вольной Сванетии плата за кровь была приблизительно та же, что и в Бечо. В Местийском обществе мне говорили об уступке роду убитого не менее двенадцати налжомов, не считая скота, раздариваемого родственникам. В Ипари оценивали мне имущественный ущерб, причиняемый двору уплатой цора, приблизительно в тысячу рублей, чего, разумеется, достигает он и в упомянутых уже мной обществах, так как ценность десятины земли вместе с ценностью раздариваемого скота близко подходят в них к этой цифре. Как уже было сказано, в состав уступаемого роду убитого имущества входило и то оружие, которым совершено было убийство. С уплатой цора соединялось обязательное угощение всех родственников убитого, на что, в свою очередь, затрачивалось немало. Если двор, на который падала уплата цора, не был в состоянии исполнить всех требований, предъявленных ему в этом отношении медиаторами, то двор убитого считал себя вправе продолжать кровомщение. Нередко, впрочем, однофамильцы и из других дворов приходили на помощь тем, кто обязан был уплатить цор. Еще чаще оказавшаяся несостоятельной семья отдавала себя в холопы той, которая имела право на платеж. В числе тех «моджолобов», или домашних слуг, которые в 1869 году были отпущены на волю русским правительством без всякого вознаграждения их собственникам, некоторые были потомками таких добровольно закабаливших себя семей.
Размер цора служит маштабом, по которому вычисляется величина платежей, производимых в случаях увечий, ранений, а также в случаях нарушения женщиной ее супружеской верности. Самым тяжким видом увечий считалась кастрация, за которую в одних обществах взимали полный размер цора, а в других не менее половины его. За отрезание уха, носа и выкол глаза взыскивалась треть цора и приблизительно то же или несколько менее за отсечение руки или ноги. Что касается ранений, то тяжким признавалось то, которое причинено было выстрелом из ружья, легким – удар кинжалом или шашкой. В случае черепных или лицевых ран обычным размером вознаграждения была половина цора. Издержки лечения и содержания во время болезни падали на двор виновного.
Взыскания за побои были сравнительно незначительны: один, много два цхвадыша, то есть шесть или двенадцать рублей.
Из преступлений, направленных против нравственности, наказуемым считались прелюбодеяние, изнасилование и насильственное сожительство с женщиной. Что касается первого, то муж вправе был прогнать неверную супругу, получая обратно уплаченный им калым, или «начулаш»; сверх того, он имел право на половину платы за кровь за нанесенное ему бесчестье. Сванеты не делают различия между изнасилованием и растлением. И то, и другое одинаково ведут за собой платеж скотом ценностью в пятьдесят ацышей, или триста рублей серебром, то есть от одной трети до половины платы за кровь. Кровосмешение принадлежит к числу самых редких явлений в быте сванетов; о противоестественных пороках у них нет и помину, так что на все мои расспросы на этот счет они отвечали повсюду решительным отрицанием.
Из других видов насильственных действий, направленных к чьему-либо вреду, сванеты различают насильственное вторжение в чужое жилище, караемое ими штрафом в 12 ацышей (72 рубля), и лишение свободы, за что полагается платеж величиной от 10 до 20 ацышей, то есть в 60–120 рублей.
Переходя к преступлениям против собственности, мы должны повторить уже сказанное. Обыкновенное воровство не имело у сванетов иного последствия, кроме возвращения украденного или стоимости его. В одной лишь княжеской Сванетии правители видели в нем основание к взиманию штрафов в свою пользу. Только в том случае, если воровство связано с насильственным вторжением в чужой дом, оно сопровождается платежом 12 ацышей. Тех различий между простым воровством, разбоем и грабежом, какие проводятся нашим законодательством, сванеты не знают. Воровство на большой дороге считается ими менее тяжким, чем воровство, сделанное из жилища. Особенно тяжкой признается кража спускающейся к очагу цепи, того железного четырехножника, на котором печется хлеб. Кроме воровства, сванеты, подобно осетинам, преследуют в ней еще оскорбление чести семьи. Размер взыскания доходит в этом случае до двадцати ацышей (120 рублей).
Заканчивая этим очерк уголовных обычаев сванетов, я считаю нужным заметить, что непризнание их русскими судами, постановляющими наказание по XV тому, причина тому, что представление о них все более и более изглаживается из народной памяти, так что распрашиваемые мной лица нередко затруднялись в своих ответах и сколько-нибудь точные данные можно было получить от одних стариков. Русское уголовное правосудие, по-видимому, не вполне удовлетворяет сванетов. И это неудивительно. На той стадии развития, какую достигло их юридическое сознание, немудрено, если ссылка в каторжные работы (хотя бы и без срока) считается недостаточным возмездием тому, кто по обычаю должен или подвергнуться смерти, или выкупить свою жизнь у родственников убитого. Последние все еще считают для себя позорным оставление убийства без отмщения, и нет ничего удивительного, если администрация, в интересах общего мира и спокойствия, обращается нередко, не ожидая приговора, к назначению посредников, которые и определяют размер того частного вознаграждения, какое потерпевшая сторона должна получить от двора убийцы. Этим путем, заслуживающим, как я полагаю, полного одобрения, междоусобия потухают нередко в самом их зародыше, и делается немыслимым повторение того хорошо известного на Кавказе случая, когда сын убитого последовал за убийцей в каторгу затем, чтобы исполнить долг кровомщения и заколоть его кинжалом.
Обращаюсь теперь к рассмотрению гражданского права сванетов, и прежде всего той части его, которая имеет отношение к браку и порождаемому им семейному союзу.
Брачное право сванетов составляет, несомненно, ту сторону их быта, которая лучше других известна из описаний путешественников. Не все сказанное ими на этот счет заслуживает, впрочем, одинакового доверия. Так, например, известие Стоянова о том, что «сванеты-христиане имели по две и по три жены и что старшей из них считалась та, которая больше нравилась мужу», не находит себе подтверждения в тех показаниях, какие сделаны были мне стариками, и я не иначе могу объяснить себе происхождение вышеприведенного места, как полным смешением понятий законной жены и конкубины (лелят). Юридическое положение жены и любовницы, однако, совершенно различно. Конкубина, подобно осетинской номулус, не считается хозяйкой в доме и ежечасно может быть прогнана из него со смертью сожительствующего с ней лица; ни сама она, ни ее дети ничего не наследуют. Положение конкубины, таким образом, может быть названо вполне бесправным, justae nuptiae[302] так же необходим в Сванетии для того, чтобы женщина была законной женой, как и в Древнем Риме. Будет ли невеста похищена женихом у родителей или приобретена у них покупкой, она становится женой не ранее, как после венчания и свадьбы.
Браки заключаются обыкновенно еще в младенческом возрасте. Им, как общее правило, предшествует обручение. Оно представляет собой род гражданской сделки, в силу которой одна семья принимает обязательство женить сына на новорожденной или имеющей родиться дочери другой семьи. Обязательство это скрепляется уплатой задатка; название ему «накданури». Состоит он обыкновенно из одного или двух баранов ценой не свыше десяти рублей; в том случае, однако, если вопрос идет о заключении вторичного брака, родители невесты берут задаток в два или три раза больший. Невыполнение заключенного условия считается оскорблением для целого рода и дает право на месть. Мести, впрочем, обыкновенно избегали благодаря посредничеству медиаторов, определявших размер вознаграждения, какой должна была уплатить не исполнившая обещания семья. До 1885 года венчанию предшествовала уплата женихом и его семьей всего или части платежа за невесту. Сванеты называют его «начулаш». В 1885 году, при ближайшем участии пристава в Бечо, состоялся общественный приговор, отменяющий этот платеж. Это, разумеется, нимало не препятствует производству его и ныне при обоюдном желании сторон. В отличие от народов Северного Кавказа, в том числе и кабардинцев, которые обыкновенно складываются между собой с целью помочь жениху в платеже калыма, сванеты требуют, чтобы начулаш всецело был внесен самим женихом или его родителями. Низкий сравнительно размер его (двести рублей – для простонародья, триста – для азнауров) делает возможным обойтись при его уплате и без содействия родни или односельцев. Начулаш редко когда вносится деньгами, всего чаще скотом. Величина его часто зависит от того, принадлежит ли невеста к одному селению с женихом или нет; в первом случае он обыкновенно наполовину меньше. Чтобы избежать уплаты начулаша, сванеты, в отличие от других горцев, редко прибегают к симулированному похищению невесты, по всей вероятности, потому, что увод девушек согласно обычаю налагает на виновного обязанность вознаградить родителей ее за бесчестье уплатой половины цора, или платы за кровь. Платеж этот не устраняет для жениха необходимости внести полностью и весь начулаш. Таким образом, похитителю невеста обходится в несколько раз дороже, чем лицу, получившему ее из рук родителей. К умычке, или так называемой «лицхупа», сванет обращается поэтому лишь тогда, когда не имеет возможности заключить брак иным путем ввиду решительного сопротивления родителей невесты. Девушка обыкновенно заранее знает об уводе и дает на него свое согласие. Случаев, когда бы у похитителя отобрана была уведенная им девушка, сванеты не помнят. Похищенная, как общее правило, становится женой похитителя. Если в наше время увод невест составляет в Сванетии далеко не обычное явление, то не так было десятки лет назад. Правда, в княжеской Сванетии семье Дадешкелиани и до русского владычества удалось сократить значительно число уводов, благодаря установленному ими порядку штрафования виновных[303]. Зато в вольной, при неограниченном господстве самосуда, обычай «умыкать» невест не из одних лишь соседних аулов, но также из Лечхума, Рачи и Осетии, был весьма распространен.
Ближайшей причиной тому была долго державшаяся в Сванетии практика убивать новорожденных девочек, оставляя в живых одних только мальчиков. Сами сванеты довольно ясно сознают ту тесную связь, в которой оба обычая – похищение невест и женское детоубийство – стоят между собой. В Кальском обществе, говорит полковник Бартоломей, посетивший его в лето 1854 года, жители показывали мне девочек, хвастаясь, что оставили их живыми по совету пристава Микеладзе. Не будет надобности, присовокупляли они, нашим сыновьям покупать или красть себе жен за горами[304]. Общераспространенность женского детоубийства у разноплеменнейших народов земного шара дает повод искать объяснение ему в какой-нибудь общей причине. Английские этнографы с Макленаном во главе обыкновенно признают этой причиной неспособность девушек служить ближайшей цели древнейших сообществ – внешней обороне. Но, если даже признать верность этого соображения, все же не следует упускать из виду и противоположных мотивов, побуждающих каждое сообщество дорожить присутствием в его среде возможно большего числа девушек. Мы не должны забывать, что женщина, особенно на низших ступенях развития, является рабочей силой в гораздо большей степени, чем мужчина, всецело поглощенный заботами о военной защите; что по этой причине она – важнейший вид ценностей, что продажа ее в чужой двор доставляет вскормившей ее семье доход, не только окупающий, но и в несколько раз превосходящий сделанные на нее затраты; что она – живая связь между семьями; что иметь много детей – лучшее средство породниться со многими дворами и приобрести в них поддержку и защиту против общих врагов. Далеко не кажется нам поэтому наперед решенным вопрос о том, какие мотивы, благоприятные или не благоприятные оставлению в живых новорожденных девочек, окажутся преобладающими в данном обществе, и прибегнет ли оно соответственно тому к практике женского детоубийства или, наоборот, воздержится от нее. Этим обстоятельством я и объясняю себе причину, по которой убийство родителями младенцев женского пола далеко не является столь всеобщим, каким признавал его, например, Макленан; почему далее оно нередко встречается бок о бок с убийством мальчиков и не как нечто, прочно установленное обычаем, а как результат временного недостатка средств к жизни. Такой именно характер носит оно в среде горских племен Кавказа, и в частности у южных осетин, или туальтцев, у которых, по показаниям их духовников, в голодные годы и теперь можно встретить случаи, когда родители оставляют без пищи своих новорожденных, одинаково мальчиков и девочек, чаще, однако, последних. Сказанным я хотел доказать только то, что ссылок на так называемые общие причины недостаточно для того, чтобы объяснить существование еще недавно в Сванетии обычая убивать девочек при самом их рождении, так как наряду с этими общими причинами имеются и другие, действующие как раз в обратном направлении. Вот почему при расспросе стариков я считал нужным остановиться с некоторой подробностью на детоубийстве и не раз пытался добиться от них самих объяснения ближайших причин этого явления. Мотивы, приводимые ими, далеко не согласны с теми, на какие обыкновенно ссылаются этнографы. В княжеской Сванетии, и в частности – в Бечойском обществе, право князей продавать крестьянских дочерей в рабство признаваемо было стариками ближайшей причиной, по которой родители предпочитали в старые годы убивать своих новорожденных. К чему же было вскармливать и воспитывать их, говорили они мне, когда князь вправе был ежечасно отнять их у родных, когда ожидавшая девушку судьба было состояние бесправной рабыни – нередко у неверных по ту сторону гор, у татар или кабардинцев? Вот объяснение, над которым не задумывался пока ни один этнограф и которое, как мне кажется, приложимо к быту не одних сванетов. Продажа взрослых девушек их владельцами – вероятный источник средневекового droit de mariage[305], или принудительной отдачи в супружество феодальным синьором, – явление настолько распространенное в эпоху рабства и крепостничества, что совершенно упускать его из виду при объяснении таких обычаев, как женское детоубийство, было бы большой ошибкой.
Тогда как в княжеской Сванетии лица, дававшие мне показания, обыкновенно сваливали на князей ответственность за господство вредного уже в их глазах обычая, в вольной они в оправдание себя приводили бедность страны, ее неспособность доставить пропитание возрастающему населению и невозможность получать средства к жизни извне, благодаря отрезанности от прочего мира в течение целых 10 месяцев в году, одним словом, необходимость ограничить искусственными средствами естественный рост населения. Трудно не согласиться с этим мотивом, так как поверхностного даже знакомства с физическими и климатическими условиями края достаточно для убеждения, что недостаток средств к пропитанию – ближайшая причина, по которой сванеты считают нужным принимать меры к ограничению числа рождений. Этим недостатком объясняется, почему они, как общее правило, предотвращают самое появление на свет незаконнорожденных с помощью абортивных средств. В нем же лежит ключ к пониманию и тех оснований, по которым, не имея возможности доставить содержание подрастающему поколению мужчин и женщин, они делают выбор между полами, оставляя в живых одних только мальчиков. Предпочтение, оказываемое им в этом случае, легко объяснимо, если вспомнить, что при господстве родовых отношений продолжателем рода считался сын, а не дочь, и что первенствующая цель всякого сообщества – оборона его от соседей – всецело осуществляется одними мужчинами. Прибавим к этим мотивам более или менее общего характера еще тот специальный, что женщина в Сванетии, вместо того чтобы приносить доход семье самым выходом своим в супружество, скорее, причиняет убытки. Это зависит от незначительности платимого за нее калыма, который, как мы видели, не превосходит одной, много двух сотен рублей, а также от того, что родители наделяют своих дочерей приданым, ценность которого обыкновенно превосходит ценность полученной за них платы. Мне не известен источник, из которого Стоянов почерпнул свое категорическое утверждение, что в Сванетии «приданого нет». Последнее уплачивается родителями невесты на каждом шагу и известно в народе под грузинским наименованием «мзитва». В состав приданого входят те самые предметы, которые русские крестьяне обыкновенно дают дочерям при отдаче их в замужество: одежда, украшения, домашняя утварь. Первая заготовляется родителями не только для невесты, но и для будущего ее супруга. Из украшений всякая сколько-нибудь зажиточная семья непременно наделит дочь серебряным нагрудником и серьгами. Медные чаны, в которых заготовляется пища и которые в Сванетии представляют один из главнейших видов ценностей, также весьма часто попадаются в числе предметов, приносимых молодой женой во двор ее мужа. Но этим не исчерпываются еще все затраты, которые семья брачующейся несет по случаю выхода ее в замужество. В приданое нередко идет также скот: бараны, лошадь, корова. Земля, как и у русских крестьян, обыкновенно не дается за невестой: она – собственность двора и не должна поэтому выходить из его рук. Дача же ее в приданое по своим последствиям равнозначна была бы уступке ее чужеродцам. Только в том случае, если начулаш, или калым, уплачен был землей, данный женихом участок мог быть включен родителями в приданое. Старики определяли мне ценность последнего приблизительно в 100, 200 рублей. Дворянские, или азнаурские, семьи увеличивали его размер в два раза, одаряя дочь вещами и скотом на сумму от 200 до 400 рублей. Вместе с приданым жена привозила с собой в дом мужа еще угощение для его родни: столько хлебов, сколько может быть доставлено на двух быках, и столько же водки. Все это еще более увеличивало размер затрат, делаемых семьей невесты, и невольно укореняло в среде сванетов тот взгляд, что дочь скорее уносит, нежели приносит с собой достаток тому двору, в котором она родилась; а такая уверенность должна была только укреплять в убеждении, что новорожденными мальчиками следует дорожить более, нежели девочками, и косвенно поддерживать поэтому практику женского детоубийства. С течением времени в народе составилось даже суеверное представление о том, что за всякую убитую родителями девочку небо посылает мальчика – представление, еще живо державшееся в Сванетии во время посещения ее Бакрадзе. «Сванеты, – говорит грузинский путешественник, – убеждены в том, что убийство дочери вознаграждается рождением сына»[306]. О самом способе умерщвления сванетами новорожденных имеется не вполне точное представление. Уже Бартоломей указывает на то, что младенцам вовсе не засыпают рот горячей золой, вызывая тем самым искусственное удушение, а морят их голодом, не допуская к груди родильницы. Это тот самый способ, какой был известен в древности, в частности в Риме, где от выбора мужа зависело допустить или не допустить новорожденного к груди его матери. Стоянов перечисляет, впрочем, еще и другие способы умерщвления: младенцу кладут камень на живот, или душат его за горло, или насыпают ему в рот поташ[307]. О последнем обычае доводилось слышать и мне (в одной, впрочем, вольной Сванетии), но как о явлении, повторяющемся сравнительно редко и далеко не обычном.
После этого неизбежного уклонения возвращаюсь к дальнейшей передаче характерных особенностей брачного права у сванетов. Из того обстоятельства, что брак достигается у них похищением невесты или ее покупкой, еще не следует делать того вывода, что он считается правильно заключенным и помимо совершения обряда венчания. Я сказал уже, что этот обряд необходим для понятия «justae nuptiae», что венчанная женщина одна признается женой и пользуется юридическими правами. Обряд венчания совершался поэтому в Сванетии задолго до того времени, когда Обществу распространения православия на Кавказе удалось завести в каждом более или менее значительном погосте особого священника, обыкновенно из грузин, получившего воспитание в Кутаисском духовном училище и рукоположенного местным епископом[308].
Вербовавшиеся из простонародья папи, которых Бартоломей неправильно называет «деканозами» – термином, употребительным в среде хевсуров, но совершенно не известным сванетам, – в течение столетий продолжали венчать брачующихся по грузинско-православному обряду, читая наизусть непонятные им самим молитвы. Жених и невеста стояли посередине церкви один против другого, имея на голове ситцевые шапочки – слабое подобие венцов; полы платьев их были сшиты, что символически выражало крепость тех уз, которые должны были связывать их в будущем. Три раза папи переносил венец с головы жениха на голову невесты. Перед совершением обряда брачующиеся должны были поцеловаться. За венчанием в церкви следовало празднование свадьбы в доме жениха. Молодая является в него, закрыв лицо покрывалом. При переходе через порог покрывало должно быть поднято. Ближайшие родственники мужа ждут ее за дверями, держа в руках чашу с пшеничной мукой – символ изобилия и материального довольства; более отдаленные обнажают свои кинжалы над ее головой, думая отвратить тем действие нечистой силы, невидимых злых духов, которые вместе с ней желали бы проникнуть во двор. Приняв чашу в свои руки, невеста медленно обходит с ней три раза стены жилья. После этого ее подводят к сосуду с медом. Макая в него палец, она подносит его к своим губам в знак того счастья и той радости, которые ждут ее в ее новой семье. Во все это время вокруг нее не смолкают звуки песни, известной под названием «корцилоба». Смысл ее непонятен более сванетам, но они продолжают думать, что в ней заключается пожелание счастья и благоденствия. Как и всякое радостное событие в жизни горца, свадьба не обходится без стрельбы из ружей и пистолетов; время от времени за стенами сакли раздаются звуки выстрелов, делаемых родней новобрачной. Торжество заканчивается пиром, который нередко продолжается и на следующий день, пока свита невесты вместе с родней жениха не уничтожит всех заготовленных запасов. Молодая, не в пример тому, что доселе практикуется по ту сторону гор у балкарцев и дигорцев, остается в семье мужа; родственники же ее возвращаются к себе на второй или третий день после свадьбы. В утро, следующее за первой брачной ночью, муж не делает жене никаких подарков. Так называемый утренний дар, или «morgengabe», с существованием которого мы знакомы по-преимуществу из германских народных прав, но который попадается и в обычном праве некоторых кавказских народов, в том числе у кумыков, не известен сванетам; вернее сказать, они откладывают производство его до того времени, когда жена одарит мужа рождением сына. «После первого ребенка, – говорит Стоянов, – муж дает жене покрывало и повязку»[309]. Первая брачная ночь вообще не играет в быту сванетов того значения, какое связывает с ней обычное право большинства арийских народностей. Известно, что в Малороссии, например, начало брачному сожительству кладется еще в то время, когда гости продолжают пировать за столом; что они как бы считают себя вправе быть оповещенными об этом и что это обстоятельство дает им возможность приступить к публичному опозориванию новобрачной каждый раз, когда возникнет подозрение в ее целомудрии. Ничего подобного сванеты не знают. Никакого общественного контроля молодая чета не признает за собой. Новобрачная ответственна только перед мужем, который, в свою очередь, тщательно скрывает от всех ее нецеломудрие, считая последнее позором для себя.
Приступая к характеристике взаимных отношений супругов, я должен сказать прежде всего несколько слов о том, каково вообще воззрение сванетов на женщину. Уже из некоторых черт описанного мной свадебного ритуала наглядно выступает взгляд на женщину как на существо нечистое. С женой входят в дом мужа злые духи, против которых его родные обнажают свои кинжалы и держат их некоторое время над головой невесты[310]. То же воззрение еще резче проглядывает в решительном запрещении женщинам входить в церковь. Такое же запрещение существует и в Пшавии, то есть в среде несомненных грузин, одичавших, правда, в своих горах, но не утративших общего с жителями долины языка. По словам Бакрадзе, в обеих местностях церковь считается оскверненной, если в нее войдет женщина, почему последняя и не должна переступать церковного предела. Сванетка, прибавляет он, сама сознает, что нечиста и что образ не допустит ее присутствия. Во время родов, говорит Стоянов, нельзя прикасаться к родильнице, а также в течение 40 дней спустя, пока папи не окропит нечистую священной водой; с наступлением кровотечения женщина должна уйти из дому и поселиться в какой-нибудь пустой избушке[311]. В основе такого воззрения лежит, как мне кажется, не столько превратное толкование христианского взгляда на женщину, как на ближайшую виновницу грехопадения, сколько следы учения «Авесты» о нечистоте, или что то же – одержимости злыми духами всех отделений живого организма. Во всяком случае, здесь нельзя видеть отражения приниженности ее положения в семье, так как о последней не может быть и речи. По сравнению с другими горскими племенами Кавказа сванеты признают за женщиной значительную долю самостоятельности. У балкарцев и осетин вся работа как домашняя, так и полевая производится исключительно ею; не так у сванетов, у которых женщина пользуется гораздо большим досугом. Относительная редкость женщин и вытекающая для них отсюда легкость находить сожителей и в случае развода – причины тому, что мужчина обращается с женой довольно мягко. Никогда в Сванетии муж не имел права на жизнь жены. Убийство даже уличенной в неверности супруги всегда признавалось действием, вызывающим кровную месть со стороны ее родственников[312].
Последствием неверности обыкновенно бывает развод. Муж выгоняет жену из своего дома, и так как вина на ее стороне, то он не только не обязан уплатить что-либо ее родственникам за бесчестье, но вправе даже потребовать от них возвращения ему начулаша, или внесенной за невесту платы. На вопрос о том, вправе ли муж наказывать жену телесно, старики обыкновенно отвечали, что бывают случаи, когда муж и побьет жену, но что случаи эти не особенно часты. В том обстоятельстве, что муж конфузится, когда его застанут в одной комнате с женой, или что пить за ее здоровье в его присутствии, а также спрашивать о ней при посторонних считается неприличным, – я не могу, подобно Стоянову, видеть доказательство суровости, с которой муж обходится с женой. Те же черты могут быть отмечены в быте соседних со сванетами горцев – быте, основу которого составляют магометанство и восточное затворничество женщин и который в этом отношении наложил свою печать и на сванетские обычаи. Бартоломей прав, утверждая, что в Мести (прибавлю от себя – не только там, но также в Муллахе и Бечо, то есть ближайших к перевалам селениях) соседство мусульманских племен (балкарцев) отражается несколько на нравах сванетов, в которых выступают уже многие черты исламизма.
Относительная самостоятельность замужних женщин в Сванетии сказывается всего нагляднее в сфере имущественных отношений супругов. Жена удерживает вполне право собственности на приданое: без ее согласия ни одна часть его не может подвергнуться отчуждению. Если в состав приданого входит земля, то муж подвергает ее эксплуатации не иначе, как с предварительного уговора с женой. Он не более, как управляющий ее имением, отнюдь не свободный распорядитель его судьбами. Право собственности жены на принесенное ею приданое сказывается во всей силе в момент прекращения брака в силу развода, виновником которого является муж. Вопреки каноническим запрещениям обычай сванетов не считает брак чем-то нерасторжимым. Супруги в прежние годы расходились нередко, удерживая за собой право основания новых семей. Эти разводы, название которым «лицевра», имели место то по воле мужа, то по воле жены. В первом случае муж обязан был вернуть приданое и, сверх того, сделать родственникам жены особый платеж в вознаграждение за наносимое им бесчестье. Размер этого платежа обыкновенно равнялся половине цора, или платы за кровь.
При оставлении же мужа женой родственники последней производят такой же взнос обесчещенному супругу, возвращая ему в то же время уплаченный им начулаш; на приданое же жена и в этом случае сохраняет полное право собственности. С прекращением брака со смертью мужа вдова, не наследуя ему, в то же время вправе остаться при детях во дворе покойного и нередко занимает в нем положение большухи, то есть главной хозяйки; бездетная, как общее правило, возвращается в ту семью, из которой вышла, и остается в ней до момента вступления в новый брак. После всего сказанного ясно, что о бесправии жен в Сванетии не может быть и речи. Не имея равных прав со своим супругом, подчиненная его опеке и попечительству и потому ежечасно им контролируемая, замужняя женщина в то же время пользуется у сванетов значительной самостоятельностью в сфере как личных, так и имущественных прав.
Что касается ее общественного положения, то необходимо отметить ту подробность, что сванеты допускают женщин в более широкой степени, чем другие народности Кавказа, к роли посредниц на суде, а подчас выслушивают их охотно и на своих сходах. Можно сказать, что женщина в Сванетии часто служит тому высокому назначению, которое приписывали ей древние германцы, называя ее Friedewebe, «ткущей мир», иначе – примиряющей враждующие между собой роды. По верному замечанию Стоянова, женщины нередко останавливали в Сванетии кровавые схватки. Кровник, преследуемый семьей убитого, находил у них убежище, и одного прикосновения их к нему достаточно было для того, чтобы на время спасти его от пули, точно так же раненый, раз принятый женщиной на ее попечение, пропускался беспрепятственно сквозь строй враждующих с его семьей врагов[313]. Голос женщины не раз раздавался в пользу мира и на народных собраниях. Не созываемые на них формально, женщины при некоторой энергии и настойчивости легко могли добиться того, чтобы быть выслушанными; совет их принимаем был подчас сходом и становился основанием для издаваемого им приговора. Бытовые отношения в роде излагаемых мной с трудом подходят под юридическую квалификацию. Нельзя сказать, что в Сванетии женщина имеет право голоса на сходах, но нельзя также отрицать и того, что фактически она нередко пользуется им.
Переходя от брачного права к характеристике личных и имущественных отношений родителей и детей, мне придется припомнить многое из сказанного выше. Очевидно, что право родителей убивать новорожденных красноречиво говорит о том, как велика власть их над детьми. Решителями их судьбы они, или, вернее сказать, один из них – отец, остаются и по достижении ими половой зрелости, с которой по обычаю начинается совершеннолетие. Отец женит сына и выдает замуж дочь, не спрашивая их согласия. Брачные договоры заключаются, как я уже сказал, в то время, когда будущие супруги лежат еще в пеленках; они строго соблюдаются их родителями под страхом кровного возмездия. Шестнадцати– или восемнадцатилетний юноша вступает в брак с девушкой приблизительно того же возраста, почти не зная ее, едва обменявшись с ней парой слов при посторонних свидетелях, потому что такова воля его родителей, которые и не подумают спросить его о том, каков бы был его личный выбор.
Столь же бесправным является положение детей и в сфере имущественных отношений. От воли отца зависит выделить женатого сына или не выделять его вовсе; в последнем случае он продолжает жить в родительском дворе, отдавая по-прежнему в пользу последнего все свои заработки, или уходит из него, не унося с собой никакого имущества. Требовать выдела сын не вправе. Только в случае смерти отца и перехода двора в заведывание старшего брата остальные братья могут требовать раздела и наделения каждого своей частью. Доля в наследстве отца принадлежит, разумеется, одним сыновьям; дочери, кроме приданого, ничего не получают. Отец вправе лишить наследства непокорного ему сына или отнять у старшего преимущество первородства. Пример тому недавно еще представлен был семьей Дадешкелиани, в которой отец теперешних Бечойских князей за женитьбу на мусульманке лишен был права первородства по решению главы рода. Отсутствие завещания служит, впрочем, в большинстве случаев детям достаточной гарантией перехода семейного имущества в их руки со смертью родителя. Последний, правда, вправе раздарить его при жизни, но только в пользу церкви и ее учреждений; при слабой религиозности сванетов неудивительно, если этим правом они никогда не пользуются фактически, и если поэтому, как общее правило, имущество, за исключением случаев разорения, не выходит из рук семьи и переходит в ней от поколения к поколению.
Другой способ обхода отцом прав законных наследников – усыновление также закрыт сванетам. По обычаю усыновителем может быть только бездетный, а усыновляемым непременно родственник. В свою очередь, молочное родство не дает никаких прав на наследование, а признается только препятствием к заключению брака. Таким образом, фактически дети, или точнее сыновья, обеспечены в получении наследства от родителей. Опека и попечительство над ними до их совершеннолетия принадлежат тому из родственников, который стоит во главе двора и заведует его имуществом. Tutela dativa[314], выражаясь языком римских юристов, сванетам неизвестна.
В связи со сказанным о семейном быте сванетов я считаю удобным изложить и некоторые характерные особенности их наследственного права. Последнее, как хорошо известно, является повсюду отражением общественного уклада. Неудивительно поэтому, что в Сванетии, где основу быта составляет семейная община, того, что на языке цивилистов известно под «открытием наследства» (delatio haereditatis), строго говоря, не встречается. Собственность неизменно принадлежит одному и тому же субъекту – семье. Смерть ее главы имеет своим последствием только перемену в лице, заведующем семейным имуществом, отнюдь не переход самой собственности из одних рук в другие. Перемена, о которой идет речь, может воспоследовать, впрочем, и помимо чьей-либо кончины – в силу приговора семейного совета, переносящего права хозяина на более молодого члена семьи. Только в тех все более и более возрастающих в числе малых семьях, основа которым была положена семейными разделами, фактически может возникнуть вопрос о порядке наследования или, что равнозначно в данном случае, о том, на каких началах и кому должен быть произведен выдел отдельных долей общего всем имущества. Особенности семейного права сванетов в этом случае сказываются в совершенном устранении женщин от раздела и допущении к нему одной мужской линии. Ближайшая линия не устраняет собой вполне дальнейшей, так как сванетам, не в пример их соседям балкарцам, известно право представительства по наследству, в силу которого племянники – дети умершего сына – получают совместно ту часть, которая при жизни их отца составила бы его долю. Раздел семейного достояния потому не может быть назван равным, что старшему сыну, если он только не был выделен отцом при жизни, дается некоторый прибавок. Подобно осетинскому «хестаг», praeciput[315] старшего брата обыкновенно состоит из лучшей головы скота, составляющего собственность двора: вола, лошади или коровы. В некоторых обществах, впрочем, мы встречаем и наделение его, не в пример прочим братьям, добавочным наделом; таким обыкновенно является участок земли не больше того, какой может быть обработан парой быков в течение одного рабочего дня или даже половины его, иначе говоря – целый налжом земли или часть его. На этот придаток следует смотреть как на зародыш того права первородства, которое в более или менее выработанном виде известно в Сванетии только в княжеской среде между членами семейства Дадешкелиани. Любопытно при этом то, что в сванетских обычаях один из источников развития права первородства – преимущественное участие старшего сына в накоплении семейного имущества – сказывается еще с полной наглядностью; перворожденный получает praeciput только тогда, если не был выделен отцом при жизни, а следовательно, сохранил до его кончины возможность содействовать своим трудом материальному обогащению семьи[316].
При отсутствии прямых нисходящих собственность семьи возвращается к тому источнику, из которого она вышла; ее наследует не ближайший из боковых агнатов покойного, еще менее его когнаты. Она принадлежит по праву всему роду покойного, всем его однофамильцам, сколько бы дворов последние ни занимали. В прежнее время князья, подобно средневековым феодалам, имели предпочтительно перед родственниками право наследовать в имуществе лица, не оставившего по себе нисходящих мужского пола. Право это, разумеется, в настоящее время более не признается; оно исчезло навсегда вместе с другими проявлениями земельной зависимости крепостного права.
Из всего сказанного нами доселе сам собой обрисовывается тот вид имущественных прав, какой признается и гарантируется сванетским обычаем. Это не общинная собственность, совладельцами которой были бы все дворы одного и того же селения, или сопеля, еще менее частная, субъектом которой являлось бы определенное лицо, наделенное по отношению к ней правом владеть, пользоваться и распоряжаться. Это собственность дворовая, распоряжение которой принадлежит всей совокупности населяющих двор лиц, или семейств. Одно лишь заведывание ею поручается определенному лицу, так называемому «махвши», в прежнее время – обыкновенно старшему по летам, в настоящее время – все чаще тому, который семейным советом (если этим именем можно назвать бесформенное собрание лиц одного двора) будет признан способнейшим. Отчуждение семейного имущества производится главой семьи не иначе, как с общего согласия. Это надо понимать не в том смысле, что всякой продаже предшествует разрешающий ее семейный совет, а в том, что при протесте со стороны домочадцев раз сделанное хозяином отчуждение признается недействительным. Все приобретенное главой семьи на общие средства поступает в ее собственность, но вместе с тем на нее же падают всецело и заключенные им долги. Накопление личного имущества строго воспрещается всем и каждому из членов двора, даже тем, которые временно покидают его, ища заработков на чужбине. Приобретения, сделанные ими, поступают в общую казну; но вместе с тем последняя не вправе уклониться от ответственности по всем взысканиям, предъявляемым к ней третьими лицами. В этом отношении обычное право сванетов представляет черты более глубокой древности, чем то, к которому должно быть отнесено доселе применяемое в англо-индусских судах правило о том, что все, приобретенное кем-либо с помощью семейного капитала, считается достоянием семьи, и наоборот, весь тот заработок, который сделан будет независимо от такого капитала, поступает в личную собственность. В силу этого принципа мадрасский суд счел себя вправе освободить танцовщицу от обязательства отдавать свое жалованье в семейную казну, так как родственниками ее не было доказано получение ею воспитания на средства ее семьи. Ничего подобного не мог бы сделать сванетский мировой судья: руководимый в своих решениях местными обычаями, он обязательно должен был бы признать за семьей право собственности на все личные заработки ее членов, без всякого различия места, времени и способа их накопления. С каждым годом неудобство такого порядка становится однако все более и более ощутительным для сванетов по мере того, как увеличивается в их среде число лиц, идущих на отхожие промыслы. Несоответствие обычая изменившимся условиям жизни – одна из причин увеличившихся в последнее время семейных разделов. Находя в общности имущества неодолимую преграду к личному обогащению, сванеты не отступают более перед мыслью о замене ее частной собственностью, совершенно свободной в своем росте.
Но если общинный принцип с каждым годом все более и более теряет почву под ногами, если, благодаря семейным разделам, заметно возрастает число малых семей в ущерб крупным, то из этого не следует еще, что близок момент, когда из сферы имущественных отношений совершенно исчезнут следы архаического коммунизма. Процесс индивидуализации коснулся пока одной лишь пахатной и сенокосной земли. Что же касается лесов и пастбищ, то, за исключением небольшого числа их, состоящего в руках церквей, они, как общее правило, считаются достоянием всех дворов одного и того же сопеля, или села, нередко нескольких сопелей, или целого общества. Значительность их протяжения – причина того, что пользование ими не обставлено пока никакими ограничениями, за исключением одного: никто не вправе приступить к заимке, или так называемому в Сванетии «намоль», ни к корчеванию или очистке под поле части общинного имущества, не заручившись наперед общим согласием. Последнее необходимо также для того, чтобы личная заимка сделалась частной собственностью. Нет этого – никакая давность не поможет, так как ее не знает сванетский обычай. Понятия о десятилетней давности и приобретении путем ее права собственности стали проникать в Сванетию лишь со времени русского владычества.
В таком слабо развитом праве, каково сванетское, виды договоров не должны быть особенно многочисленны. И действительно, из известных нам одни вовсе не встречаются, другие носят грузинские названия – верный признак их заимствования. Мена, продажа, заем – вот те три вида договоров, которые встречаются даже при младенческом состоянии правового сознания. Неудивительно поэтому, если каждый из них носит на языке сванетов свое особое наименование: мена называется у них «лицадунал», продажа – «ливдве», заем – «лимпштен». Регулирующие их обычаи отражают на себе вполне характерные особенности общественного уклада. При господстве дворовой собственности мена и продажа необходимо обставлены известными условиями, неисполнение которых делает их недействительными. Такими условиями признается прежде всего если не явное, то молчаливое одобрение всеми и каждым из домочадцев того распоряжения, какое старший во дворе, или так называемый «махвши», делает из семейного имущества. Когда нет такого согласия, когда слышится явный протест со стороны хотя бы одного из совершеннолетних членов, сделка, даже вполне заключенная, признается недействительной. Мало того, кровная связь, соединяющая двор, из которого сделано отчуждение, с родственными ему дворами – дворами однофамильцев, признается сванетами достаточным основанием к тому, чтобы предоставить и этим дворам последнее слово в заключаемой сделке. Имущество семьи продается чужеродцам не раньше, как после отказа родственников воспользоваться своим правом предпочтительной покупки. Но вот сделка уже заключена, полагаемые обычаем обряды исполнены, покупателем сделано угощение, и в его руки перешла отчуждаемая собственность путем символической передачи в роде той, к какой обращаются при отчуждении скота, когда рога продаваемого животного последовательно переходят из рук продавца в руки покупателя, – а права последнего на купленное имущество все еще остаются спорными. Родственный двор вправе обратить отчужденный участок в свою собственность простым возмещением затраченной на приобретение его суммы, и в такой же степени, и даже предпочтительно перед ним, может сделать это и пограничный сосед: первый – в силу так называемого родового, второй – в силу соседского выкупа. Ко всему сказанному прибавим еще следующее. Не всякое имущество равно отчуждаемому. Сванетский махвши и его домочадцы охотнее согласятся продать ими самими приобретенное имущество (так называемое «намгябо»), нежели собственность, доставшуюся им от предков. Terra aviatica, земля предков, которая у сванетов носит название «саму», отчуждается ими не иначе, как под давлением необходимости – для взноса цора, или платы за кровь, для покрытия издержек на поминки родственника, или так называемый «кончхар», уклониться от которых нельзя, так как с ними связаны благоденствие покойника за гробом и честь всего его рода. Случаи продажи земли чрезвычайно редки. Далее, есть предметы, отчуждение которых чужеродцу кажется сванету еще менее возможным, чем продажа родовой земли. Несмываемым позором покроет себя тот двор, который решится продать цепь, на которой висит семейный котел; еще более, если отчуждение коснется того четырехугольного металлического столика, на котором сванеты пекут свой хлеб, так называемого «керай». Итальянский граф, согласный продать все, кроме полуразрушенного замка предков, своей фамильной «гесса», легко бы мог узнать себя в сванетском крестьянине, отчуждающем свои налжомы и набожно хранящем в то же время в своих руках четыре спаянных между собою бруска, керай его предков[317]. Закончу сказанное мной о договоре купли замечанием, что составление о ней письменной записи – требование, неизвестное народному праву сванетов, которое довольствуется присутствием при ее заключении неопределенного числа свидетелей.
В числе договоров, искони известных сванетам наравне с любым народом, живущим одинаковыми с ними формами быта, надо поставить, как я сказал, и договор займа, или «лимпштен». Объектом его служат, как общее правило, не деньги, которые вообще мало распространены в среде народа, а жизненные припасы, и в частности – хлеб. Условия, на которых обыкновенно производится заем у сванетов, крайне неблагоприятны для заемщика: в конце годового срока он обязан вернуть кредитору сверх занятого еще треть его, на правах процентов; в одном же обществе, именно в Бечо, – не менее, как половину. Так, давший взаймы один гвидол хлебного зерна считает себя вправе получить сверх занятого у него еще турпу, или треть гвидола; житель же Бечо, взявши заимообразно у другого зеку арака, доставляет ему в конце года зеку с лахнисом, иначе говоря – полторы зеки.
К числу древнейших видов договоров у сванетов надо отнести также договор товарищества – «липханак», или «лицау», заключаемый в прежнее время не столько с торговыми целями, сколько ради получения добычи путем разбоя. Раздел последней, как и раздел получаемого товариществом дохода от затеянного им коммерческого предприятия, производился и производится не всегда поровну, но также подчас и pro rata[318] сделанных отдельными участниками взносов.
Имущественный наем предшествовал у сванетов найму личному, который поэтому и не находит в их языке, подобно первому, особого названия, а обозначается грузинским термином «вира». Обыкновенной формой имущественного найма, или «накит», является половничество, которое на языке сванетов именуется двояко: «ленесчеры» и «хынека». Условия этого вида аренды, принадлежащего к числу распространеннейших в мире, приблизительно те же в Сванетии, что и повсюду. Арендатор получает вознаграждение обыкновенно половиной продуктов, собираемых с нанятого им участка. Остаток принадлежит собственнику земли, который обыкновенно доставляет наемщику и семена для посева.
Дача на хранение, или так называемый «лильче», должна быть отнесена к числу договоров, известных народному праву сванетов и независимо от всякого заимствования у грузин, доказательством чему служит существование в их языке особого термина для его обозначения. Обыкновенным предметом этой сделки является скот, который уходящим на заработки людом отдается на постой соседям или родственникам. Приплод от скота считается собственностью лица, поставившего скот; получаемые от скота продукты составляют доход того, кому он сдан. Из сказанного ясно, что в Сванетии дача на хранение дает лицу, в пользу которого она сделана, право извлекать имущественные выгоды из хранимого им предмета.
Личный наем, «кира», и договор доверенности, «векхилоба», принадлежат, по-видимому, к числу тех, с которыми сванеты познакомились лишь при посредстве грузин; оба договора носят поэтому грузинские названия и не представляют никаких особенно характерных народных черт. При производстве сельских работ сожительствующими между собой родственниками и при взаимном представительстве друг за друга в этих договорах долгое время могло не оказаться нужды: рабочие руки были налицо и помимо обращения к найму; родственник и без специального доверия мог представлять родственника на суде и при заключении юридических сделок. Удивительно ли, если оба договора появляются сравнительно поздно и распространены в стране весьма мало.
Выполнение договора обеспечивается сванетами трояким образом: задатком, поручительством и залогом. Поручители одинаково из родственников и посторонних произносят при совершении условия договора приблизительно следующие слова: «Мы ручаемся за него, что он в состоянии сделать то, на что обязуется». Что касается залога, то этот институт, как показывает и самое его название «цинт», целиком заимствован из Грузии. По своему характеру сването-грузинский залог всего ближе подходит к «nontissement» старинного французского права, в том смысле, что взявший в залог движимость или недвижимость одинаково вправе пользоваться ею до момента выполнения договора, чего, разумеется, отнюдь не допускает современное ипотечное право. Сванетский «цинт» однохарактерен поэтому с осетинским «бавстау», который также допускает пользование кредитора заложенным ему имуществом.
Заключаемые сванетами договоры тем более нуждаются во всех названных мной обеспечениях, что право требовать возмещение убытков отнюдь не считается вытекающим непосредственно из самого факта неисполнения кем-либо принятого на себя обязательства: система родового самосуда не допускает правильного и частого обращения к суду. Если стороны не согласятся назначить медиаторов и не предоставят им определение размеров имущественного вреда, потерпевшему не остается иного исхода, как вознаградить себя самому удержанием задатка или залога.
В Тионетском уезде Тифлисской губернии живет небольшое и мало исследованное племя пшавов. Они окружены с разных сторон не менее их патриархальными народностями: хевсуров, кистин и тушин. Пшавы занимают среднее течение Арагвы, а также оба берега Иоры, притока Алазани. Пшавы народ очень древний. Под именем «пховели» они известны грузинским летописям, как непобедимые противники Помпея. В ананурских теснинах три тысячи пховелей загораживают в середине I века до Рождества Христова путь победоносному римскому вождю, который не решился дать им сражение; те же «звероподобные люди», по выражению летописца, на расстоянии трех столетий оказывают решительный отпор попыткам новообращенного грузинского царя Мириана ввести христианство в их среду. Эти показания грузинских анналов не заслуживают, правда, большого доверия, ввиду доказанного Паткановым факта более позднего их происхождения; но древность пшавов все же остается несомненной, так как язык, на которым они говорят, богат выражениями и словами, попадающимися в старинном церковном языке грузин и не употребительными более в их разговорной речи. При всей своей древности народ этот все еще живет условиями родового быта, удерживая в то же время некоторые черты и более ранней стадии развития. Характер занимаемой им местности в значительной мере объясняет причину такого консерватизма. Теснимый со всех сторон горами, отрезанный от южных соседей, грузин, с трудом переходимой рекой, древний пховель – родоначальник современного нам пшава – сохранил в первобытности те самые общественные и юридические порядки, слабые следы которых уцелели еще в обычном праве грузинского крестьянства. Исторические условия, в свою очередь, вызванные к жизни в значительной степени географическими причинами, также немало содействовали такому исходу. Пшавы, в отличие от грузин и подобно хевсурам, не знали ни сословий, ни крепостной или феодальной зависимости. Их принадлежность Грузии выражалась не в платеже определенной подати, а в великодушной помощи в минуту опасности в сообществе хевсуров и тушин – этих надежных защитников грузинской независимости.
Разобщенность с прочим миром и почти совершенная обособленность исторических судеб причина тому, что и христианство сделало в Пшавии сравнительно слабые успехи; оно доселе носит в ней характер чего-то внешнего и формального, не устраняющего возможности переживаний из более ранней эпохи язычества и позднейших заимствований у магометан.
Все это вместе взятое делает из пшавов, этого небольшого народца – с населением не более как в шесть с половиной тысяч душ[319], – любопытнейший предмет исследования для археолога. Интерес, возбуждаемый ими, еще возрастает по причине счастливой одаренности этого народа, богатства его фантазии и легкости, с которой в звучных виршах, так называемых «лексах», он передает впечатления, производимые на него как явлениями повседневной жизни, так и немногими историческими событиями, наложившими печать на его прошлое. Этнограф и юрист находят поэтому ценный для них материал не в одной лишь записи бытовых фактов и юридических обычаев пшавов, но и в изучении многочисленных народных стихотворений, собранных и частью опубликованных уже местными уроженцами[320]. Содержание этим песням доставляет обыкновенно изображение повседневной жизни горца с ее радостями и печалями, с ее борьбой с природой и погоней за личным счастьем.
Все, что выходит из этой сферы, носит печать убийственного однообразия: только и слышишь, что о столкновениях пшавов с хевсурами и в особенности – с лезгинами, которых, по крайней мере в песнях, они избивают немилосердно. Далеко не все, сообщаемое историческими лексами, должно, впрочем, считаться вымыслом. Археологоческие находки нередко подтверждают показания легенды, определяя место и приблизительное время совершения повествуемого ею факта. Для примера приведу в буквальном переводе следующий поэтический рассказ, пользующийся в народе большой популярностью, и покажу затем, какое подтверждение он находит в данных археологии. «Кто сказал, что в Чаргале (одном из аулов арагвской Пшавии) воины плохи? Да окаменеет язык у сказавшего эту неправду. В ущелье Абхушо и Чичахеви истребили чаргальцы триста лезгин; в ущелье этом течет теперь целая река (Алазань) крови. Впереди несутся по ней щиты и мечи, а позади головы убитых лезгин. Слышится горький плач дочери хана Джабан. Кто будет теперь созывать гостей и угощать их, как в старину». Предание, давшее повод к сложению этой песни, говорит о некоем герое – пшаве из рода Гачауровых, уроженце Чаргала, служившем в молодости в гвардии грузинского царя Соломона. Пшавец этот, во главе отряда в двести человек, загородил дорогу лезгинскому воеводе Тамасхану, уже спустившемуся с гор, и в ущелье Апшухо, выходящем в долину Арагвы, разбил его наголову. Сам Тамасхан пал от руки Гачаури, успевшего проникнуть в его палатку. Все драгоценности Тамасхана сделались добычей убийцы. Когда царь Соломон предложил ему в награду за победу дворянство и даже княжеский титул, Гачаури отказался от того и от другого, выговаривая себе только одно право удержать захваченную им добычу. Царь охотно дал на то свое согласие; Гачаури же раздал по пшавским церквам всю доставшуюся ему посуду и утварь. Шлем самого Тамасхана достался чаргальской церкви и доселе хранится в ней, служа для питья пива в день религиозного празднества, посвященного памяти Гачаури и приходящегося на Вознесение. Шлем этот сделан из меди, вызолоченной снаружи, и имеет конусообразную форму. На месте, на котором, согласно преданию, дано было сражение, встречаются многочисленные могилы, из которых некоторые уже разрыты жителями, находившими в них бусы и металлические вещи. Сделанная мной раскопка раскрыла следующие подробности погребального ритуала: покойник обращен лицом на восток; в голову его положен четырехугольный камень. Вся могила, длиной в два и три четверти аршина и шириной в 14 вершков, выложена кругом плитным камнем сухой кладки; в серединной части она шире, чем в головах и ногах; это совпадает с положением костей рук, лежавших под прямым углом к прочим частям скелета, и в свою очередь указывает на то, что у покойника они были раздвинуты в обе стороны. На высоте семи вершков могила прикрыта тремя каменными плитами, на которых, в свою очередь, навалена земля. Из предметов найдена была только кольцеобразная медная застежка с шарниром весьма тонкой работы; застежка эта снаружи вызолочена. Приведенные подробности ритуала указывают на довольно позднее происхождение и на факт погребения в ней христианина, иначе лицо мертвеца было бы обращено к югу, по направлению к Мекке.
Ничто не мешает поэтому предположению, что погребенный – один из тех павших пшавов, о которых повествует вышеприведенная легенда.
В народной памяти сохранилось воспоминание и о двух других героях, также предводительствовавших пшавами в битвах с лезгинами. Имена их – Сула и Гуртгела. Записанная мной легенда считает их родными братьями. Согласно ей, они пали в один и тот же день в славной битве в Чарглискари – ущелье, ведущем к Чаргалу. В лексах приводятся слова оплакивающей их кончину матери: «Сыны мои, Сула и Гуртгела, лежите вы ранеными в Чарглискари, держа в руках щиты и защищая ими друг друга от палящих лучей солнца». Чаргальцы доселе указывают место жительства обоих братьев, прибавляя, что к нему однажды спустился сам святой Георгий, Большинство исторических легенд заняты, однако, повествованием не о военных успехах пшавов, а о мирной пропаганде в их среде христианства тем самым Копалой, которого и хевсуры признают своим первоучителем. Святая Нина, уроженица Каппадокии и двоюродная сестра Георгия, гласит предание, пожелала обратить пшавов в христианство, но они бежали в Тушетию, не желая изменить своей вере. Вскоре, однако, они вернулись оттуда, и царь Мериан, виновник крещения Грузии, вознамерился обратить их в христианство силой оружия, но святая Нина воспротивилась этому, предпочитая насилию проповедь. По ее желанию в Пшавию послан был монах Копала, родом из Греции. Он поселился на правом берегу Арагвы, в небольшом расстоянии от Чаргала. Место это доселе носит в глазах не одних пшавов, но и их соседей хевсуров, характер святилища. Путь из Магараскари, самого южного из пшавских селений, в Чаргал проходит мимо капища, сооруженного верующими в этом месте. Я имел поэтому возможность осмотреть его лично. Подобно другим однохарактерным святилищам, оно не представляет ни малейшего сходства ни с церковью, ни с часовней. Четырехугольный необтесанный камень, окруженный природным полукругом таких же камней, носящих все признаки сидения, и рядом сложенный из необделанных плит, конусообразный свод с прикрепленным к нему металлическим колоколом – вот все, что находит здесь путешественник, приготовленный описаниями к совершенно иному зрелищу. Никаких развалин древнего храма, о которых упоминает Сослани, здесь нет и помину[321]. Главным предметом почитания является уже упомянутый четырехугольный камень, стороны которого представляют заметные углубления. К его поверхности пшавы прикрепляют во время праздника несколько восковых свечей, согласно обычаю, доселе ходячему в восточной церкви. Для пшава это святилище своего рода Киев или Рим. Здесь, по преданию, Копала вступил впервые в ожесточенную войну со злыми духами, так называемыми «деви», которых воображение пшавов рисует теми же красками, что и у хевсуров, то есть человекоподобными великанами с вывороченными ногами и ногтями, длинными как кинжал. Союзниками в этой борьбе были для Копалы приведенные им в Пшавию монахи, разнесшие христианство по всей стране. От них ведут свое происхождение современные «хевсбери» – термин, который в переводе означает старцев ущелья; эти миряне принимают на себя добровольно исполнение между своими согражданами священнослужительских обязанностей, как то: верховное заведывание праздниками, совершение таинств и т. п. О самом камне, на котором, по преданию, восседал Копала, народные лексы сообщают следующие не лишенные интереса подробности. Зная, что камень служит Копале местом для сидения, деви решился унести его с собой; с этой целью, воспользовавшись временным отсутствием Копалы, он перевязал камень веревками; во время затягивания их случайно придавлены были коленами две стороны седалища, отчего и образовались заметные на нем углубления. Взвалив его себе на плечи, деви бегом удалился из указанного места. По возвращении с охоты Копала хватился камня и, заподозрив деви в его похищении, погнался за ним, но тот был уже далеко. Пришлось направить в него стрелу на расстоянии 20 верст.
Стрела произвела ожидаемое действие, и деви пал на месте мертвым, похищенный же им камень Копала взял с собой обратно.
Трудно было бы категорически ответить на вопрос, каких верований придерживались пшавы в эпоху, предшествующую христианству, хотя некоторые данные для суждения об этом дают нам встречающиеся в их среде суеверия. Если не говорить о тех из них, которые вызваны обоготворением христианских святых, и в частности – Богородицы и обоих архистратигов – Гавриила и Михаила, то нетрудно будет отыскать общий для них источник, с одной стороны, в культе предков, с другой – в очеловечении известных сил природы, очень близком по характеру к тому, какой представляет нам мифология классических народов. Я обращу прежде всего внимание на эту сторону религии пшавов, так как она не стоит в прямой связи с самим строем их общественной жизни и не потребует поэтому предварительного знакомства с их родовым устройством, без чего порядки почитания ими усопших представили бы трудности к пониманию.
Пшавы далеко не единственная народность Кавказа, в религиозных представлениях которой можно встретить следы поклонения тем или другим божествам греко-римского пантеона. Абхазцы, заселявшие еще недавно те самые местности, в которых прежде расположены были цветущие греческие колонии, своим культом Афы – повелителя над громом, Шесту – покровителя кузнечного дела, Джаджи – богини урожаев и т. д. невольно переносят нас в мир почитателей Зевса, Вулкана и Цереры[322]. Сходство пшавских божеств с божествами классической древности более отдаленное; место Зевса-громовержца занял пророк Илия, атрибуты которого – молниеносные стрелы довольно близки, впрочем, к атрибутам этого бога. Подобно абхазцам, пшавы знают Цереру под наименованием Матери земли. Она слывет у них девственницей. Им хорошо известна также Диана – покровительница зверей, далеко, впрочем, не всех, а только чистых, то есть годных в пищу, а такими, согласно воззрениям, заимствованным пшавами у мусульман, не могут быть ни домашняя свинья, ни дикий вепрь. Фантазия пшавов рисует названную богиню чертами, несколько отличными от тех, которые известны нам из классической древности: в представлениях пшавов это девственница низкого роста с волосами ниже колен. Охотники, прежде чем собраться в путь, обращаются к ней с молитвой доставить им зверя и всякую удачу приписывают ее заступничеству, Языческие божества далеко не стоят у пшавов на первом плане. Напротив, наибольшим почитанием пользуются обоготворенные христианские святые: архангел Михаил, святой Георгий Победоносец, отчасти царица грузинская Тамара и ее сын Лаша. Особенно популярен между ними Георгий. Можно насчитать до пяти народных празднеств, совершаемых ежегодно в его честь: 9 июля – в Шуапхо и в тот же день – в Цхаро, 12 июля – в Наквалесхеви, в местности, называемой Котия, от 13 по 17 июля – в Цихегороба, 18 июля – в Хоторах, наконец, 29 июля – в Коголоурта, Лашарис-джвари и Тамар-Мепе. Большинство этих местностей расположено в задней Пшавии, или так называемой Конопшавии, то есть лежащей по верховью пшавской Арагвы до соединения ее с хевсурской.
Не менее трех праздников устраиваются ежегодно и в честь архангела Михаила: 18 июля – в Цабаурта, 20 июля – в Матура, 15 августа – в Пичо. Оба последние селения расположены в Конопшавии. Сравнительно с перечисленными святыми Богородица в меньшем почете: в Ее честь установлен всего один праздник в году, именно в Муко 15 августа, в день Ее Успения. Что касается Христа, то Рождество и Пасха, посвященные Его памяти, далеко не считаются пшавами такими же торжественными днями, как те, какие перечислены нами выше.
После всего сказанного нетрудно прийти к заключению, что христианство далеко не пустило глубоких корней в современном быте пшавов, что его догматы усвоены были чисто внешним образом, так что на почве монотеизма нетрудно было воскресить не вполне угасшие политеистические учения. Такой вывод покажется еще более обоснованным, когда мы познакомимся даже в общих чертах с обрядовой стороной религии пшавов. Хотя общество распространения христианства и построило в Пшавии несколько церквей и доселе покрывает издержки по содержанию священников, пшавы упорствуют в своем нежелании посещать церковь и не призывают к совершению таинств присылаемых к ним пресвитеров. Священники в Магараскаре, Чаргале и Шуапхо в один голос жаловались мне на то, что церкви стоят пустыми, а дохода от треб почти не поступает. Для пшава место храма заменяет капище, а священника – хевсбери.
Почитание первых так велико, что капище и окружающая его роща приобретают характер священный. Во многих местах лес сохранился только по соседству с такими освященными обычаем пунктами, так как рубить в них деревья считается тяжким грехом. Что касается местных жрецов, или хевсбери, то они не представляют из себя ни наследственной касты, ни замкнутого сословия; чтобы сделаться хевсбери, надо в среде своих сограждан приобрести репутацию праведной жизни, но этого недостаточно: необходимо, чтобы призвание того или иного лица к исполнению жреческих обязанностей раскрыто было всенародно чудом. Таким может быть исцеление опасно больного, которому гадалка раскрыла волю святого иметь его своим хевсбери и который дал обет исполнить это требование в случае исцеления. Возможен также другой путь. Гадалка, обращаясь в кликушу, в экстазе выкрикивает какое-нибудь имя, заявляя, что лицо, которому оно принадлежит, то самое, какое святой (хати) избрал себе в жрецы. Лицо, имя которого было названо, волей-неволей поступает в служители капища. Отказ с его стороны, по обычаю, не допускается. Наконец, можно попасть в хевсбери еще и следующим образом. В момент кончины того или другого из жрецов желающий занять его место спешит в капище, падает на колени и начинает пророчествовать. Народ, поверив его вдохновению свыше, провозглашает его хевсбери[323]. Призванный к этому служению собирает около капища несколько старцев, которых угощает заколотой им на месте коровой. Собравшиеся берут с него клятву соблюдать все обряды религии и употреблять в пищу только мясо рогатого скота. Хевсбери, по словам князя Эристова, держат себя далеко от народа, стараются казаться святыми и убедить народ, что в них обитает Святой Дух. С этой целью они в старые годы во время жертвоприношений нередко выпускали скрытых у себя голубей для убеждения легковерных, что божество присутствует в них в голубином образе[324]. Обязанности хевсбери весьма разнообразны. В старые годы они предводительствовали на войне и поставляли судебных посредников во время мира. Как духовные лица, они совершали и доселе совершают таинства и председательствуют на празднествах. Приготовление пива для происходящей в эти дни всенародной пирушки выпадает на обязанность хевсбери. Помощником его считается так называемый «мулта», которому вверяется хранение находящихся при капище священных сосудов и предметов, пожертвованных частными благотворителями, обыкновенно рогов оленей, туров, диких коз и т. п. Из таинств хевсбери отправляет только два: крещение и причащение, так как они одни соблюдаются пшавами. На последнее пшавец смотрит, впрочем, скорее с медицинской, нежели с религиозной точки зрения. Опустивши куски хлеба в заготовленное для празднества пиво (луди), хевсбери причащает ими больных, ищущих выздоровления.
Публичное богослужение, органами которого являются хевсбери, не устраняет существования у пшавов весьма выработанного домашнего культа. Культ этот составляет даже наиболее жизненную сторону их религии, так как стоит в прямой связи с их общественной организацией, частью поддерживая ее, частью находя в ней самой свое ближайшее обоснование.
Это обстоятельство заставляет нас предпослать дальнейшему очерку религиозного быта пшавов некоторые подробности об их родовом и семейном устройстве.
Подобно большинству горцев северного и южного склона Кавказского хребта, изучаемое нами племя живет обширными кровными союзами. Хотя искусственное деление на волости, введенное в Пшавии русским начальством, затемнило несколько эту сторону их жизни, так как в одну волость нередко включаемы были поселки, занятые разными родами, все же без труда может быть установлен тот факт, что первоначальное занятие отдельных местностей производимо было пшавами по родам, generatim, сказал бы Цезарь. Для примера укажем хотя бы на Чаргальское общество. Оно занимает площадь около 62 квадратных верст и включает в свой состав целых четыре поселка. Во всех и каждом из них поселены члены одной из следующих фамилий: Пиркутиани, Шавердиани, Ражкаани, Баяни, Горзамаули и Гураспаули. Все эти фамилии считаются родственными друг другу и принадлежащими к одному роду Гогочури. Наглядным проявлением этого единства является запрещение браков между членами перечисленных семей. Пшавы, в отличие от дагестанских горцев, придерживаются начал экзогамии, то есть выставляют требование, чтобы браки заключаемы были только с чужеродцами[325]. Недопущение их в пределах названных семей является, таким образом, доказательством принадлежности их к одному стволу. Ошибочно было бы думать, однако, что единство рода предполагает необходимое в Пшавии единство происхождения, или крови. Здесь, как и повсюду, родовая организация является результатом не одного лишь естественного размножения какой-либо одной семьи, но и включения ею в свой состав разноплеменных позднейших пришельцев.
Такими являются из перечисленных нами семейств три фамилии: Горзамаули – выходцы из Кистетии, Баяни – потомки татарского и Гураспаули – потомки мохевского пленников[326]. Принятие чужеродца в свою среду доселе практикуется между пшавами. Такой приемыш известен под наименованием «капицва». На него падает обязанность угостить при своем вступлении в общину всех ее поселенцев, для чего зарезывается им бык и баран и ставится чаша вина. После такого пиршества он считается принятым в общину и по отношению к браку попадает в те же условия, что и коренные уроженцы. Усыновление селением, или что то же в данном случае – родом, не устраняет возможности частного усыновления, совершаемого путем прикосновения губами к обнаженной груди жены усыновителя или вообще старшей женщины в его семье. Этими двумя способами установления фиктивного родства созданы были те условия, благодаря которым род у пшавов сделался со временем конгломератом разноплеменнейших семей. Это обстоятельство нимало не мешает существованию мифического представления об общем родоначальнике, обыкновенно наиболее славном члене одной из слившихся семей, удачном предводителе на войне, праведном и мудром правителе и судье. Культ этого общего предка является высшим выражением родового единства и со временем заменяет даже недостающее начало общности крови. Кто приобщен к этому культу, считается родичем, будь он не более как приемыш. Родовая организация не исключает возможности обособленного существования входящих в ее состав семей. Мы встречаемся с ней у пшавов, как и у других горцев Кавказа, но при этом должна быть отмечена та любопытная черта, что у этого народа семьи отличаются особенным многолюдством и включают в себя нередко до сорока человек обоего пола. Пшавы – враги разделов, от которых в их представлениях семьи необходимо должны прийти в упадок. Семья представляет несравненно большее внутреннее единство, чем только что описанный нами род; единство кровное, экономическое и религиозное. Первое не устраняет, впрочем, как мы видели, возможности усыновления чужеродца; что касается экономического единства, то проявлением его следует считать порядок совместного ведения хозяйства под руководством не всегда старшего, а способнейшего, и неизменно мужчины. Одна стряпня и шитье состоят в заведывании женской половины семьи, причем женщины чередуются по годам в отправлении обязанностей старшей хозяйки.
Наконец, как религиозный союз, семья у пшавов является очагом особого культа, предмет которого покойники. Общение живущих с умершими, необходимость поминания и кормления усопших душ, их загробная жизнь, близкая к земной, и постоянное предстательство их за потомство – все эти и другие однохарактерные верования уложились у пшавов в такую же, если не более стройную, систему, как и у осетин. Выработанность ее выступает из того иерархического подчинения, в каком семейные святые стоят к святым рода и, наконец, к общим патронам всех родов, составляющих пшавскую народность. Под последними я разумею, в частности, Тамар-Мепе, или царицу Тамару, и ее сына Лашу, сливающегося у пшавов с представлением о святом Георгии, который, таким образом, также является своего рода пенатом, духом-покровителем, главой агнатического культа. Знакомясь со всеми частностями того почитания, каким пшавы окружают своих предков, невольно останавливаешься на мысли, что в нем именно следует видеть древний культ этого народа, слабо измененный и примесью некоторых греко-римских мифов, и позднейшим введением христианства; сквозь искусственную кору последнего пробилось со временем, как живая струя, это вполне народное верование, затемняя все, что в христианском учении не могло амальгамироваться с ним.
Православные святые так или иначе разместились по восходящей иерархической лестнице, смотря по способности их ужиться с народным культом. Учение о Боге, как о Творце мира, и о Богочеловеке, его искупителе, как совершенно чуждое ему по духу, со временем было предано забвению. От христианства удержано только почитание ангелов-хранителей, слившееся воедино с культом домашних предков, да таких покровителей и заступников всего народа, как Георгий, Михаил и Богородица.
Познакомимся теперь с частностями этого семейно-родового культа, интерес которых возрастает по мере сближения их с однохарактерными чертами греческих или римских верований; посмотрим, как понимает житель Пшавии свои обязанности к покойникам и покойников к нему, и начнем для этого наш обзор с момента кончины кого-либо из родственников. Этот факт является важным событием не в одной лишь семье усопшего, но и во всем его роде, поэтому не только та деревня, в которой он жил, но и все родственные с ней селения обязаны принять участие в похоронах и с этой целью приостановить работы до момента предания мертвеца земле.
Но если печаль, вызываемая смертью родственника, является всеобщей, то с особенной резкостью выступает она в поведении ближайших к нему по крови лиц – старшего брата и сестры. Небритый, с надвинутой на глаза шапкой, с разорванной рубашкой и обнаженной грудью, сидит в ожидании посетителей ближайший родственник покойного. «Отчего не я умер, – говорит гость, обращаясь к хозяину, – почему довелось мне видеть тебя в такой печали?». «Да постигнет она твоего врага и злодея», – отвечает последний. Гость продолжает: «О, какое несчастье. Ты лишился человека достойнейшего, его покроет земля, а такой, как я, ходит под солнцем». Несколько минут продолжается подобное сетование, пока посетителя не отпустят с словами: «Да не пошлет Бог зла на вашу голову». Если печаль мужчин должна выразиться во внешних знаках, то тем более печаль женщин. Обрезание косы, заменившее, как известно, обряд самопосвящения, или добровольного лишения себя жизни над трупом покойника, доселе в ходу между пшавами, когда покойником является брат; это предпочтение, оказываемое обычаем брату перед мужем, – черта далеко не безынтересная: в ней нельзя не видеть пережитка той отдаленной эпохи, когда главой родовой группы, объединенной фактом действительного или мнимого происхождения oт женщины-родоначальницы, являлся старший по возрасту родственник по матери, ближайший когнат. Мы увидим ниже, что это далеко не единственный указатель существования некогда у пшавов тех общественных отношений, которые объединяются понятием материнства. Но вернемся к описанию похоронного ритуала. Покойника обмывают, одевают в чистую одежду и кладут на доски, без гроба. На грудь мертвеца накладывают кинжал и шашку, в ноги ему девушки-родственницы бросают свои обрезанные косы. Собравшаяся вокруг толпа начинает выть и стонать, причем в этом обряде оплакивания выдающаяся роль выпадает на долю женщин. Присяжная плакальщица становится впереди толпы и, опершись на шашку покойника, начинает громко причитать следующее: «Вставай, герой, довольно спать; пришли к тебе твои сверстники. Не слушает он нас, недоволен, видно, нами, горе нам. Оставшаяся вдовой жена уйдет в дом своих родителей, сироты будут плакать, пашни опустеют, враги возликуют от радости». Плакальщица заканчивает свою речь просьбой к мертвецу, чтобы он передал ее поклон собственным ее покойникам и сообщил бы им о постигших ее несчастьях. Все это произносится во весь голос и нараспев. Слова плакальщицы подхватываются воплем присутствующих, так что в общем картина производит то именно впечатление, какое пшавы хотели передать, сравнив плакальщицу с похоронным колоколом и прозвав ее «мозаре» (что значит «заменяющая колокол»).
На третий день после кончины следуют похороны, сопровождаемые поминками. Эти поминки повторяются затем в 40-й день кончины, в конце второго и пятого месяцев, и, наконец, в конце первого года. Каждый раз режут баранов и заготовляют пива, или бузы. Кроме частных поминок, посвящаемых воспоминанию о недавно понесенной семьей утрате, мы встречаем в Пшавии и общие поминки всех покойников. Поминки эти повторяются в определенные годовые сроки: на Рождество, накануне Великого поста, в первые три дня Пасхи, а также на девятый день после Вознесения. Во всех семьях готовят кутью из гороха или пшеницы, заправленных медом и водой, а также круглые лепешки из муки, смешанной с маслом[327]. На могилах покойников служатся панихиды. Священник получает в вознаграждение четвертую часть всех приношений, а также шкуру и задние ляжки зарезанных в эти дни животных; остальное съедается на месте. Поминки обходятся семье ежегодно от пяти до 50 рублей, смотря по состоянию, и являются для пшавов таким же частым источником разорения, как и для осетин или сванетов. В Пшавии поминают мертвых не только в специально отведенные для этого дни, но и ежедневно в течение года, следующего за их кончиной. Поминовение в этом случае не сопровождается какими-либо особыми затратами. Старшая женщина в семье, прежде чем приступить к пище, произносит вслух следующие слова: «Да простятся вам грехи, наши мертвые, давно и недавно скончавшиеся! Да достанутся вам опресноки! И да освещает и радует вашу душу зажженная свеча! Распоряжайтесь этими опресноками и свечами как хотите, пригласите есть с вами опресноки того, кто ждет от нас поминок, но кого мы вспомнить не можем. Без вашего позволения пусть никто не присвоит себе ваших опресноков». В этих словах, как и в однохарактерных причитаниях осетин[328], сказывается то представление, какое пшавы имеют о загробной жизни. Подобно живущим, мертвецы, по их мнению, нуждаются в пище, питье и даже освещении. Доставляющий им все это родственник считается исполнившим свои обязанности по отношению к предкам; он вправе поэтому ждать их заботливого заступничества и предстательства. Иное дело, если мертвецы останутся без приношений: голодные, они становятся врагами своего потомства и насылают на него всякие бедствия[329]. Одной из причин болезней пшавы считают неисполнение своих обязанностей по отношению к покойникам. Пораженный недугом нередко обращается за советом к так называемой «гадалке душ» (кадаги) и через ее посредство узнает, что причина болезни – гнев того или иного покойника, вызванный несовершением в его честь поминок. Чтобы умилостивить его, пшавец спешит зарезать барана и наготовить лепешек. Если и после этого болезнь продолжится, он начинает пенять на покойника, упрекая его в неблагодарности. Любопытную сторону религиозных верований шпавов представляет их учение о загробном мире; характерной его чертой является смешение в нем христианских и языческих понятий. Пшавский «шавет» (в переводе – мрак) представляет большое сходство с осетинским обиталищем умерших, как и с христианским раем и адом. Душа проникает в него после длинного странствия. Проводниками душ умерших во время их странствий являются ранее их покинувшие мир родственники. Эти проводники душ известны у пшавов под наименованием «мгебры». Сам шавет представляется воображению пшава обширным пространством, слабо освещаемым светом, похожим на свете вечерней зари, почему последняя и носит у них название солнце мертвецов». По этому мрачному пространству протекает смоляная, вечно горящая река, через которую перекинут мост из одного волоса; одни праведники переходят через него, грешники неизбежно падают вниз в вечный пламень. Шавет населен целым миром пресмыкающихся гадов; они питаются волосами женщин и усами мужчин. Покойники говорят тихим и слабым голосом. Праведникам дозволяется ночью посещать землю для свидания с родственниками. Грешники же ни на минуту не выходят из пламени. Не все также души достигают шавета: кто умер бездетным, кто не оставил нисходящих, обязанных совершать по нем поминки, тот осужден на вечное скитальчество. Пшавам, подобно римлянам и грекам, известен особый «владетель мрака», своего рода Плутон, перед которым покойники при своем первоначальном появлении обязаны преклониться трижды. Почитание усопших играет в быте пшавов доселе такую первенствующую роль, что прочие стороны их религии сами приобрели от него известную окраску. Говоря это, я имею в виду тот факт, что у каждого рода есть свой особый патрон, роль которого исполняет, правда, тот или другой христианский святой, но не иначе, как на правах частного покровителя известной только группы лиц. Молитва к нему может быть услышана только в том случае, если выходит из их среды. Его образ «хати», или вернее – место, где некогда был образ (так как сами образа давно исчезли), считается святыней только в их глазах. Клятва связывает только их совесть, они одни считаются «рабами образа». Для чужеродца хати является враждебной силой, которую можно победить с помощью своего собственного хати, то есть образа того рода, к которому принадлежит данное лицо. Отсюда получается такое представление, что хати разной силы – один сильнее, другой слабее, смотря по тому, принадлежит ли он сильнейшему или слабейшему роду. Отсюда возможность такой же вражды между хати и представляемыми ими патронами, какая существует между родами, возможность побед и поражений, наконец, возможность союзов, выражающихся в присоединении чужеродцев к культу родового патрона. Обоготворенные исторические лица, такие, как царица Тамара и ее сын Лаша, стоят во главе всего этого родового культа, так как признаются патронами одинаково всеми и каждым из родов. Оба они носят характер народных героев; но память народная мало сохранила черт их исторического прошлого. Само представление о них в такой степени перемешалось с представлениями о Богородице и св. Георгие – на что указывает и само название последнего «Лаша-Георгий», – что неудивительно, если воинствующего ангела мы находим во главе той иерархической системы, в какой у пшавов расположены семейные родовые патроны, то есть обоготворенные предки.
То отражение родового устройства в сфере народных верований, какое представляет только что описанная нами система агнатического культа, не могло не оказать существенного влияния на умственный и нравственный склад изучаемого нами общества. Раз мы признаем тот факт, что отдельные явления нашей жизни вызываются тем или другим отношением к нам умерших поколений, сфера свободного проявления нашей воли окажется крайне ограниченной. Все, что ни случится с нами, происходит с ведома и желания наших предков. Их решения не всегда вызываются нашим отношением к ним. Предки могут оказаться неблагодарными и забывчивыми. Они могут поставить нам в вину невольные действия и не возблагодарить нас за совершаемые в их честь поминки. Упреки и жалобы на них – обычное явление в жизни пшавов. Итак, события нашей жизни предопределены, недаром пшавы говорят: «Что у кого на лбу написано, того не миновать». Личная инициатива не может изменить ход событий; она может выразиться только в большей или меньшей заботливости угадывать судьбу. Последняя всегда раскрывается нам в чуде, то есть в случайном, исключительном стечении внешних явлений. Отсюда то значение, какое приобретает у пшавов умение читать судьбу по приметам – выдающаяся роль гадалок и гадальцев, – сознание, что в незначительнейших явлениях обыденной жизни можно увидеть предсказание грядущих удач и бедствий.
В так называемых народных суевериях пшавов мы находим на каждом шагу подтверждение только что высказанной мысли. Чтобы узнать, в чем будут удача и неудача, каждая семья накануне Нового года печет свой опреснок. До поступления опреснока в печь каждому виду семейного имущества отводится на нем особое место: например, середина – рогатому скоту, правый край – барану, левый – курам и т. д. На следующий день по вынутии опреснока из печи смотрят, в каком месте тесто особенно поднялось; если в том, которое считается частью рогатого скота, то это верный признак того, что в ближайший год скот даст хороший прирост и т. п. Первый, кто войдет в саклю с пожеланием счастья на Новый год, обязан прокатить опреснок по полу; уклонится опреснок вправо – хороший знак, влево – дурной. Для борьбы с животными и злыми духами нет других средств, кроме заклинаний. Волку можно связать зубы, то есть сделать его безвредным для скотины, положивши зажженный уголь в отверстие камня, употребляемого при толчении. И птицу можно отклонить от истребления посевов, поставивши ей горячей каши на Масленицу. Чтобы «ружье не было связано», то есть не давало промаха на охоте, надо воздерживаться от убийства собак, ворон и кошек. Кто убьет кошку, тот совершит большой грех; но тот, кто станет хранить ее ноги в шапке, тому семейный, родовой патрон (хати) простит все его грехи. Чтобы избавиться от дурного влияния злых духов, надо также принимать известные меры осторожности, и в частности – не стричь явно волос и ногтей, а делать это втихомолку и сжигать их немедленно, а то деви завладеет ими и с помощью их станет дурно влиять на судьбу лица, которому они принадлежали. Заболеет кто-нибудь – болезнь не имеет другой причины, кроме недовольства того или другого предка, забытого при поминках, или того или другого образа, или что то же – патрона. Пшавы так страшатся, чтобы кто-либо из предков не остался без пищи по их забывчивости и не вздумал мстить им за это, что при совершении поминок делают, как мы видели, особое обращение к тем из них, «которых они вспомнить не могут». Но какие бы меры ни принимались против такой забывчивости, все-таки легко может статься, что тот или другой предок останется без опресноков; возможно также, что родовой патрон разгневается на недостаток внимания к нему того или иного из своих почитателей. И предки, и образа мстительны, и их месть обыкновенно выражается в напущении болезней. Поэтому заболевший прежде всего через посредство гадалки старается узнать имя того разгневанного им покойника или образа, который является виновником его страданий, а затем средство помочь беде, то есть характер того действия, совершением которого обиженный может быть умилостивлен. Таким действием, как мы видели, может быть или простое совершение поминок, или обет болящего поступить служителем образа – сделаться его хевсбери. В сновидениях также раскрывается людям ожидающая их судьба: так, например, охотник узнает о предстоящей ему богатой поживе, видя себя во сне с окровавленными руками и кусками мяса у своих ног. Уверенность в том, что боги мстительны, побуждает пшавов к строгому исполнению всего, что постановлено обычаем. Но, если обстоятельства сложились так, что такое отступление становится неизбежным, пшаву не представляется иного выхода, как откупиться. Так, например, обычай требует прекращения работ с полудня субботы до утра понедельника, но в страдную пору это оказывается не всегда удобным; обычай поэтому дозволяет пшаву откупиться от такого обязательства или, как они выражаются, «выкрестить субботу» закланием барана и посвящением его предкам.
Разбор религиозных верований и суеверий пшавов приводит нас к тому заключению, что под официальным и внешним покровом православия народ этот стоит доселе на той стадии религиозного развития, которая так удачно названа Тэйлором анимизмом. Эта стадия, как известно, обыкновенно сопровождается решительным подчинением религии как общественной морали, так и права. В справедливости первой части этого положения, как нам кажется, вполне убеждают уже приведенные факты. Нам остается поэтому перейти ко второй половине нашей задачи и познакомить читателя с характером тех юридических норм, какие сложились в Пшавии на почве родовых отношений под непосредственным влиянием господствующих религиозных понятий.
В судоустройстве и процессе, в гражданском и уголовном праве пшавов оба принципа, родовой и теологический, выступают с одинаковой наглядностью. Первый сказывается в замене начала индивидуализма началом кровной солидарности, второй – в допущении сверхчувственной неземной силы к решению тяжб и совершению сделок. Солидарность родственников сказывается и в сфере имущественных отношений – в решительном преобладании общинно-родовой собственности над собственностью личной; и в сфере семейного права – в безусловном подчинении женщины до замужества отцу и старшему в роде отца, а после замужества – мужу и старшему в роде мужа; и в сфере наследственного права – в совершенном устранении в наследовании женщин, и в привилегированном положении ближайшего продолжателя рода, первенца; и в сфере договорного права – в слабой выработанности договоров и ограничении свободы распоряжений началами родовой презумпции и родового выкупа. В уголовном праве участие родственников в преследовании преступников и в платеже виры, или композиции, непосредственное преследование целым родом преступных деяний, совершенных в родственной среде, и поручительство в доброй славе обвиняемого, выражающееся в институте так называемой соприсяги, – также не оставляют ни малейшего сомнения во всеопределяющем значении кровного начала.
Что касается второго из указанных нами принципов – принципа теологического, то его конкурирующее влияние выступает и в той выдающейся роли, какую в свадебном ритуале играет семейный очаг – этот представитель родового культа, приобщение к которому равнозначно приобщению к культу домашних божеств, и в существовании особого суда Божия в форме испытания обвиняемых кипящей водой, и в общераспространенности присяги: образом, светом зажженного огня, именем царицы Тамары и ее сына Лаши, наконец, Матерью земли.
Более детальное изучение некоторых характерных институтов не оставит, как мы надеемся, ни малейшего сомнения в верности только что высказанного нами общего положения. Начнем наш обзор с изучения характера имущественных и, в частности, земельных отношений у пшавов. В описании экономического быта крестьян Тионетского уезда, составленном Мачабели, значится, что одни усадебные места и прилежащие к ним участки (карис-пири) оставляются за каждым дымом без жребия; все же остальные пахатные и покосные земли переделяются между домохозяевами волости. Выгоны, летние пастбища, дороги и неудобные места находятся в общем пользовании всех домохозяев, входящих в состав одного и того же рода, даже в том случае, если они живут в разных селениях. Сверх того, каждый домохозяин на протяжении всех земель рода имеет право выпаса скота по снятии урожая[330]. Это описание верно настолько, насколько знакомит нас с характером ныне существующей системы земельных отношений в Пшавии, во многом утратившей свои оригинальные особенности под влиянием тех перемен, какие были искусственно привнесены русской администрацией. О распространеннейшем во всей Грузии, и в частности – в Пшавии, порядке старозаимочного землевладения в приведенных нами словах Мачабели нет и помину, и наоборот, о переделах не сказано, что они новейшее явление, о котором несколько десятков лет назад не было и помину. Из расспроса стариков я узнал, что еще недавно землевладение в Пшавии представляло любопытное сочетание племенной, родовой и нераздельно-семейной собственности. Леса стояли в общем владении всего пшавского народа. Пастбища были разделены между родами, пахотные же земли оставались, помимо всяких переделов, в наследственном обладании нераздельных семей на началах старозаимочного землевладения. Преобладающее значение скотоводства, вместе с редкостью населения, делало возможным безграничное господство этой захватной системы пользования. «Ахо», или заимка, предполагающая корчевание леса, возникала помимо всякого разрешения с чьей бы то ни было стороны. Собственность на нее сохраняема была до тех пор, пока продолжалась сельскохозяйственная эксплуатация. Очевидно, что такая система пользования необходимо предполагала существование неравенства и не могла мириться с системой переделов. Последние были введены шестьдесят лет тому назад, а в 1882 году, при приставе Абхази, постановлено, что переделы должны происходить на расстоянии каждых двадцати лет. Так как в то же время не было принято никаких мер к урегулированию права пользования пастбищами и предоставлена каждому возможность посылать столько скота на общее пастбище, сколько ему нужно, то немудрено, если реформами русского начальства вовсе не достигнуто то уравнение имущественных прав туземцев, к которому они, по-видимому, были направлены. Богачи, какими являются владельцы больших стад, портят горные пастбища, высылая на них до 500 штук скота от дыма. В течение двух недель этот скот съедает всю траву, не допустивши ее до цветения, после чего его гонят в Хевсуретию, пастбища которой снимаются пшавами в аренду. Благодаря такому хищническому способу пользования однолетним травам не оставлена возможность осемениться, почему в настоящее время на пастбищах встречаются только травы многолетние. Введение системы периодических переделов потребовало включения в категорию общинных земель также земель старозаимочных, или так называемых ахо. Последние, впрочем, не сразу были объявлены достоянием всей общины. В течение пяти лет, следующих за корчеванием, пользование ими удержано было за первыми заимщиками, и только по истечении этого срока заимка поступала в передел. Отнесение лесов, занимающих большую часть земельной площади Пшавии, к числу казенных земель искоренило в самом источнике этот древнейщий способ установления семейной собственности на землю. Новые заимки запрещены, и корчевание может быть произведено не иначе, как с разрешения лесничего. Картина имущественных отношений пшавов должна быть дополнена еще некоторыми подробностями касательно пользования фруктовыми деревьями, бортами, рыбной ловлей, правами охоты за пушным и мелким зверем. При исключительном господстве народного обычая древесные плоды принадлежали лицу, посадившему дерево, все равно, на чьей бы земле ни произведена была посадка; в настоящее время деревья вместе с землей переходят в силу переделов в пользование той семьи, которой они выпали по жребию. Что касается бортов, то они составляют собственность того лица, которому удалось открыть пчелиный рой или загнать его в древесное дупло. Охота и рыбная ловля свободны на протяжении всей Пшавии. Нечего и говорить, что дороги состоят в общем пользовании всех и каждого, но не мешает отметить ту любопытную черту, что проезжающий имеет право безвозмездного пользования прилегающей к дороге травой во все время стоянки.
Движимая собственность в Пшавии частью семейная, частью личная. К последней принадлежат, разумеется, прежде всего оружие и одежда, а также все те вещи, которые идут в приданое невесте: тюфяки, подушки, ковры и т. п. Другое дело – посуда и домашняя утварь; они составляют достояние всей семьи. Оригинальную сторону пшавских обычаев составляет тот факт, что, тогда как сторонний заработок мужчин поступает в общую казну и идет на увеличение общего имущества дыма, сторонний заработок женщины составляет ее личный капитал, или так называемый «сатавно». По словам крестьян, говорит Мачабели, женщина, получая от дыму пищу и питье, обязана вэамен этого нести и определенную работу: на каждую возлагается поэтому соткать и сшить столько-то рубах и платья. Но раз женщина выполнила свою подымную работу, она вправе заняться сторонней работой, работой для продажи. Получаемый этим путем заработок идет в ее пользу. Как только девочка подрастет настолько, что может работать, она приобретает право на личный капитал, сатавно. Я встречал девочек лет восьми, говорит Мачабели, имевших уже свой личный капитал. Начиная с детства, каждая женщина стремится к тому, чтобы составить возможно больший сатавно. Этим объясняется редкое трудолюбие пшавок, их готовность не оставаться ни минуты без дела. Личный капитал женщины при ее вступлении в брак возрастает благодаря приобщению к нему подарков, делаемых ей ее собственными родственниками и родственниками жениха, а также приданым, которое выдается не из семейной собственности, а из сатавно ее матери. Муж не имеет права распорядиться личной собственностью жены; женщина сама пускает ее в оборот. Ее имущество не отвечает за долги и взыскания, падающие на дым[331].
От имущественных отношений перейдем к семейным. Я сказал уже, что пшавы доселе живут большими семьями, нередко в 30–40 человек, по типу своему более всего напоминающими южно-славянскую задругу. Подобно задруге, семья пшава имеет не наследственного, а выборного главу. Выбор падает на того, кто умнее, трудолюбивее и нравственнее других; если эти качества встречаются в старшем, то – на него; в противном случае – на кого-либо из младших членов семьи. Семейный старейшина, так называемый «мамакаци», в полном смысле слова начальник над семьей. Даже ушедший на заработки родственник продолжает оставаться неотделенным членом семьи: участвует в покрытии ее затрат, делится с ней заработком и во всем, что касается его хозяйственной деятельности, подчиняется руководительству выбранного семьей мамакаци. Как общее правило, работы, производимые отдельными членами семьи, распределяются между ними ее старейшиной, он же ведет хозяйство дыма и заключает от его имени всякого рода сделки. Покупать и продавать без согласия мамакаци никто не вправе. Возникающие в среде семьи ссоры и несогласия поступают на его разбирательство. Его решения должны беспрекословно быть приводимы в исполнение; в противном случае мамакаци остается только сложить с себя обязанности главенства. При недовольстве старейшиной члены вправе отрешить его от должности и производить затем новые выборы.
Подобно тому, как в задруге, или большой великорусской семье, наряду со старейшиной-мужчиной встречается и старейшина-женщина, так называемая домачиха, или большуха, так точно в семье пшавов главенство ежегодно предоставляется одной из невесток. Выборная невестка получает заведывание домашним хозяйством. С одной стороны, она экономка в доме, с другой – глава женщин, в полном смысле этого слова. Она распределяет между ними работы, разбирает их ссоры и несогласия и в то же время сама стряпает на кухне и расходует семейный запас. Эти запасы выдаются ей нередко на целый год, в хозяйство ее никто не вправе вмешиваться, но и она не вправе отказать в хлебе никому: каждый ест его, сколько захочет. Что же касается остальной пищи, то в ней, смотря по имущественному положению семьи, может последовать отказ, даже в том случае, если ее требует сам мамакаци, ссылаясь на необходимость принять гостя. Не следует думать, чтобы управление семьи ее обоими старейшинами носило характер неограниченного деспотизма: и мамакаци, и диасахлис сами ищут совета и согласия отдельных членов, в особенности старших по летам. Вечером, когда вся семья собирается за ужином, оба старейшины совещаются о делах со всем дымом. В подавании советов одинаково участвуют как мужчины, так и женщины.
Замужество девушек и женитьба юношей, хотя и зависят главным образом от их родителей и прежде всего – от отца, составляют в то же время предмет бдительного контроля со стороны тех дымов, к которым принадлежат брачующиеся. Вся семья заинтересована в получении той платы, в размере от трех до пяти коров, какую вносит жених за невесту[332], а также в наделении жениха необходимыми средствами для празднования свадьбы. Обыкновенный порядок заключения брака в настоящее время следующий: жених с ведома своего родителя посылает сватов к отцу невесты; в случае согласия следует рукобитие, платеж задатка (нишани) величиной в один рубль 20 копеек и обмен поцелуями. Как и в древнегерманском праве, сватовство носит характер юридической сделки: нарушение отцом невесты принятого на себя обязательства считается неисполнением договора, и жених вправе получить от отца невесты 16 коров за бесчестье. Свадебный ритуал заслуживает внимания, как отражавший на себе религиозные верования пшавов, и в частности – культ семейных богов. При выходе из церкви к платью невесты прикрепляют платок; ухватившись за свободный его конец, жених вводит невесту в саклю. Вместе с молодыми входит их свита с шафером во главе; идя впереди молодых, он держит в руках плоский круглый хлеб, приготовленный на меду, в который воткнут крест с тремя яблоками на концах. Предводительствуемые шафером молодые троекратно обходят очаг, причем шафер бьет кинжалом по спускающейся с потолка железной цепи (сакидели). Значение всех этих обрядов станет понятным, если мы сопоставим их с однохарактерными действиями, представляемыми свадебным ритуалом осетин. Предметом семейного культа, как я указал это в другом месте, считается у них не только семейный очаг, но и висящая над ним цепь, к которой привешен котел для варки пищи. Важнейшие акты домашней жизни происходят у очага и связаны с прикосновением к его цепи. Пытаясь дать объяснение тому факту, что культ домашнего очага всюду, где он встречается, стоит в тесной связи с культом предков, я в моем «Современном обычае и древнем законе» останавливался на том факте, что поглощение пищи горящим на очаге огнем является единственным наглядным доказательством принятия ее покойником, а так как питание мертвых является обычной формой общения с ними живущих, то неудивительно, если очаг, на котором варится эта пища, и огонь, которым она поглощается, а также все те предметы, которые связаны с приготовлением пищи – как то котел и цепь, носят характер чего-то священного и стоят в неразрывной связи с почитанием покойников.
Некоторые подробности свадебного ритуала пшавов наводят на мысль о том, что заключению у них браков путем купли предшествовал, как и у других народов, период похищения невест. Начать с того, что отец и мать невесты обязательно отсутствуют, тогда как отец и мать жениха стараются всячески задобрить невесту, принося ей в подарок платье и деньги. Эти факты находят надлежащее освещение, если сопоставить их с доныне встречающимися изредка случаями увода невест, обыкновенно в лес, причем обычай требует немедленного вступления похитителя в связь с похищенной. Брак уводом сопровождается ныне платежом в пользу родителей похищенной положенной за невесту платы, после чего следует примирение. Дополняя все эти данные еще той характерной подробностью, что в течение года, следующего за свадьбой, молодая воздерживается от посещения своих родителей, мы приобретаем ряд фактов, наипростейшим объяснением которых является признание брака уводом – древнейшей его формой в Пшавии.
Канонические предписания, общераспространенные, как показал Вельо[333], на протяжении всего средневекового мира, не допускают сожительства молодых в первые три дня, следующие за свадьбой. Внешним выражением этого запрета является тот факт, что во все это время лицо молодой покрыто вуалью. Только с наступлением третьей ночи одна из близких ей по мужу женщин, обыкновенно жена брата, снимает с ее лица покров, чем как бы выражается согласие семьи невесты на брак. Этот факт сопровождаются пляской и приношением молодой всяких подарков, имеющих, по-видимому, в данном случае то же значение, какое имеет у немцев «утренний дар» (Morgengabe), платеж за девственность.
Брак в Пшавии дозволен только между лицами, принадлежащими к разным родам. Экзогамия здесь соблюдается с такой строгостью, что достаточно факта принадлежности матери невесты к одному роду с женихом, чтобы сделать брак невозможным.
Хотя семья пшавов построена на началах строгой моногамии, но бесплодие жены и боязнь остаться без потомства, вызываемая религиозными мотивами, в частности угрозой вечного скитальничества в загробной жизни, – причина тому, что бездетный супруг с согласия своей жены нередко берет в дом любовницу. Прижитые в таком союзе дети считаются законными и наследуют наравне с последними. Бесплодие может сделаться также поводом к отпущению жены мужем, сопровождаемым передачей ей сполна всего ее личного имущества, ее сатавно, и уплатой ей сверх того особого вознаграждения в размере пяти коров (самтцунебро). Обыкновеннейшим, впрочем, исходом является усыновление; оно невозможно в семье в том случае, если в семье есть законные дети мужского пола. Так как дочери не наследницы, то в семье, не имеющей мужского потомства, дозволяется усыновление внука от дочери, нередко даже самого зятя. В этом последнем случае зять переселяется в дом родителей жены, становится членом ее семьи, наглядным проявлением чего служит перемена фамилии. Усыновление зятя, по словам пшавов, – явление новейшего времени, с которым народ доныне не вполне примирился, почему во многих селениях родственники, дорожа своей долей участия в наследстве, стараются удалить такого зятя-приемыша, известного под прозвищем «зедситзе». Нередко после десятилетнего пребывания в семье и участия в ее труде зедситзе без всякого вознаграждения изгоняется из селения. Неудивительно поэтому, если многие зятья стараются предотвратить возможность такого исхода переводом на свое имя всей собственности дыма при посредстве дарственных и продажных записей.
Я сказал уже, что женщина в Пшавии не наследница; имущество покойника переходит по одной лишь мужской линии. Так как разделы крайне редки, то факта так называемого открытия наследства в большинстве случаев не бывает, имущество и по смерти отца по-прежнему остается в руках семьи. В тех немногих случаях, когда следует дележ, дележ этот производится поровну между дольщиками. Все съестное распределяется по числу лиц обоего пола, причем беременная женщина получает, сверх своей части, еще корыто хлеба на долю будущего ребенка. Старикам выделяется нужное на покрытие расходов по их погребению и обеспечивается годичное содержание; чаще всего отец получает равную долю с сыновьями и селится у одного из них по своему выбору. Холостые получают на покрытие свадебных издержек, недавно женившийся брат – ружье, шашку и лошадь. Заведующий хозяйством, мамакаци, не получает ничего лишнего против других членов; иное дело – старший сын, которому за старшинство полагается придаток величиной в пять коров. В случае смерти одного из сыновей до раздела причитающаяся ему доля наследства переходит к оставленному им потомству. Отказ от наследства, освобождающий у нас, как известно, от долгов, заключенных наследодателем, в Пшавии неизвестен. Останется ли после смерти должника имущество или не останется – обязанность платежа его долгов переходит на потомство.
Наименее выработанной стороной юридических обычаев пшавов является их договорное право. Причину этого понять нетрудно, если вспомнить родовые основы их быта, почти полное отсутствие личной собственности и идущего на личное обогащение труда. Учение о широком господстве формализма в древнем договорном праве едва ли найдет в быте пшавов много фактов для своего подтверждения. Кроме рукобития, мы не встречаем других способов заключения договоров, да и само оно не является чем-то неизбежным. Договор, заключенный без рукобития, действителен, если налицо были свидетели. Из отдельных способов заключения договоров не безынтересные архаические черты представляет залог, или так называемый «гирау». В Пшавии доселе сохранился хорошо известный в Древней Грузии порядок пользования кредитором заложенной ему землей до момента уплаты долга. Такая черта приближает грузинско-пшавский гирау к nantissement древнефранцузского права, которое, в отличие от современной ипотеки, переносило на кредитора право временного пользования заложенной ему вещью. Что касается отдельных видов договоров, то обращает на себя внимание редкость дарений, объясняемая нераспространенностью частной собственности и запрещением отчуждать семейную не иначе, как в пользу церкви, и широкое распространение безвозмездной ссуды, наем земли с половины и вознаграждение баранщиков уступкой им части приплода, обыкновенно сорока шестимесячных барашков.
Продолжительное действие русских уголовных законов в Пшавии – причина того, что в народной памяти всего менее воспоминаний о порядке преследования и наказания преступников, но из отрывочных сведений, которые мне удалось собрать на этот счет, нетрудно прийти к заключению, что и в этом отношении обычай пшавов является прямым выводом из тех родовых порядков, какие составляли и доныне составляют основу их быта. Подобно другим горцам нашего Кавказа, они преследовали в преступлении прежде всего причиненный им материальный вред. Отсюда то последствие, что умышленное убийство не отличаемо было от случайного, а покушение оставалось без наказания. Родственная солидарность сказывалась в факте преследования преступника всем родом потерпевшего. Кровная вражда прекращалась не ранее, как после уплаты виновным особого выкупа, величина которого достигала при убийстве размера 360 баранов, а при увечьях – 16 коров. Отметим ту любопытную черту, что в числе ищущих кровомщения, при отсутствии других родственников, встречается и дядя по матери. Платеж, делаемый убийцей, не устраняет необходимости особых приношений со стороны его рода роду убитого. Эти приношения состоят обыкновенно из трех быков, такого же числа баранов и одной сабли; только половина платимой убийцей виры идет в пользу ближайших родственников, остальная часть поступает ко всему роду[334]. Характер материального вреда, который в глазах пшавов был неразрывно связан с понятием преступления, – причина того, что не все действия, ныне признаваемые преступными, носили этот характер в их глазах. Словесные обиды и побои не считались наказуемыми действиями. Возмездием за ранение служил платеж, обыкновенно коровами, причем большая или меньшая важность ран и соответственно больший или меньший размер следующего за них платежа исключительно зависел от величины оставленного ранением рубца. По заживлении раны ее выкладывали пшеничными зернами, и этим путем определяли число платимых поранителем коров: каждому зерну соответствовала одна корова. Кровная месть, исключительно применимая в случаях убийств, увечий и прелюбодеяний, не грозила похитителю чужой собственности, который отвечал только своим имуществом. Обычай требовал возвращения двойной или семерной стоимости украденного, смотря по тому, произведено ли было воровство с поля или из дому. Последнее считалось более тяжким преступлением, так как было связано с насильственным вторжением в чужое жилище.
При господстве родовых отношений и воззрений на преступное деяние, как на материальный ущерб, наносимый одним родом другому, неудивительно, если преступные действия, совершенные в родственной среде, оставляемы были без последствий. Сыноубийца, как и отцеубийца, не мог сделаться предметом мести, так как в противном случае роду предстояло бы понести новую потерю, не вознаградив прежней. Старики могли еще припомнить несколько случаев, в которых убийцы близких родственников продолжали жить в родственной среде, преследуемые презрением окружающих. Нельзя видеть исключения из этого правила в обычае, в силу которого муж резал нос прелюбодейной жене, так как изувечение жены всегда сопровождалось изгнанием ее из дому, то есть разрывом семейного общения. Правило, по которому прелюбодеи и соблазнители подлежали кровной мести, терпело у пшавов исключение в том случае, когда виновными являлись односельчанеродственники. Место убийства в этом случае занимали прекращение всякого общения и нередко истребление личной собственности. Этот исход, впрочем, не был неизбежен, так как виновному не возбранялось откупиться, устроив угощение всему селению.
Полная независимость родов, отсутствие объединяющей их политической власти – неблагоприятные условия для развития постоянных органов правосудия. Самосуд, составляющий обыкновенную характеристику такой стадии общественного развития, не терпит у пшавов иного ограничения, кроме того, какой может быть установлен путем сделки, добровольно заключенной враждующими сторонами. Проект такой сделки вырабатывается обыкновенно лицами, заслужившими доверие обоих противников и получивших на то специальное полномочие: таких лиц называют посредниками; их решения носят скорее факультативный, чем обязательный характер, от сторон зависит привести их в исполнение или вернуться к прежнему самосуду. Такой именно характер носит судебная организация пшавов. Тяжущиеся, одинаково в гражданских и уголовных делах, обращаются к выбору посредников, или так называемых «шуакаци», обыкновенно в числе одного или двух с каждой стороны. Если посредники разойдутся во мнениях, то им предоставляется совместно выбрать нового посредника; на чьей стороне окажется его голос, за той остается победа. Постановленный большинством голосов приговор объявляется сторонам, которые в случае недовольства им могут выбрать новых посредников, сделать новую попытку к примирению или же, при нежелании и неуспехе, вернуться к прежнему самоуправству. В том случае, если стороны изъявили готовность подчиниться приговору, посредники обыкновенно требовали назначения поручителей (хельсмочи деба) в числе от двух до двенадцати человек; ими отнюдь не могли быть родственники тяжущихся.
Посредники, одинаково призванные к решению гражданских и уголовных тяжб, сами определяли способы к раскрытию судебной истины, руководствуясь при этом большей или меньшей важностью правонарушения и установившимся издревле обычаем. Видную роль в судебных доказательствах играли у пшавов религиозные испытания, или так называемые «ордалии». В самых тяжких преступлениях прибегали к следующему способу раскрытия истины: в котел с кипящей водой бросали подкову, которую обвиняемый должен был вынуть собственноручно; если на руке не оказывалось ожога, невинность его считалась установленной, и наоборот. Самый порядок производства этой водной ордалии указывает, с одной стороны, на ее архаичность, а с другой – на общность с той, о которой говорится в законнике грузинского царя Вахтанга. Мы имеем, очевидно, дело со старинным обычаем, внесенным в законодательный сборник и сделавшимся затем общим для всей Грузии. Только что описанный вид судебных испытаний не исключает у пшавов возможности обращения к другим, менее тяжким; под ними я разумею те разнообразные символические действия, которые объемлются общим наименованием присяги. Эта присяга требуется не от одного только ответчика. В случае уголовного характера дела ответчик даже вовсе не присягает, место его занимает большее или меньшее число родственников, исключительно мужчин, которые, смотря по выбору истца, клянутся то тем или другим образом (хати), то именем царицы Тамары и ее сына Лаши. Еще распространенные в обыденной жизни виды клятв: светом зажженного огня, Матерью земли, шеей быка, хлебом, приносимым в жертву бараном (клятва пастухов), именем старшего брата (клятва девушек), именем детей (клятва замужней женщины) – на суде издавна вышли из употребления. Нередко посредники требуют, чтобы присяга была принесена в самом капище; но будет ли она дана на месте или в святилище, обряд ее совершения остается один и тот же. В то время как присягающий произносит освященные обычаем слова, хевсбери медленно выливает из чаши содержащееся в ней пиво, произнося при этом: «Пусть подобно этому пиву разольется или рассеется род присягающего в том случае, если он говорит неправду».
В старые годы в делах, вызывающих кровомщение, свидетельские показания не допускались. Причина слабой выработанности в древнем процессе этого общераспространенного ныне вида судебных доказательств легко объясняется тем соображением, что всякое свидетельство, клонящееся ко вреду частного лица, приравнивается древним правом к тем материальным ущербам, последствием которых является кровнородовая месть. Неудивительно поэтому, если готовых свидетельствовать против убийц не оказывалось и посредникам приходилось искать другие способы установления судебной истины. Но если свидетельство не допускается пшавскими обычаями в самых тяжких уголовных случаях, то оно весьма употребительно при разбирательстве гражданских дел и легких проступков. Влияние Моисеева законодательства через посредство христианства и канонического права сказалось в требовании, чтобы число свидетелей было не менее двух. Зависимое же положение женщин сделалось причиной того, что их свидетельство допускаемо было лишь в тех немногих случаях, когда налицо не оказывалось мужчин.
Мы бы могли закончить сказанным этнографический очерк пшавов, если бы в их быту нельзя было отметить явлений, которые стоят в прямом противоречии и с родовыми основами их быта, и с господствующим у них культом предков – агнатов. Эти явления иллюстрируют исключительное положение, занимаемое ныне в среде горцев пшавской женщиной, и в наших глазах не допускают другого объяснения, кроме того, что периоду развития агнатического рода предшествовало в Пшавии господство рода материнского, или когнатического.
Начнем с описания обыденных жизненных явлений, которыми обрисовывается положение пшавской женщины.
В воззрениях мужчин на женщин проглядывают как бы следы недавней еще вражды и того презрительного отношения, какое победителю внушает побежденный им противник. Хотя и в меньшей степени, чем у хевсуров, женщина у пшавов считается существом нечистым. В период менструаций ее загоняют на неделю в хлев. Беременная женщина запирается в особые плетенки, устраиваемые за пределами деревни и известные под названием «кохи»; здесь она рожает ребенка без всякой посторонней помощи. И в остальное время жизни женщина не стоит на равной ноге с мужчиной: так, например, жена не смеет назвать своего мужа по имени. Даже в клятвах замужних женщин имя мужа никогда не упоминается, наоборот, в свидетели истины призывается брат или сын. Мы видели уже, что женщины не допускаются к исполнению обязанностей соприсяжников – этих древнейших по времени свидетелей и что в новейшее даже время свидетельство их принимается только при невозможности достигнуть установления судебной истины иным путем.
В прямом противоречии с таким уничиженным положением женщины стоит предоставленная ей в значительной мере степень свободы как имущественной, так и личной. Мы имели уже случай говорить о первой; она выражается в существовании особого вида частной собственности, частью приобретенной личным трудом, частью перешедшей от матери – сотавно, или личного капитала, не только у замужних женщин, но и у девушек. Что касается личной свободы женщин, то она продолжается до брака и прекращается с момента перехода из-под родительского крова в жилище мужа. Свобода эта сказывается в праве каждой девушки выбрать из среды аульной молодежи своего «цацалу», или нареченного брата, который не только сопровождает ее повсюду, но и с ведома родителей спит с ней на одной постели. Встречи молодых парней и девушек обыкновенно происходят на особых вечеринках, напоминающих великорусские посиделки и южнорусские вечерницы; название их «самхто», что в переводе значит «приношение в жертву». Вечеринки эти продолжаются долго за полночь и нередко заканчиваются тем, что молодые люди, не расходясь по домам, ложатся спать попарно. Название «обедни», или «жертвоприношения», какое носят эти сборища, дает нам право сблизить их с теми религиозными празднествами, которые происходят ежегодно под наименованием «лашароба» (праздники в честь Лаши) вблизи Лашарисджвари, капища, посвященного Лаши. Отношение полов на этом празднике, говорит Саслани, более чем свободное. То религиозное представление, какое сын Тамары вызывает в фантазии пшавов, поражает смешением христианских и языческих понятий. С одной стороны, Лаша является каким-то заместителем святого Георгия, так что пшавы нередко именуют его Лаша-Георгий; с другой стороны, это представитель какого-то вакхического культа. Предание говорит о нем как о любителе женщин, лишившемся правого глаза во время одного из своих любовных похождений. О самом празднике в одной из народных песен поется, что многие красавицы поскачут на лашаробу, сидя на серых конях. Если прибавить ко всему сказанному, что не одни пшавы сходятся на это торжество, но и жители всех соседних с ними местностей, и что в древности страна, занимаемая этими горцами, считалась страной амазонок, сходившихся ежегодно с гаргаренами на вершине одной горы и проводивших с ними около месяца, то предположение, что в празднике, устанавливаемом в честь Лаши, следует видеть остаток того гетеризма, какой издревле связывали с преданием об амазонках, не покажется невероятным.
Отношения цацальства, проявляющееся на самхто, или вечерницах, общение полов и покровительствуемый религией гетеризм – все это явления одного и того же порядка. Правда, в современной Пшавии половое сожительство цацал считается зазорным, и дети, происходящие от него, обыкновенно убиваются. Но в песнях, несомненно, более древних, чем все эти предписания обычая, отношения цацал рисуется отношениями любовников. «Небо чистое и ясное, заря утреннего солнца, источник живой воды, протекающий по золотому руслу, – поет пшавец в своем обращении к цацали, – дай мне насытиться удовольствием, дай мне возможность провести семь дней и семь ночей с тобой». Отношения, объемлимые понятием «цацлобы», сделались источником целого ряда лирических поэм, из которых одни отличаются значительным цинизмом, а другие изобилуют поэтическими образами и широким полетом фантазии[335]. При всей их оригинальности только что отмеченные факты в жизни пшавов не представляют собой какого-то исключительного явления. Известно, каким распространением пользовался и пользуется среди не одних дикарей, но и народов Древнего Востока, классической Греции и Рима так называемый религиозный гетеризм[336]. О существовании в современной России беспорядочного сожития на посиделках мы уже упоминали. Наконец, не далее, как в Швейцарии – в кантонах Граубюнден и Аппенцель, могут быть отмечены явления, довольно близкие к тем, которые были указаны нами в быте пшавов. В законодательных памятниках первого из этих кантонов, относящихся к XVI веку[337], мы встречаем запрещение так называемых Kilbenen, своего рода вечеринок, причем основанием к их отмене приводится практикуемый на них разврат. Свободное отношение юношей и девушек, сделавшееся источников особого обычая, так называемого Kilchgang, или открытого хождения молодого человека на ночь к выбранной им подруге, некогда общее во всей аллеманской Швейцарии, доселе сохранилось в Аппенцеле, где оно является источником целого цикла лирических песен[338].
Итак, то свободное отношение полов, о котором говорят нам пшавские обычаи, как не представляющее в себе ничего исключительного, должно найти себе общее объяснение. Такое объяснение может быть дано ему только под тем условием, если мы допустим сравнительно позднее происхождение брака у пшавов и первоначальное господство у них матриархата. Такое предположение вполне мирится и с недавно еще державшимся у них обычаем похищать невест, причем похититель, подобно новоголландскому дикарю, обязан был, следуя обычаю, вступить немедленно в обладание своей жертвой, и с наружной холодностью, с которой супруги обязаны обращаться друг с другом в присутствии чужих, и с запрещением жене называть имя мужа – пережиток той эпохи, когда такое действие являлось фактически невозможным, и с легкостью, с которой незаконные дети, прижитые с любовницей, вступают в права законных.
В эту внебрачную эпоху старший родственник по матери, обыкновенно ее брат, играл по отношению к детям ту самую роль, какая впоследствии выпала на долю мужа. Мы видим поэтому подтверждение нашей гипотезы о материнстве древних пховелей в том факте, что и по настоящее время в случае убийства дядя по матери может требовать от убийцы особого платежа, размер которого достигает иногда 220 баранов[339]. В своей совокупности все эти факты, несмотря на их отрывочность, производят цельное впечатление, и упрек в их неубедительности может быть оставлен без ответа[340].
В первой части настоящего труда мне приходилось не раз касаться характерных особенностей народной мифологии и домашнего обихода хевсуров и тушин. И те, и другие послужили для меня в значительной степени основанием к построению гипотезы об иранском влиянии на Кавказе; а подробности хевсурского погребального ритуала в связи с устройством их древних усыпальниц сделали мою догадку в высшей степени вероятной. Я имел также случай касаться родового устройства хевсуров и тушин, той строгой экзогамии, какой придерживаются их роды, экономического, религиозного и административного значения, какое придается им народным обычаем, и той тесной связи, в какой родовое устройство стоит к рекомендуемому «Авестой» и доселе практикуемому хевсурами и тушинами культу «фравашей», или гениев, патронов, которыми они наделяют не только каждую отдельную семью и род, но и предметы видимой природы: солнце, землю, горы и т. п.
В настоящее время мы ограничим нашу задачу изучением одних юридических обычаев хевсуров и тушин, не упуская в то же время из виду тех религиозных и общественных основ, на которых развились эти обычаи. Мы займемся прежде всего вопросом о том, какие особенности представляет строй хевсурской и тушинской семьи и постараемся отметить в ней некоторые архаические черты. Тушинская и хевсурская семья представляет собою тип несравненно более древний, чем пшавская; начать с того, что многоженство доселе удержалось в среде тушин и развод, или вернее – одностороннее отпущение жены мужем, пользуется таким широким распространением, что редко можно встретить мужчину, который бы не отпустил от себя одной или нескольких сожительниц. Легкость, с которой тушины добывают своих жен, в значительной мере объясняет собой факт частого повторения разводов. Девушек не похищают, за них не платят калыма. Жених получает невесту из рук родителей и ограничивается производством в ее пользу подарка, ценностью не свыше пятнадцати рублей.
У хевсур также встречаются одиночные случаи двоеженства, хотя и очень редко. Поводом к ним служит почти исключительно бесплодие первой жены, которая при взятии в дом новой обыкновенно не покидает жилища своего мужа и остается, наоборот, главной хозяйкой в его доме. У хевсуров сохранился еще обычай похищения невест, которых они крадут обыкновенно в период месячных очищений, когда женщина, следуя обычаю, остается одна по целым дням в особо устроенной для того плетенке. Если дело о похищении оканчивается миром, жених платит родителям невесты выкуп, отвечающий понятию калыма и обыкновенно состоящий из большего или меньшего числа коров – от 20 до 40.
При разводе, вызванном по вине мужа, жена, буде она провела в его доме более двух лет, получает известную долю имущества в следующем размере: из числа коров, равного числу проведенных совместно лет жизни, делается вычет за два года, так что прожившая, например, шесть лет получает четыре коровы, а восемь лет – шесть. Причина такого вычета объясняется тем обстоятельством, что молодая не сразу переходит на жительство в дом мужа и проводит первые четыре – шесть месяцев, нередко даже целый год, при своей родне. Хевсуры придерживаются в этом отношении следующего порядка: после привода невесты в дом родителей жениха она целых трое суток проводит исключительно в обществе женщин, избегая всячески свиданий со своим будущим мужем; по истечении этого срока она возвращается к своим родным в сопровождении родителей и родственников жениха. По ее возвращении устраивается пир, на который жених не смеет явиться. Проведши в доме родителей полгода, нередко также и более этого, и избегая по-прежнему всяких свиданий со своим суженым, невеста в сопровождении брата и отца возвращается в дом мужа и имеет с ним сожитие, не иначе, однако, как тайком и ночью при ближайшем посредничестве матери жениха.
Браку у хевсуров обыкновенно предшествует сватовство, заключаемое между малолетними через особого посредника (марджигали) и состоящее в передаче родителям невесты особого задатка, которым служат или кастет на пальце (веули), формой своей напоминающий кольцо, или пояс.
Свадьба следует на расстоянии десятка и более лет после сватовства. Хевсуры не имеют обыкновения вступать в браки в ранней молодости. Избегая чрезмерного размножения населения, для которого страна их не в состоянии доставить необходимого пропитания, они и по вступлении в супружество прибегают к искусственным приемам с целью воспрепятствовать беременности. Роды в ранней молодости считаются позором для женщины. Подробности свадебного ритуала, общие у хевсуров с тушинами, заслуживают быть отмеченными по связи их с культом домашнего очага и по той первенствующей роли, какую играет в них мать. В течение тех лет, которые проходят между сватовством и браком, родители жениха заботятся о поддержании добрых отношений с родителями невесты; средством для этого служат ежегодно возобновляемые подарки. В первые дни, следующие за Новом годом, родители жениха посылают в дом невесты «опреснок счастья» (бедисквера), получающий свое название от того, что по нему гадают о будущем счастье или несчастье молодых. Если заготовленный накануне Нового года опреснок поднялся в этот день – это означает, что семья молодых пойдет в гору, и наоборот.
Когда настанет время для празднования свадьбы, жених посылает двух не родственных ему лиц в дом невесты. Их сопровождают также некоторые из родственников жениха, которые берут с собой по меньшей мере три барана и три тунги водки или пива.
Если в селении невесты окажется покойник, отец жениха закалывает в его честь барана; сверх того, одного барана режут в капище того селения, из которого берется невеста. Такими действиями род жениха как бы вымаливает себе прощение у семейных и родовых патронов невесты за отнятие ее у ее рода. Остальные бараны режутся в доме невесты и идут на угощение собранных в нем гостей. Когда окончится пиршество, невесту снаряжают в путь. Во время следования к дому родителей жениха невесту охраняет приставленная к ней стража из среды ее родственников, известная под прозвищем «макары». На полпути невесту встречают посланные женихом родственники, которые угощают всю ее свиту принесенным с собой пивом. У порога дома жениха тушины обыкновенно кладут шашку, через которую невеста должна переступить. У тех же тушин невесту обводят вокруг очага, причем сопровождающий ее родственник жениха ударяет кинжалом по висящей над очагом цепи, точь-в-точь как это имело и доселе имеет место в среде осетин. Оба обряда не соблюдаются более на хевсурской свадьбе. Место их занимают следующие характерные действия, указывающие на выдающуюся роль, которую мать играет в устройстве семейного счастья своего сына. При приближении невесты отец жениха, как и сам жених, не только не спешат ей навстречу, но обязаны еще, подчиняясь требованию обычая, скрыться от глаз пришельцев, как бы заявляя тем, что они не принимали никакого участия в присвоении своему роду девушки-чужеродки; наоборот, мать жениха встречает невесту у самого порога, берет ее правую руку своей правой рукой и произносит при этом: «Да будет для нашего дома твой приход счастьем». Невеста стоит все это время с открытым лицом, держа голову наклоненной к земле. После обычного приветствия мать жениха сажает невесту на скамью рядом с собой, берет затем немного муки и посыпает ею голову невесты, говоря: «Расцветай и приноси плод; как на растении бывает много цветов, пусть столько же у тебя будет детей». Подражая отсутствующему у хевсуров при заключении брака христианскому священнику, мать поднимает глаза к небу, протягивает свои руки над головой невесты в знак благословения и произносит: «Господи, благослови жениха и невесту и не дай мне раскаиваться в том, что сын мой женился».
Хевсуры и пшавы одинаково требуют от суженых сохранения девственности до брака и возвращения родителям тех невест, которые оказались нецеломудренными.
В своих браках они строго придерживаются, как я имел уже случай заметить, начал экзагамии, причем родство по матери ставится на одну доску с родством по отцу и считается в тех же степенях препятствием к браку. Что брачные запреты не вызваны влиянием христианства, следует из того, что свойство не играет никакой роли при браке, так что два брата вправе жениться на двух родных сестрах. Терпимость не распространяется, однако, на браки со вдовами умерших братьев. Известный осетинскому и чеченскому праву левират противоречит обычаю хевсуров и тушин.
Приданого, кроме платья, невеста обыкновенно не приносит. В противность тому, что доселе имеет место в Грузии, муж не делает ей подарка в первое утро, следующее за браком. Утренний дар неизвестен тушинам и хевсурам, и подарок за первый звук голоса, как называют его грузины, то есть за первые произнесенные женой слова (хмисгасацеми), совершенно отсутствует в их быту.
В отличие от осетин и плоскостных грузин, хевсуры и тушины редко когда живут очень большими семьями: состав их двора обыкновенно не превышает четырех или пяти пар. К этим совместно живущим родственникам доселе применимо следующее положение законника Вахтанга, которое по собственному сознанию законодателя является не более, как записью веками установившегося обычая: «Пока братья не разделены, и печаль, и радость, и выгода, и невыгода, и потеря, и приобретение, и жалованное, и отнятое – все общее между ними»[341].
В силу признания этого начала общности семейного имущества глава семьи, отец, не может распоряжаться землями и движимостью иначе, как с общего согласия всех совершеннолетних мужчин своего двора. То «Beispruchsrecht», какое средневековое право Германии признавало за полноправными членами одного двора с продавцом, известно и современному обычаю хевсуров и тушин. Оно применяется не только к продажам, но и к залогу. Отчужденное или заложенное отцом имущество в том случае, если на совершение сделки не было испрошено согласия сыновей, должно быть возвращено обратно. Вообще отчуждение земли бывает редко, но еще реже случаи, в которых кто-либо решится совершить отчуждение висящей над очагом цепи. Хевсуры, в особенности же тушины, почитают ее не менее осетин и признают величайшим оскорблением для семьи похищение ее чужеродцем. Древнейшим порядком землевладения, одинаково в Хевсуретии и Тушетии, надо признать землевладение заимочное. В спорах из-за границ между селениями и частными лицами весьма часто делаются ссылки на то, что не только деды и прадеды, но и прадеды прадедов пользовались, как своей собственностью, землей, ныне состоящей в общинном владении[342]. Частная собственность, как показывает и самое название ее «ахо» (очистка земли, обращение под обработку), имела своим источником заимку. Родовая теория собственности едва ли где может найти лучшую иллюстрацию себе, как в Хевсуретии, в которой почти не встречается ровных поверхностей и самое большее плато, по вычислению Мачабели, не заключает в себе более 40 десятин в окружности. На горных скатах, заваленных камнями, хевсурам приходилось устраивать искусственные нивы и луга и приобретать собственность в полном смысле слова трудом своих рук и в поте лица, «labore ас sudore»[343] – по выражению немецких и французских дипломов и частных грамот VII и VIII столетий. Удобная для обработки площадь при всем том представляла собой весьма ничтожную часть всей занятой народом площади.
Горные пастбища и леса оставались в общинном владении не отдельных хуторов, или сопелей, и не отдельных сельских общин, а целых родовых групп. Это обстоятельство давало возможность каждому роду выделять часть состоявшей в его владении собственности на покрытие издержек родового культа. Одну из оригинальнейших сторон обычного права хевсуров составляет существование этих посвященных родовому патрону, или, как выражаются хевсуры, родовому образу (хати), земель. Каждый хевсур, говорит Мачабели, называет себя рабом или крепостным того или другого святого, в частности того, культа которого придерживается его род. Члены рода вместе с тем и члены особого союза, напоминающего собой французскую «fabrique», или приход, владеющий определенным участком церковной земли. Члены этого союза носят название «могандзури», что в переводе означает хранители имущества (очевидно, того, которое предназначено дли покрытия издержек родового культа). Князь Эристов сообщает следующие интересные подробности об этих имуществах и об отношении, в каком стоят к ним члены рода – могандзури.
Могандзури имеют построенные на общие средства своих членов молельни (капища) в честь родового бога, называемого ими «сатемо-хати». Каждая молельня-капище имеет богатое имущество, движимое и недвижимое, называемое «сахато» (имуществом образа). К недвижимой собственности сахато относятся все постройки молелен. Нет ни одной молельни, которая не имела бы пахотных полей и земельных угодий, называемых «сахато-мицеби» – землями образа. К движимости же относятся все серебряные вещи, посуда и утварь, необходимые для варки общественного пива (луди) и для общественных обедов, как то: котлы, чашки, миски, ковши, ложки и проч. Все движимое и недвижимое имущество образа считается нераздельной собственностью всех могандзуров данного образа, или что все равно – всех домохозяев рода или селения. Заведывание имуществом образа поручается особым выборным деканозам, хуцесам, дастурам, шультам и др.
Большая часть лесных участков образа (сахато) расположена в самой деревне или близ ее. Такой лес сейчас же можно отличить от других высотой его деревьев. К лесу образа никто не дерзает приблизиться, боясь гнева хати (образа). Когда лошадь или рогатая скотина случайно заходила в лес, хозяин не считал себя вправе войти в него и помочь животному выбраться на дорогу. Бедное животное погибало с голоду, и падаль долгое время распространяла зловоние по всей деревне.
Пахатные участки (сахато) засеваются исключительно ячменем, специально назначаемым для варки общественного пива. Обработка таких полей производится коллегиально всеми могандзурами. Такая общинная работа называется «сахато-нади» и «сатемо-нади». Этой работой заведуют выборные, «шульты», которые определяют время ее производства и отводят каждому его полосу для оранки и посева. Общая работа заканчивается общей трапезой[344]. В Тушетии, по сведениям, собранным мной в селении Чонтио, в старые годы пахотная земля состояла в частной собственности, покосы же при деревнях – в общем владении. Пастбища служили общим выгоном одной или нескольких деревень, причем размеры пользования каждого домохозяина не были определены. С 1878 года возникли повторяемые каждые пять лет переделы пахотной земли. Свободно делаемые дотоле на общинном пастбище заимки оставлены в руках их временных владельцев сроком на три года, по истечении которых поступают в число подлежащих переделу общинных земель.
В обществе, в котором земля состоит в совместном обладании целых родов и семейных общин, договорное право, очевидно, не может отличаться большим развитием. Неудивительно поэтому, если в Хевсуретии и Тушетии договорное право является слабо выработанным. Из этого не следует, однако, чтобы и эта сфера юридической жизни картвельских горцев не представляла своего рода интереса. Историк права и сравнительный этнограф оценят все значение, какое имеет господствующий у хевсуров и тушин формализм при заключении сделок. Консенсуальные договоры совершенно отсутствуют в системе их народного права. Силу и значение имеют только договоры реальные, заключаемые путем передачи самой вещи, и формальные, требующие совершения известного символического действия. Этим действием является тот же акт рукобития, какой мы встречаем у осетин и о котором в среде иранских народностей заходит речь еще в священных книгах «Авесты». Рукобитие может заменить, впрочем, присяга лица, принимающего на себя вытекающее из договора обязательство. Рукобитие считается настолько решающим актом при заключении договора, что, если бы впоследствии и оказалось, что одна из договаривающихся сторон виновна в подмене проданной, положим, вещи, – договор не теряет своей силы. Некоторые виды сделок сопровождаются особыми символами. Так, на память о состоявшейся между двумя селениями или хуторами сделке ставится камень во дворе капища. При заключении договора займа кредитор берет за ухо присутствующих при сделке одного или двух свидетелей и говорит им при этом: «Помните, что такой-то занял у меня деньги». Этот обычай тем более интересен, что напоминает собой те пощечины, какими немецкие крестьяне Штирии наделяют для памяти своих детей при восстановлении спорной межи, и то шуточное, разумеется, сечение мальчиков на границе земельных участков, только что вышедших из спора, примеры которого представляет нам обычное право наших крестьян. При отчуждении земельной собственности обычаи хевсуров требуют выхода обеих сторон, то есть продавца и покупателя, в отчуждаемое поле. Вступив на участок, продавец в присутствии, по меньшей мере, одного свидетеля показывает покупателю на участок ногой и ударяет затем ею о землю, приговаривая: «Да послужит покупка этой земли на счастье тебе». Без выхода в поле и совершения только что описанного акта традиции продажа не считалась действительной.
Особенность хевсурского договорного права составляет, между прочим, то обстоятельство, что вытекающие из сделок обязательства никогда не теряют своей силы. Хевсурам неизвестно понятие исковой давности, как неизвестна им и давность владения. В моих руках было несколько дел, в которых долговое обязательство предъявлялось на расстоянии 200 лет со времени его заключения. Приведу для примера одно из них, как наиболее характерное. Муж похоронил жену не с должным почетом и издержками; возникло своего рода obligatio ex delicto[345]. На расстоянии 200 лет род жены продолжает еще требовать от рода мужа суммы, равной тем издержкам, которые должны были быть и не были сделаны. Суд нимало не отвергает этой просьбы и не далее, как в 1881 году, присуждает прапраправнуков уплатить 30 рублей за упущение, сделанное их прапрапрадедом[346].
Переходя к отдельным видам договоров, мы отметим прежде всего тот факт, что дарение – все равно, как при жизни, как и на случай смерти (завещание), – не считалось дозволенным для того, кто имел потомство. Причина такого запрета, очевидно, лежит в семейном характере собственности у горцев. Так как движимые вещи могли быть и в личном обладании, то неудивительно, если на них не распространялось только что упомянутое запрещение. Наделение капищ, или хати, рогами убитых туров и оленей, редко когда более ценными предметами, совершается и в наши дни беспрепятственно. В связи с семейным характером собственности и вытекающей отсюда невозможностью единоличного отчуждения ее стоит обычай не усыновлять никого, кроме родственников, и то лишь в случае неимения прямых наследников. К усыновляемому, по правилу, должна перейти собственность усыновителя, а это обстоятельство, очевидно, заставляет ближайших наследников не относиться безразлично к этому акту, как могущему повлечь за собой уменьшение их долей. В обществе, живущем, подобно хевсурскому или тушинскому, условиями натурального хозяйства, мена ничем существенно не отличается от купли.
Платеж совершается не редкими в стране денежными знаками, а всем тем, в чем продавец чувствует нужду, как то: коровами, волами, баранами, оружием, медными котлами и тому подобным.
При отчуждении земли соблюдалось право предпочтительной покупки в пользу родственников и соседей. Продавец предлагает отчуждаемый им участок сперва членам одного с ним рода, а затем членам одного с ним селения. При отказе с их стороны он волен был продать землю постороннему покупателю, раз отчужденный участок не мог уже вернуться снова в род продавца в силу так называемого родового выкупа. Retrait lignager[347] французских кутюмов неизвестно горцам Грузии, как неизвестно им и право соседского выкупа, или так называемое «Vicinenrecht».
Заем имущества принимает у хевсуров и тушин троякую форму: 1) даровой ссуды, зерном для посева, рабочим скотом и молочными продуктами, обыкновенно на определенный срок. При невозвращении ссуженного в условленное сторонами время взыскивается штраф в размере пятой части взятого в ссуду имущества. Наряду с безвозмездным займом, или что то же – ссудой, хевсурам и тушинам известен был также 2) заем возмездный, обыкновенно из 30 % в год. В их быту встречается также еще следующий вид долгового права: взамен процентов кредитор пользуется доходом от данного ему должником имущества, которое в то же время служит ему обеспечением в уплате долга, или залогом. Это тот самый «гирау», отвечающий понятию nantissement древнефранцузского права, о котором говорят древние законы Армении и Грузии. Дача на хранение отличается хевсурским обычаем от займа в том смысле, что не сообщает права на пользование вещью и возлагает обязанность вернуть самый предмет, а не его имущественный эквивалент. За ущерб, причиненный вещи, хозяина вознаграждало лицо, принявшее ее на хранение, – каждый раз по особой оценке. Невозвращение вещи горский обычай, следуя предписаниям грузинского законника, приравнивает к краже, почему и налагает на лицо, виновное в нем, то же наказание, что и на вора, присуждая его к возвращению duplum, то есть двойной ценности украденного. Хевсурам и тушинам одинаково известны наем личный и имущественный. Особенность личного найма у горцев состоит в том, что хозяин брал на себя не только обязательство кормить наймиста, но и одевать, и обувать его. Договоры с пастухами представляют некоторые особенности: получивший стадо овец или рогатого скота пастух присоединяет его к своему собственно му и вознаграждается за свой труд молочными продуктами, поступающими от коров и коз обоих стад; что же касается приплода, то он распределяется между пастухом и лицом, его нанявшим, по числу голов, каким владеет в отдельности каждый.
Наем имущественный принимает обыкновенно форму половничества. Получив годовой урожай, арендатор вычитает из него количество затраченного на посев зерна и дает собственнику половину остающегося. На практике это обыкновенно сводится к платежу в его пользу одной трети урожая. Под понятие товарищеского договора можно подвести, пожалуй, раздел добычи между охотниками. Шкура и голова достаются, по обычаю, лицу, убившему зверя, мясо же делится поровну между всеми участниками охоты. Того же правила придерживаются и при рыбной ловле. Так, при улове лососины голова достается тому, кто взял лосося, прочее же мясо его делится поровну. Тогда как в Грузии товарищество заключается и для совместной оранки, по причине обработки земли тяжелыми плугами со впряженными в них шестью, 10 парами быков, в Хевсуретии и Тушетии, в которых земля возделывается не плугом, а сохой с парной запряжкой, встречаются только случаи впряжения в общую соху по одному быку каждым из соединившихся двух возделывателей, при этом железные части плуга покупаются обоими товарищами совместно. К числу известных хевсурам и тушинам договоров надо отнести еще договор доверенности, заключаемый также путем рукобития. Доверитель не отвечает за действия доверенного, выходящие за пределы данного ему полномочия.
При заключении всех вышеизложенных договоров допускается возможность солидарной ответственности лиц, принявших на себя известное обязательство. Тот, кто первый уплатит по такому обязательству, приобретает право требовать с товарищей причитающейся с них доли.
Договоры обеспечиваются задатком, поручительством, залогом с правом пользования кредитора, но ипотека, не сопровождающаяся правом пользования, неизвестна.
Оригинальную черту представляет у хевсуров порядок обеспечения долга путем поручительства. От кредитора зависит возможность обязанности поручителя на любого из членов одного с должником рода. Это право стоит, очевидно, в связи с началом родовой солидарности и вытекающим отсюда взаимным поручительством родственников друг за друга. Но в этом одном следует видеть характерную особенность хевсурского «мзевальства». Она лежит в том, что лицо, уплатившее чужой долг, приобретает по отношению к должнику те же права, какими собственник украденного пользуется по отношению к вору. Я имею в виду право требовать с лица, заключившего долг, сумму, в два раза превышающую размер занятого. Если должник и на этот раз уклоняется от платежа, выбранный кредитором поручитель в свою очередь обращает требование на третье лицо, которое тем самым приобретает право получить с должника не двойную, а четверную сумму его долга. Худадов приводит для иллюстрации этого странного обычая следующий поразительный случай. «Один из богатых хевсур Эрцейской долины, Георгий Бисилаури, – говорит он, – рассказывал мне, что лет 12 тому назад два его двоюродных брата по дороге к святому купили у одного хевсура ягненка за один рубль 20 копеек; один из них заплатил причитавшиеся с него 60 копеек, но другой, не имея при себе денег, обещался отдать через год. Слова, однако, он не сдержал. Кредитор выбрал мзевали, тот – другого, другой – третьего и т. д.; через 12 лет 60 копеек первоначального долга превратились в 60 коров, то есть в 600 рублей. По поводу этого обычая, – так заканчивает Худадов свое интересное сообщение, – и сложилась у народа пословица, что «даже помет ссуженной скотины превращается в ценное животное»[348].
Наследование семейного имущества может последовать в Хевсуретии и при жизни отца, который в этом случае присоединяет к своей доле еще столько имущества, сколько необходимо для покрытия издержек его погребения. Всего же чаще раздел следует после смерти отца, причем в полном соответствии с родовыми порядками и проводимым ими началом неотчуждаемости семейной собственности чужеродцам. Дочери и вообще родственники по женской линии ничего не получают. Это правило в последнее время обходится нередко путем усыновления зятя, который по смерти тестя, не оставившего сыновей, братьев и племянников, вступает в исключительное обладание в открывшемся наследстве. Вдова, остающаяся в доме покойного, получает полное содержание от его наследников. Той же, которая предпочтет вернуться к собственной родне или вступить в новый брак, делается выдел в том же размере, как и при разводе, то есть за каждый год, проведенный ею в супружестве, по одной корове, за исключением первого, большую часть которого она, по обычаю, проводит в собственной семье. К наследованию собственно призываются одни родственники-мужчины в следующем порядке: сперва сыновья, внуки и вообще нисходящие, затем братья, племянники и все вообще боковые родственники. Отец не наследует в имуществе отделенного при жизни сына. Когда налицо не окажется и отдаленнейших мужских родственников, что, разумеется, бывает весьма редко, выморочное имущество достается в общую собственность той деревни, того сопеля, членом которого был покойник. Между братьями наследство делится на равные доли, но старшему полагается известный добавочный платеж: лошадь или сабля. При смерти одного из сыновей его долю получают совместно с оставшимися в живых внуки наследодателя. Из чего следует, что право представительства по наследству допускается обычаями хевсуров. Незаконные дети не имеют доли в наследстве, а из всех видов фиктивного родства одно усыновление дает право на наследование.
Побратимство же или посестримство, заключаемое питьем из одной чаши с опущенными в нее стружками серебра, так же мало принимается в расчет, как и молочное родство. В случае малолетства забота о сохранении имущества вверяется брату матери, и эта подробность заслуживает быть отмеченной, как пережиток эпохи матриархата.
Уголовное право хевсуров и тушин доселе построено на началах кровного возмездия. Участие в нем принимают не только родственники по отцу, но и дяди убитого со стороны матери – новая черта, указывающая на некогда господствовавшие у них порядки матриархата. Дядя по матери даже играет первенствующую роль в кровомщении. На них падала обязанность раззорять дом ближайшего родственника убийцы, обыкновенно его брата. Никто после материнских дядей не высказывал своего согласия на примирение; их прощение покупалось не иначе, как уплатой им особого выкупа за кровь. По уверению известного хевсурского грамотея Бердия, дядям по матери производился в таком случае такой же платеж, как и всему роду убитого. Кровная месть у хевсуров прекращается не раньше, как по истечении года, следовавшего за убийством, и не иначе, как в том случае, если родственники согласятся простить убийцу и помириться со всем его родом. В полном соответствии с требованием грузинского закона убийца со всей его семьей обязан удалиться из своего местожительства и провести этот год в изгнании. Это обстоятельство не мешало родственникам убитого направлять кровомщение против рода убийцы до тех пор, пока этому роду не приходила мысль избавить себя от дальнейших репрессалий платежом известного выкупа, обыкновенно состоявшего из пятилетнего быка и двух медных котлов. Получение его не лишало родственников жертвы права дальнейшего преследования убийцы и его ближайших родных до двоюродных братьев включительно. Если не род, то семейная община по-прежнему оставались в ответе. По прошествии года убийца со своими братьями тайно пробирался к хати, или святилищу, мстящего рода, совершал там приношение вещами и съестными припасами и отдавал себя под покровительство родового патрона. Родных убитого оповещали о том, что хати принял убийцу и братьев его под свое покровительство. Род убитого тотчас же снаряжался как бы в поход: в панцирях, с оружием в руках, собирались родственники на сходку. «Кровь за кровь», – объявляли они посланному убийцей вестовщику, несколько минут продолжалось молчание, затем, снисходя к просьбе убийцы, они заявляли о своем согласии принять выкуп. Затем весь род направлялся в тот сопель, в котором имел свое местопребывание убийца. Разместившись на крыше одного из домов, они спрашивали членов враждебного им рода: «Даете ли удовлетворение или нет?». «Даем», – следовал ответ; после этого устраивался пир, издержки которого покрывали родственники убийцы. За пиром объявляли о размере выкупа. Самое взимание его доселе принимает в Хевсуретии форму регулируемого обычаем самоуправства. Двум самым отчаянным молодцам из рода убитого поручается «грабование», то есть захват имущества, принадлежащего ближайшим родственникам убийцы. Захваченная собственность не должна была превышать положенного обычаем выкупа, размер которого равнялся 416 баранам.
Только в одном случае примирение могло воспоследствовать и без платежа, именно в том, когда знахарь или знахарка, «кадаги», торжественно заявят, что тот или другой больной из рода убитого неизбежно умрет, если убийца не будет прощен. Послушные его голосу мстители призывали в этом случае убийцу и говорили ему: «Прощаем тебя, и да будет это известно и народу, и хати, не ворвемся к тебе в дом, не остановим тебя на дороге. Пусть дом твой и ложе твое принадлежат впредь тебе». Не безынтересную черту хевсурского адата составляет то обстоятельство, что во все время, пока не последует примирения, родственники убийцы обязаны были поминать душу покойного ежегодным закланием барана. Этот факт, в связи с приношением, совершаемым в честь родового патрона, раскрывает перед нами религиозный характер мести, характер обязательства, падающего на живущих родственников по отношению к усопшим, и от которого никто не может освободить, кроме самих усопших и их лучшего представителя – родового патрона.
Кровная месть и заменяющий ее выкуп обязательны во всех случаях убийств – все равно, – будут ли они умышленными, неосторожными или случайными, совершенными по наперед начерченному плану или в акте необходимой обороны. Самое большее, если с неосторожного убийцы довольствовались взысканием половины крови.
В отличие от осетин и сванетов, которые освобождают от платежа крови лиц, виновных в отце-, сыно– или братоубийстве, очевидно, на том основании, что самому себе род мстить не может, хевсуры облагают братоубийцу особым платежом в пользу детей убитого или, при его бездетности, в пользу брата оставленной убитым вдовы. Эта подробность в связи с тем фактом, что при убийстве жены мужем плата за кровь поступает к ее брату, а при его отсутствии – к дяде убитой со стороны матери, может служить новым подтверждением тому, что материнство некогда известно было хевсурам. В Тушетии платеж за убийство равняется 60 коровам. Отцеубийство и братоубийство не преследуются ни кровной местью, ни требованием композиции, но отцеубийцу вместе с его семьей выгоняют из аула, и он проводит в изгнании три или четыре года подряд. Уголовные обычаи тушин ничем существенно не отличаются от хевсурских. В убийстве тушины, подобно хевсурам, преследуют не злой умысел, а материальный вред. Отсюда общая им с хевсурами ненаказуемость покушений и подстрекательств, отсутствие у них всякого понятия об увеличивающих или уменьшающих вину обстоятельствах. Отсюда же возможность вменения ими таких действий, как убийство в драке, совершенное семилетним мальчиком над его товарищем[349].
Особенность тушин составляет разве то, что кровная месть осуществляется у них гораздо реже и что убийство оканчивается обыкновенно платежом выкупа в 60 коров – за кровь христианина и 30 – за кровь мусульманина (дагестанца).
Плата за убийство одинаково у хевсуров и тушин является масштабом, по которому измеряется размер вознаграждения за все прочие виды преступлений. В противность сделанному Вахтангом – распространение на случаи разрытия могил тех же взысканий, какие следуют за убийства (статья 50 законов Вахтанга), – хевсуры и тушины доселе требуют с виновных в них тот же выкуп в размере 60 коров, что и с убийц.
Обольщение девушки, сопровождаемое причинением ей насилия, ведет у них к тому же платежу, впрочем, только тогда, если девушка забеременеет, а обольститель не пожелает на ней жениться. Кастрация также приравнивается к убийству, в том смысле, что требует одинакового с ним выкупа. Что касается прочих случаев увечья, то за отсечение руки, все равно – правой или левой, а равно и ноги, за выкол глаза и отсечение уха полагается половина того платежа, что и за убийство. Пальцы рук оцениваются следующим образом: большой – в пять коров, указательный – в четыре, средний – в три, безымянный – в две и мизинец – в одну. Выбитые зубы сопровождаются платежом одной коровы. Что касается ран, то Худадов приводит следующие подробности об их относительной оценке: 1) раны черепа с обнажением мозга – 16 коров, с раздроблением кости и отхождением осколков – пять коров, с небольшой трещиной – три коровы; 2) раны на лбу над бровью – три барана; 3) за раны на лице размер вознаграждения определяется следующим образом: если рана расположена на покрытой волосами части лица, то берут пшеничные и ячменные зерна и располагают их в ране – одни продольно, другие поперечно; затем берут общее число уместившихся зерен, отбрасывают две трети их и считают оставшиеся зерна; числом последних и определяется размер вознаграждения в коровах; если же рана расположена на голой части лица или на носу, то вместо озимой пшеницы берут яровую (дика) и отбрасывают не две трети, а только одну треть; 4) рана уха, если она вмещает ячменное зерно, оплачивается девятью коровами; 5) наконец, раны, расположенные ниже поясницы и выше колен, так называемые раны бесчестья, оплачиваются девятью коровами[350].
В отличие от других горцев Кавказа, хевсуры и тушины не обнаруживают большой жестокости по отношению если не к главной виновнице прелюбодеяния, то к ее соучастнику. Убийство его никогда не оставляется без последствий, как это имеет место в Дагестане.
Оскорбленный муж обыкновенно довольствуется платежом ему нескольких баранов и вымещает всю свою злобу на вероломной жене. По обычаю, он вправе ее убить, но обыкновенно он только прогоняет ее из своей сакли и режет ей нос. Последнее наказание грозило в прежнее время всякой женщине, покинувшей по собственному выбору жилище мужа. Почти все виды преступлений против имущества: грабеж, воровство, святотатство и мошенничество подводятся хевсурами и тушинами под понятие кражи, точь-в-точь как это было некогда в Риме с так называемым furtum[351]. Ответственность, падающая на похитителя чужой собственности, определяется согласно правилам, выраженным в законах Вахтанга. Хозяин вправе требовать с похитителя всемеро против ценности украденного. Книги для записи аульных решений весьма часто ставят нас лицом к лицу с подобного рода приговорами, но они же говорят нам и о случаях, в которых размер платежа не превышает двойной ценности украденного, того duplum, какого, следуя постановлениям римского права, требовали от вора армянские законы, а за ними и постановления грузинского царя Бека[352].
Судоустройство хевсуров и тушин стоит еще на первоначальной ступени посредничества; стороны выбирают каждая одного медиатора, которые, при невозможности достигнуть единогласия, ставят от себя нового посредника и вручают ему право постановки решения. Что касается системы применяемых посредниками доказательств, то она ничем существенно не отличается от той, какую мы встречаем у осетин. Письменные документы ей совершенно неизвестны, свидетельские показания в ходу лишь в последнее время. В то же время ордалии вышли из употребления, и важнейшим средством к установлению судебной достоверности является соприсяга родственников и соседей, от четырех до 12, смотря по важности дела, и присяга ответчика, еще сохраняющая вполне характер символического действия, близкого по своей природе к ордалии. Символы, употребляемые при клятвенном заявлении истины на суде, весьма разнообразны, так, например, в случае подозрения в убийстве 12 родственников обвиняемого выходят в Хевсуретии на могилу убитого и, надрезав себе ухо настолько глубоко, чтобы кровь могла течь из него на могилу, произносят следующее заклинание: «Да сделаемся мы рабами покойника, если убийство совершено нашим родственником». В Тушетии известен тот же вид присяги, но в несколько измененной форме. Родственники убитого ведут подозреваемого в убийстве на могилу покойника, делают надрез на его ухе и, когда кровь начнет капать на могилу, заставляют его произнести то же заклинание, что и в Хевсуретии.
Пробегая решения сельских судов Хевсуретии, мы на каждом шагу наталкиваемся на весьма разнообразные способы принесения присяги. Так в одном споре о границах обвиняемый делает свое показание, обращаясь лицом к капищу, или хати, а присягающие вместе с ним четыре человека прикладывают первые два свои руки к его плечам, а следующие за ними свои руки к плечам первых. В другом споре, также о границах, на этот раз между двумя деревнями, совершается следующая церемония: двое человек из шести берут один саблю в руки, другой серебряную чашку из капища, четыре остальных идут за ними и становятся на спорной границе.
От обвиняемого в прелюбодеянии требуется принятие присяги на образе, а от лиц, доказывающих принадлежность им земельного участка, – обхождение спорных меж с церковным знамением, с большой церковной чашей и обнаженной шашкой.
Весьма распространенным и в высшей степени любопытным видом судебной присяги одинаково в Хевсуретии и в Тушетии является та, которая приносится над кошкой. Обвиняемый в прелюбодеянии и убийстве, нередко даже в воровстве, берет палку и, ударяя ею по кошке, говорит: «Пусть эта кошка будет посвящена моим покойникам (или, точнее, пускай она пойдет моим покойникам), если я говорю неправду». Чтобы понять смысл и значение этой присяги, надо иметь в виду, что, согласно религиозным верованиям «Авесты», часть которых доселе продолжает держаться в Хевсуретии в форме народных суеверий, кошка считается порождением Аримана, или злого начала, и потому существом нечистым. Посвятить ее покойникам равнозначно поэтому осквернению их; такое действие не может пройти бесследно для потомка, так как души усопших мстительны и жестоки. Лжеприсягателя ожидает поэтому неминуемо возмездие.
Та же приверженность, по крайней мере в старые годы, к культу «Авесты» является источником существования в Хевсуретии еще следующего вида присяги: собаку, это посвященное Ормузду животное, убивают, после чего она становится жилищем злых духов. Над трупом собаки заставляют произнести клятву, смысл которой составляет посвящение покойникам этого, сделавшегося нечистым, предмета.
Подобного рода присяга связывает совесть хевсура или тушина в большей степени, чем все остальные. Неудивительно поэтому, если к ней прибегают и в случаях несудебных с целью заставить, например, то или другое лицо уплатить за должника следуемую кредитору сумму. Присяга эта так страшна, что, желая избежать более тяжких последствий, несчастный мзевали, скрепя сердце, уплачивает долг своего родственника. Впрочем, в этих случаях прибегают и к другому средству принуждения. Во дворе избранного кредитором мзевали набрасывают груду камней, произнося при этом проклятие всему его роду – в том случае, если он не уплатит долга. Груда остается неразобранной до тех пор, пока не воспоследует платежа.
Самоуправство, постепенно вытесненное из жизни хевсуров и тушин развитием посредничества и введением системы выкупов за преступления, доселе продолжает держаться в случаях воровства. Человек, у которого украли лошадь или рогатый скот, может захватить у вора равноценный предмет и пользоваться им до возвращения украденного. Такой порядок не более как пережиток весьма распространенного некогда в Грузии грабования. Французские путешественники XVII века, и в числе их Тавернье, сообщают нам о нем следующие подробности: хозяин вправе отнять у вора, а кредитор – у должника столько имущества, сколько нужно для удовлетворения их претензий. В случае недостачи они вправе продать вора или должника, жену и детей его и вознаградить себя из вырученной таким образом суммы[353].
Что грабование не ограничивалось в старые годы в Грузии исключительно случаями воровства, следует из того, что одна из статей составленного царем Георгием в середине XIV века сборника грузинских законов и обычаев еще говорит о преследовании этим порядком лица, виновного в прелюбодеянии.
В случае похищения жены, сколько бы муж в течение года ни пожог и ни отнял у похитителя, хотя бы даже выше следуемого ему удовлетворения, не ставится ему в счет. Единственное невыгодное последствие такого образа действий – то, что муж в этом случае должен удовольствоваться половиной установленного обычаем выкупа (законы царя Георгия, статья 21).
В XVIII веке царь Вахтанг решительно вооружается против допускаемого обычаем самоуправства, говоря: кто бы какую претензию не имел на другого, не вправе похищать или задерживать у себя его собственность (статья 173). Обычаи хевсур и тушин доказывают, что в горных местностях благие пожелания грузинского реформатора остались мертвой буквой.
Мы закончим этот очерк обычного права наиболее отсталых, может быть, народностей Грузии указанием на те зачатки политического устройства, какие представляют собой в Тушетии высшие, по отношению к родовым, союзы «тем» и их федерация. Тогда как в Хевсуретии общественное устройство не пошло далее образования независимых друг от друга самоуправных родов, в Тушетии постепенно установилась следующая политическая организация: отдельные роды соединились в четыре высшие административные единицы, известные под наименованием «тем»: Цовское, Гомецарское, Пирикительское и Чаглинское. В отличие от родов темы являлись территориальными союзами. Номинально все они, вместе взятые, признавали над собой власть кахетинского моурава, но на самом деле они оставались более или менее независимы, и только общая опасность заставляла их по временам принимать общие решения на сходах уполномоченных от тем, сходах, местом собрания которых было селение Гели. Каждая тема подразделялась на второстепенные округи, во главе которых стояли лишенные всякой религиозной власти выборные административные чиновники, хевсбери. К этим административным делениям отчасти приурочивалось и устройство высшей и низших инстанций посреднического суда. Тогда как споры между частными лицами продолжались решаться назначаемыми самими сторонами посредниками, а споры между селениями – определяемыми хевсбери стариками, по одному или несколько от каждой стороны, споры, возникавшие между темами или членами разных тем, решались в Гели выборными от тем судьями. Этих судей было 12, и каждой теме представлялся выбор одной четвертой части этого числа.