По мнению Б. Линкольна Парфён Заблоцкий, «как хорошо образованный, но безземельный владелец, должно быть, понимал, что образование – единственный ключ, который откроет сыну дверь к успеху на государственном поприще, и, конечно, призывал его учиться в Московском университете»[130]. Именно отец, как глава семьи, настоял на начальном образовании сыновей, имея для этого небольшие денежные средства[131]. Намерение Парфёна Заблоцкого дать детям достойное образование подтверждает твёрдая последовательность в обучении всех его сыновей, окончивших училище, гимназию и университет.

Как многие дворянские отпрыски Заблоцкий сначала получил домашнее образование, включавшее, вероятно, начальные азы грамматики, правописания, арифметики, подготавливавшее его к поступлению в местное Новгород-северское поветовое (уездное) училище. По уставу уездных училищ для поступления в оное юному Андрею Заблоцкому как обучавшемуся дома предстояло держать экзамен перед преподавателями, определявшими годность и способность мальчика к учебе[132]. О том, как поступали в такие училища очень ярко, но с долей художественного вымысла, рассказывает один из исследователей творчества Н.В. Гоголя, также учившегося в поветовом училище: «Бричка была доверху нагружена изделиями домашней кухни и солидным запасом продуктов для учителя. Василий Афансьевич еще раз в уме сверил список Сорочинского, потребовавшего за пансион и обучение не только денежной мзды, но и плодов сельского хозяйства: «6 четвертей ржаной муки, 6 пшеничной, гречаной 12 мерок, пшена 6 мерок, гречаных круп 6 мерок, 1 бочонок огурцов, меду 10 фунтов, сала полтора пуда, масла полпуда.». Все уже отправлено на телеге, ничего не забыто»[133]. Возможно, в силу известных причин и всегдашней русской беды – взяточничества, поступление Андрея Заблоцкого могло быть облегчено. В 1817 году Заблоцкий стал учеником местного поветового училища. Но, в отличие от своего известного земляка – Гоголя, Андрей в училище поступал самостоятельно, без родителей, явившись с рекомендацией от отца к местному маршалу дворянства для получения необходимой справки. Юному Заблоцкому только исполнилось 9 лет, и он был вынужден покинуть родной дом и приучаться к самостоятельности.

Новгород-северское поветовое училище, как и все другие уездные училища, было создано с целью «приуготовить юношество для гимназий, если родители пожелают дать детям своим лучшее воспитание»[134]. Родители Андрея Заблоцкого, вероятно, и желали лучшего для своих детей, но, не имея возможности отдать сыновей сразу в гимназию, что также не воспрещалось Уставом 1804 года, выбрали последовательный путь, начав с поветового училища. Как было положено по Уставу Андрей Заблоцкий прослушал весь двухгодичный курс, включавший в себя такие предметы, как Закон Божий, Священную историю, российскую грамматику, чистописание, правописание, правила слога, всеобщую географию, начальные правила математической географии, географию российского государства, всеобщую и российскую историю, арифметику и начальные правила геометрии, физики, естественной истории и рисование. В перечень учебных предметов входили и начальные правила технологии, «имеющие отношения к местному положению и промышленности»[135]. Именно технология будет предметом научных изысканий Заблоцкого во время его обучения в Московском Университете. Возможно, что именно эти детские впечатления оказали влияние на выбор и становление как юношеских университетских интересов, так и уже вполне сложившихся интересов взрослого Андрея Заблоцкого.

Несмотря на то, что качество образования в подобных заведениях было весьма низким, это не мешало ученикам дальше продолжать обучение в гимназии. В 1819 г. по окончании училища Заблоцкий поступает в Новгород-Северскую гимназию. Ученические годы Андрея Заблоцкого в гимназии, как потом и в Московском университете, проходили в сложное время. В 1819 г. введены новые учебные планы, сводившиеся к сокращению гимназических курсов и введению Закона Божьего как обязательного предмета[136]. Новгород-Северская гимназия, как и подобные ей учебные заведения, находилась в трудном материальном и хозяйственном положении, так как маленькое старое деревянное здание не вмещало всех учеников, не хватало скамеек, и ученики на уроках стояли[137]. Вот так, по воспоминаниям мемуариста, выглядело это учебное заведение: «Новгород-северская гимназия помещалась за городом, в ветхом старом здании, постройка которого относилась еще ко временам Екатерины II или чуть ли еще не далее. Длинное низенькое, ветхое, почерневшее здание со своей скверной, украшенной флюгером будочкой наверху, в которой качался неугомонный колокольчик, походило, по мнению окрестных помещиков более на паровую винокурню, чем на храм науки: окна в старых рамах дрожали, подгнившие полы, залитые чернилами и стоптанные гвоздями каблуков, скрипели и прыгали; расколовшиеся двери притворялись плохо, длинные старые скамьи совершенно утратившие, свою первоначальную краску, были изрезаны и исписаны многими поколениями гимназистов. Чего-чего только не было на этих скамьях! И ящички самой замысловатой работы, и прехитрые, многосложные каналы для спуска чернил, и угловатые человеческие фигурки, солдатики, генералы на лошадях, портреты учителей, бесчисленные изречения, бесчисленные обрывки уроков, записанных учеником, не понадеявшимся на свою память, клеточки для игры в скубки. Старые, почерневшие портреты героев екатерининского времени, в старых источенных червями рамах качались на стенах, украшенных обрывками обоев»[138].

При гимназии не было пансиона, ученики и учителя приходили сюда только на занятия. По воспоминаниям современника, «все же учебное стадо, и овцы, и пастыри, являлось в гимназию два раза в день, утром и вечером, на время уроков, а потом шумно рассеивалось по маленькому, но живописному городку, залитому садами, разбросанному по небольшим горам, прихотливо изрезанным рвами на красивом берегу Десны»[139]. Несмотря на романтизм этих воспоминаний, сложно представить как в этих условиях, без пансиона, вдали от дома (училище было в ≈ 200 км от хутора Напрасновка) жил 11-летний Заблоцкий. Что касается учебной части, то ситуация в Новгород-Северской гимназии была немного лучше, чем в других заведениях. В официальном отчёте Е.В. Карнеева, попечителя Харьковского учебного округа, говорилось, что учебная сторона была почти образцовой: «Из всех заведений в Харьковском округе новгород-северская гимназия по учебной части заступает на первое место»[140]. Даже несмотря на то, что это официальный отчет, всегда имеющие особенности составления, это свидетельство подтверждается и мемуарами К.Д. Ушинского, известного в будущем педагога, обучавшегося в Новгород-Северской гимназии в 1830-е гг., через десятилетие после Андрея Заблоцкого. Имена Заблоцкого и Ушинского будут упомянуты первыми среди других видных государственных и общественных деятелей – П.А. Антоновича, М.А. Максимовича – воспитанников Новгород-Северской гимназии в историческом очерке, посвященном учебному заведению[141].

К.Д. Ушинский даже в старости очень тепло вспоминал о своем обучении: «Воспитание, которое мы получили в 30-х гг. в бедной уездной гимназии маленького городка Малороссии Новгород-Северска, было в учебном отношении не только не ниже, но даже выше того, которое в то время получалось во многих других гимназиях. Несмотря на то, что новгород-северская гимназия было одною из лучших в то время, если теперь припомнить все, что могла дать она прилежнейшим из своих учеников, то нельзя не сознаться, что все это было весьма не обширно. Но вообще учение далеко не достигало той полноты подготовительных сведений, которой можно и должно требовать от гимназии»[142].

Особое впечатление произвёл на будущего педагога не учебный процесс, а окружавшие гимназию природные ландшафты, имевшие по его твердому убеждению, «такое огромное воспитательное влияние на развитие молодой души, с которым трудно соперничать влиянию педагога»[143]. Впечатлили ли местные окрестности юного Заблоцкого – неизвестно. Но возможно, и они тронули душу подростка, поскольку иногда в своих поздних дневниках он обращался к кратким описаниям природы, правда чаще всего смотря на них исключительно с ученой точки зрения.

В гимназии Заблоцкий проучился до 1824 года и прослушал весь учебный курс, включавший четыре языка: латинский, греческий, немецкий и французский, всеобщую и российскую историю, всеобщую и российскую статистику, механику, артиллерию и др. Во время учёбы Андрей Парфёнович поведение имел примерное, в его аттестате отмечено, что по окончании гимназии за «весьма хорошее поведение и успехи в науках имя его было провозглашаемо пред публикой и награждаем был тремя похвальными листами и книгой»[144]. В аттестате отмечено, что успехи Заблоцкого по французскому языку были «весьма хорошими», по немецкому – «очень хорошим»[145]. Несмотря на то, что уровень преподавания языков в провинциальной гимназии наверняка был не очень высоким это важное свидетельство в пользу того, что А.П. Заблоцкий всё же владел иностранными языками.

Дальнейшее поступление Заблоцкого в университет стало последним шагом на пути к реализации образовательной программы, задуманной Заблоцким-старшим. При этом поступление Заблоцкого в университет из гимназии было рядовым явлением, поскольку «провинциальные гимназии давали основную массу студенчества Московскому университету»[146]. Но дальнейшая судьба юноши была полностью в его руках. Поступление в высшее учебное заведение целиком зависело от самого Заблоцкого и его способностей. Не имея достаточных средств, он, по собственному признанию, добирался до Москвы самым традиционным путём – «присаживаясь на чумацкие возы, везшие соль или мороженую рыбу в Белокаменную»[147]. В воспоминаниях его внука эта версия трансформировалась в романтическую семейную легенду, что дед добирался до Первопрестольной пешим ходом[148]. Конечно, и тогда, и сейчас эта легенда вызывает ассоциации с судьбой только одного человека – известного русского учёного М.В. Ломоносова. Ничего более, кроме этой легенды, пригождавшейся, вероятно, для красного словца, Заблоцкого и Ломоносова не связывало. Впрочем, ни у того, ни другого, несмотря на разницу в годах, никаких других альтернатив добраться до Москвы, кроме как пешим ходом, не было.

О времени учёбы Андрея Парфёновича в университете известно ещё меньше, чем о его детских годах. Свидетельств этого важного для становления личности Заблоцкого периода сохранилось мало, и о влиянии Московского университета с его особой атмосферой можно только догадываться.

Ф.А. Петров писал: «…увлечение физико-математическими науками коснулось и государственных деятелей, которым, казалось уставом 1804 г. было предназначено учиться на нравственно-политическом отделении. Примером может служить судьба выдающегося государственного деятеля А.П. Заблоцкого-Десятовского»[149]. То ли всё ещё следуя желаниям отца, то ли опираясь только на свои знания, в сентябре 1824 г. он подал прошение о зачислении на «етико-политическое» отделение Московского университета в качестве своекоштного студента[150].

Успешно выдержав вступительное испытание, выполнив все бюрократические процедуры, связанные с написанием различных бумаг, например, о непринадлежности к тайным обществам и масонским ложам, Заблоцкий в сентябре 1824 года был успешно зачислен в число студентов Московского университета[151]. Но обучение на нравственно-политическом отделении было коротким, всего лишь 4 месяца. Уже в январе 1825 г. он подал прошение о переводе его на казённый кошт и на другое отделение – физико-математическое. Причин перевода несколько. Первая, как писал сам Заблоцкий, была из-за «невозможности содержать себя на своём коште»[152]. Имея малые средства для существования, он, как и многие другие студенты, давал частные уроки[153].

Вторая – исключительно собственное желание Андрея Парфёновича, почувствовавшего «в себе возможность продолжить учение по физико-математическому отделению»[154]. Видимо первоначальное поступление на этико-политическое отделение всё же диктовалось не личными интересами, а было кем-то навязано. Столь быстрая перемена факультетов была обычным явлением. А.Д. Галахов, сокурсник Заблоцкого, также сменивший этико-политическое отделение на физико-математический факультет, вспоминал о первых годах учёбы: «Первый год в университете доставлял возможность некоторым восполнить недостаток знаний в том или другом предмете. Кроме того, весьма немногие, заявившие желание поступить на такой-то факультет, руководствовались при своем заявлении разумным выбором или внутренней наклонностью к известной отрасли наук: большей частью заявления были необдуманные, подсказанные родителями или внушенные советами товарищей»[155]. Разобравшись в собственных интересах, Заблоцкий выбрал математические науки. Как отмечал Галахов: «На математику шли только те, которые действительно хотели учиться, по любви к науке»[156]. Этот выбор оказал огромное влияние на всю дальнейшую жизнь Андрея Парфёновича, который с университетской скамьи связал свою жизнь с математическими науками, к которым имел и значительные умственные способности[157]. Любовь к точным наукам переросла в увлечение статистикой и экономикой, которыми Заблоцкий начал активно заниматься еще в Министерстве внутренних дел и продолжал всю жизнь. Также, вероятно, что ещё одной причиной перевода стал недобор студентов на физико-математическом отделении, где открылась вакансия, что, впрочем, не противоречит всем вышеперечисленным причинам. В марте 1825 г. прошение Заблоцкого было удовлетворено, и он зачислен на казенный кошт[158].

В университете Андрей Парфёнович познакомился с А.А. Краевским, А.Д. Галаховым, Н.А. Аничковым, Н.И. Любимовым, дружбу с которыми сохранял до конца жизни. В будущем эти лица станут известными государственными и общественными деятелями: А.А. Краевский – редактором «Отечественных записок», А.Д. Галахов – литератором, профессором русской словесности в Петербургском историко-филологическом институте, Н.А Аничков и Н.И. Любимов – чиновниками Азиатского департамента Министерства иностранных дел. Любимов в 1852 г. возглавит этот департамент, а Аничков в 1856 г. будет назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром при дворе персидского шаха. Галахов, Краевский и Заблоцкий позже будут вместе редактировать и издавать «Отечественные записки». Столь разных людей уже в то время объединяли общие интересы, увлечения.

Годы студенчества пришлись на тяжёлое для университета время. После восстания декабристов обстановка в учебном заведении резко изменилась, усилилось давление[159]. Как вспоминал Н.Н. Мурзакевич, казеннокоштных студентов первыми заставили носить мундирную форму, к которой прикрепили «суконные погончики вроде почтальонных», дабы отличать от своекоштных[160]. Несмотря на изменение обстановки, Заблоцкий продолжал учиться, и, как отмечено в его документах, «поведение всегда имел примерное»[161]. В июне 1827 г. он сдал экзамены, получив по каждому предмету «4» балла, за исключением военных наук, курс которых не прослушал[162]. За представленное рассуждение на тему «О сопротивлениях, претерпеваемых машинами при начале их движения» был удостоен золотой медали и степени кандидата физико-математических наук[163].

К.С. Веселовский писал, что «Заблоцкий был в университете плохим студентом» и только благодаря покровительству профессора математики Щепкина получил звание кандидата. Профессор Щепкин «по известной за малороссами наклонности – помогать своим землякам» – принял участие и в судьбе Заблоцкого[164]. Свидетельства Веселовского о Заблоцком полны скептицизма и критического отношения ко всем его действиям. Например, он утверждал, что «математика не входила в круг познаний» Андрея Парфёновича. Опровержением чему служит вся служебная и публицистическая деятельность последнего¹⁵⁷. Но, что касается предположения о помощи профессора Щепкина, то Веселовский очевидно прав. Вероятно, профессор П.С. Щепкин действительно помог Заблоцкому в студенческие годы, поскольку именно его, наряду с именами Н.А. Милютина, В.Ф. Одоевского, П.Д. Киселёва, К.В. Чевкина Андрей Парфёнович упомянул, когда вспоминал о лицах, оказавших на него влияние и «сближение с которыми развивало во мне и поддерживало нравственные начала и благодарность к которым я сохраню до последнего моего вздоха»[165]. К тому же, в годы студенчества, в семье профессора Щепкина проводил часы отдыха и Павел Заблоцкий[166]. Связи Заблоцких с этой семьей были очень крепкими, а впоследствии стали и родственными. Дочь Павла Заблоцкого – Наталья вышла замуж за сына профессора Щепкина – Сергея Павловича[167].

Курс предметов, преподававшихся в Университете, включал лекции по сельскому хозяйству. Наверняка предмет был не безынтересен Заблоцкому как человеку, с детства связанному с сельским бытом. Но в те годы он больше всего уделял внимания другой области – технологии – науке о промышленности. Заблоцкий с большим прилежанием изучал этот предмет, «дабы впоследствии достойно занять место подавателя сей науки»[168]. В те годы Андрей Парфёнович хотел стать учёным, а не чиновником. Возможно, этим фактом также объяснялся переход с нравственно-политического на физико-математическое отделение. Дальнейший выбор чиновничьей карьеры скорее не был сознательным решением, для этого можно и лучше было бы остаться на нравственно-политическом отделении, а подчинением текущим обстоятельствам. Желание преподавать у Андрея Парфёновича не исчезло и в какой-то степени отразилось в его публицистике, где он просвещал других о науке сельского хозяйства. Ещё одним косвенным свидетельством желания учёной карьеры служит не состоявшаяся, к сожалению, поездка Заблоцкого в Дерпт.

В 1827 г. в числе лучших воспитанников университета Заблоцкий должен был отправиться в профессорский институт, созданный при Дерптском университете в целях подготовки профессорских кадров для Московского, Петербургского, Казанского и Харьковского университетов. Подробности поездки изложены в труде Л.И. Насонкиной, где она упомянула Заблоцкого как одного из кандидатов[169]. Совет университета составил список из 39 имен лучших воспитанников, из которых необходимо было выбрать тех, кто соответствовал выдвинутым условиям. Среди избранных, кроме Заблоцкого, были известные в будущем государственные и общественные деятели М. Погодин, Н. Рожалин, М. Максимович, А. Галахов, П. Редкин. К кандидатам предъявлялись следующие требования: «отличные успехи и прилежание, склонность к данной науке, хорошее здоровье». Особое внимание при подборе кандидатов обращалось на их политическое лицо. Главным условием ставилось – «подобрать исключительно русских по национальности»[170]. Также необходимо было знание языков – французского, немецкого и латыни. На этот факт стоит обратить внимание, поскольку некоторые недоброжелатели Заблоцкого упоминали, что «иностранные языки ему были совершенно незнакомы, только впоследствии он кое-как навострился читать французские газеты»[171]. В.П. Семёнов вспоминал, что дед не владел английским языком, хотя и слыл англофилом[172]. К концу жизни Заблоцкий скорее всего не только научился читать, но и понимать разговорный язык. Свидетельством этому находим в его письме К.Д. Кавелину, где Заблоцкий пересказывал содержание речи известного французского экономиста Мишеля Шевалье, прослушанной им во время пребывания в Париже[173].

Незнание языков для чиновника его времени было, скорее, исключением из правил, чем нормой и свидетельствовало, конечно, не в пользу Заблоцкого. И.А. Христофоров, заметив, что Заблоцкий при незнании языков часто ссылался в своих работах на западноевропейские реалии, считал этот факт весьма показательным. Но, как показывают последние данные, все утверждения о незнании Заблоцким языков неверны.

Поскольку поездка была добровольной, избранные кандидаты имели право отказаться от предложения, что было сделано большинством лиц, в том числе и Заблоцким. Как показал А.Е. Иванов, препятствий для поездки в Дерпт было несколько: «внутреннее сопротивление» университетов, не желавших расставаться с лучшими своими питомцами, нежелание студентов из-за неуверенности в преимуществах научной деятельности, и «мнение родителей, с которым дети безоговорочно считались»[174].

В фонде Московского университета отложились дела, связанные с подготовкой поездки, где сохранились любопытные заметки, касающиеся участия в ней Заблоцкого. В списке утвержденных студентов, кандидатов и магистров напротив фамилии Заблоцкого собственной рукой Андрея Парфёновича выведено «не желаю»[175]. Эта запись была сделана поверх другой, написанной ранее им же самим, но затем зачёркнутой. Начало фразы прекрасно читается: «Желаю отправиться в чужие края для усовершенствования в технологии, но не сильного…»[176]. Окончание жирно замазано чернилами и не подлежит прочтению. Так и остается неизвестным, по какой причине Заблоцкий отказался. Выдвижение Заблоцкого в качестве одного из кандидатов – свидетельство того, что он действительно был, вопреки замечаниям Веселовского, одним из лучших студентов.

По окончании учёбы Заблоцкий был оставлен в университете и попеременно занимал должности письмоводителя Совета и переводчика правления. В июле 1830 г. он был уволен с этих должностей и назначен секретарём Училищного комитета, начав службу по ведомству Министерства народного просвещения[177]. По университетскому уставу 1804 г. секретарём Комитета должен был быть адъюнкт или магистр, которыми Заблоцкий на момент своего назначения не являлся[178]. Но, возможно, именно его личные качества позволили ему занять эту должность. Обязанности секретаря не были прописаны в Уставе, но он, вероятно, занимался делопроизводством и составлял ежегодное предоставляемое Совету «подробное изображение испытаний, состояния, в каком учение находится, приращения способов народного просвещения и недостатков, составляющих оное»[179]. Состоя на такой должности, Заблоцкий получал первые навыки канцелярской работы, а именно умение составлять доклады, отчёты, что пригодится ему в дальнейшей службе. За исправление должности секретаря молодой титулярный советник А. Заблоцкий удостоился объявления ему благоволения министра народного просвещения[180]. Обратим внимание, что занятие Заблоцким должности переводчика – свидетельство в пользу знания им иностранных языков.

В 1830 г. происходит значительное событие, повлиявшее на судьбу Заблоцкого. В 1830 г. от холеры скоропостижно умирает профессор Ф.А. Денисов, под руководством которого Заблоцкий занимался изучением технологии[181]. Неожиданная кончина преподавателя заставляет Андрея Парфёновича серьезно задуматься о своём будущем и написать в декабре 1830 г. в Совет университета ходатайство, где он просит обратить внимание на его труды и дать дальнейшее направление занятиям[182]. Ещё одной причиной подачи документа стало нежелание Заблоцкого заниматься заданным после успешного экзамена на степень магистра рассуждением «О кривых линиях второго порядка»[183]. Он просил о замене темы сочинения, которое носило характер больше математический, чем технологический: «Не благоугодно ли будет дозволить мне представить, вместо заданного теперь, сочинение технологическое, которое и было бы окончанием испытания на степень магистра»[184]. В качестве одного из аргументов Заблоцкий упомянул, что имеются «оригинальные и переводные статьи» по изучаемому предмету[185]. Что это за статьи – неизвестно. Продолжая свои рассуждения, он писал, что одних теоретических и практических сведений для полноценного изучения предмета недостаточно, а «потому, желая объять науку вполне и усовершенствоваться в обеих сих частях», просил у Совета содействия в изучении технологии на практических примерах мануфактурной промышленности Москвы[186]. Этот документ важен для понимания развития и становления взглядов Заблоцкого и принципов его работы. Из него видно, что Заблоцкий ещё в молодости был склонен всестороннее рассматривать изучаемую проблему, а в дальнейшем этот подход станет одним из основных принципов работы Заблоцкого.

Он просит Совет оказать ему «начальственное покровительство и содействие в знакомстве с мануфактурными заведениями столицы» и «поручить занятием постоянным составление статей о новых открытиях в промышленности и печатанием оных в каком-либо из университетских периодических изданий»[187]. Как отчёт о занятиях и успехах Заблоцкий хотел представить «а) описание здешних мануфактурных заведений в техническом и экономическом отношениях; б) замечания и сравнения способов их со способами предлагаемыми новейшими учеными и фабрикантами»[188]. В этих просьбах также отчётливо начинают прослеживаться некоторые из будущих основных принципов его служебной и публицистической деятельности: практическое ознакомление с изучаемым предметом; исследование и описание новых открытий; сравнение существующих способов ведения хозяйства с новейшими и составление на основе изученного собственных комментариев; всестороннее описание проблем. Эти принципы были в первую очередь связаны с его собственными интересами, со всем тем, к чему он питал исключительное внимание, а именно новые открытия учёных и предметы технологии – виды промышленности и хозяйства.

Рассмотрев прошение Совет поручил препроводить документ в физико-математическое отделение, которое должно было составить своё мнение «о знании кандидата Заблоцкого» и представить его на рассмотрение Совета[189]. Во всех просьбах Андрею Парфёновичу было отказано, так как сейчас неизвестно ни одной его ранней работы о мануфактурной промышленности Москвы, а степень магистра была получена за рассуждение «О кривых линиях второго порядка». Несмотря ни на что, в 1832 г. диссертация на степень магистра физико-математических наук была защищена. Более к подобным темам «о кривых линиях» Заблоцкий никогда не возвращался.

Вероятно, не видя перспектив в занятиях любимой темой в Москве или следуя собственным честолюбивым стремлениям, еще до защиты диссертации, в январе 1832 года Заблоцкий подает прошение о принятии его на службу в Хозяйственный департамент Министерства внутренних дел[190].

В целом Андрей Парфёнович получил хорошее образование. Несмотря на это, некоторые говорили о недостаточном образовании Заблоцкого, в частности, К.С. Веселовский отмечал, «что его здравый ум, служил заменой учёности»[191]. Конечно, Заблоцкий не получил такого широкого и разностороннего образования, как Веселовский, окончивший Царскосельский лицей, но и его образование было достаточно полным. К тому же «учиться» он не прекращал всю свою жизнь, чему свидетельствует его живой интерес ко всему новому в сельском хозяйстве, экономике и других областях. Но в понимании Веселовского, Заблоцкий настоящим учёным – профессионалом, в отличие от него, конечно, не был. Но именно во времена студенчества начинает формироваться личность Заблоцкого, прорисовываются цельный характер, целеустремленность, любознательность и постоянство взглядов. Заблоцкий назовет университет местом своего воспитания[192].

Точно такой же путь – училище – гимназия – университет пройдут и двое младших братьев – Павел и Михаил. Но в их судьбе значительную роль сыграет уже не только отец, но старший брат Андрей, который и «вывел в люди» своих братьев[193]. А после смерти отца в 1838 г. на плечи Заблоцкого лягут все заботы о семье.

Непросто по совету, а по протекции старшего брата Павел Заблоцкий поступит в Московский университет сначала на физико-математическое отделение, а позже переведясь на медицинский факультет[194]. Отчасти, это повторение судьбы Андрея Парфёновича. Вероятно, П.П. Заблоцкий первоначально поступал на тот факультет, где у А.П. Заблоцкого могли остаться связи и знакомства со времен его студенчества. На протяжении учебы (по некоторым данным Павел Заблоцкий воспитывался еще и в московском пансионе, вероятно, не без финансовой помощи и знакомств брата) Андрей Парфёнович оказывал ему всяческую поддержку[195]. Когда Павел Заблоцкий готовился защищать докторскую диссертацию, Андрей Парфёнович просил своего товарища А.А. Краевского походатайствовать за брата перед М.П. Погодиным, с которым в ту пору был сам лично не знаком[196]. Несомненно, что оба младших брата в старшем находили опору и постоянную поддержку. Недаром Павел Заблоцкий по возвращении из-за границы местом своего жительства выбирает Петербург, где в то время служит Андрей Парфёнович. Позже двое старших братьев перевезут в столицу и младшего, Михаила, закончившего уже, в отличие от них, Санкт-Петербургский университет. Получив должности и заняв прочное положение, братья смогли помочь и Михаилу с дальнейшим устройством[197]. Свою государственную службу Михаил Заблоцкий начал в Азиатском департаменте министерства внутренних дел, где в то время служили близкие друзья его старшего брата – Н.А. Аничков и Н.И. Любимов.

Всех братьев связывали теплые дружеские отношения, сохранявшиеся на протяжении всей жизни. Никто из них не оставил мужского потомства и род Заблоцких-Десятовских по мужской линии прекратился со смертью последнего из братьев – Павла Парфёновича в июле 1882 г.

Не забывал Заблоцкий и о своих сестрах – Елене и Марии, о которых, к сожалению, известно очень мало. Андрей Парфёнович содержал овдовевших сестер, живших в крайней бедности. Единственное сохранившееся письмо Павла Парфёновича старшему брату как раз посвящено болезни сестры, жившей на Украине, о состоянии здоровья которой они оба весьма беспокоились. Возможно, речь шла о Марии Парфёновне, жившей на хуторе покойного мужа в Новгород-Северской губернии. На себя Андрей Парфёнович взял устройство своих племянников, детей Марии – Натальи и Иосифа Коссович. Наталью он взял в семью как компаньонку к своей младшей дочери Ольге, а Иосифа определил в «гимназию Мая и позже в Морской корпус»[198]. В расходных книгах почти ежемесячно на протяжении нескольких лет встречаются записи о посылке денежных сумм в 25–30 рублей сестрам в Малороссию[199].Точно также посылались деньги и сестрам жены.

Но не только вполне понятное расположение к собственной семье было характерно для Заблоцкого. Ему не чужды были понятия общехристианского милосердия, помощи страждущим и неимущим. При этом нам ничего неизвестно о его личных взглядах на благотворительность, его религиозных взглядах, о его внутренних личных переживаниях. В одном из писем к близкому другу Заблоцкий признается, что в самые тяжелые минуты жизни даже в окружении близких он вынужден носить маску, скрывая свои подлинные чувства, снимая ее только в минуты одиночества.

Таков был характер Заблоцкого, как и многих других представителей «просвещенной бюрократии», к числу которых Андрей Парфёнович, несомненно, принадлежал. Как и многие другие люди его поколения все переживалось и обдумывалось глубоко в его душе, почти не оставляя следов на внешней стороне жизни. Но всё это нашло отражение в основанном в 1869 г. А.П. Заблоцким и его друзьями, родственниками и многими уважаемыми людьми Обществе вспоможения бедным в приходе Андреевского собора на Васильевском острове, бессменным председателем которого он был вплоть до своей кончины. В домашних расходных книгах постоянно встречаются записи о расходах «священнику и дьячку», «на церкву», как православную, так и англиканскую, чьей прихожанкой являлась супруга Андрея Парфёновича – Фанни Андреевна. Небольшой штрих к портрету обоих супругов и их религиозных взглядов добавляет факт, что Фанни Андреевна не приняла православие, оставшись англиканкой, а дети воспитывались в православной вере. Впрочем, этот факт, как и сам факт брака православного подданного с иноверкой не нарушал никаких канонических норм и был в правовых рамках того времени[200].

Своих детей супруги Заблоцкие также приучали с раннего детства к благотворительности, в расходных книгах есть записи «детям, в церкву». Ежегодно все члены семьи жертвовали определенные суммы на нужды Андреевского общества, причем сумма была строго фиксированной и на протяжении многих лет до смерти главы семейства. И эта традиция благотворительности была продолжена обеими дочерями в их семьях. И Семеновы-Тян-Шанские, и чета Саблер[201]также помогали Андреевскому обществу, которое после смерти Заблоцкого возглавил Петр Петрович Семенов. Петр Петрович совместно со своим свояком В.К. Саблером, желая помочь одному из самых беднейших петербургских церковных приходов, граничивших с приходом Андреевского собора, в 1879 г. совместно основали Гаванское благотворительное общество, председателем которого последовательно были сначала П.П. Семёнов, а после В.К. Саблер. Эти общества были делом семейным и дружеским, к работе в обществе также привлекались многочисленные знакомые, родственники и друзья большой семьи Семеновых-Тян-Шанских[202].

В доме старших Заблоцких, по воспоминаниям Вениамина Семёнова-Тян-Шанского, постоянно жили разные люди, которым помогали дед и бабушка[203]. Постоянной статьей расходов были траты «на подарки людям» самых разных специальностей от курьеров до личных слуг, которые подолгу служили в семье Заблоцких. Особенно трогательны заботы Заблоцких о няне своих дочерей – Анне Федоровне Федоровой[204], оставшейся в семье и после того, как её подопечные выросли. Андрей Парфёнович назначил ей пособие, предоставил отдельную комнату в левом флигеле собственного дома, где она жила на покое, надзирая за всеми новыми нянями и мамками, регулярно появлявшимися в доме, присматривавшими за многочисленными внуками Заблоцких. А Фанни Андреевна дважды в год, на именины и день рождения дочерей, старательно записывала в расходную книгу: «Няне на рождение Лизы, няне на рождение Олиньки – 5 рублей». Старшая воспитанница её – Елизавета Андреева – в память своей няни в 1889 году внесла в Андреевское общество 100 рублей.

Андрей Парфёнович помогал и замужним дочерям, выплачивая им ежегодное пособие[205]. Оба зятя – Петр Семенов и Владимир Саблер стали помощниками в делах своего тестя. Они совместно решали проблемы по управлению самарскими землями Заблоцких[206].