В начале 1881 года состояние здоровья А.П. Заблоцкого значительно ухудшилось. В последних письмах к друзьям, особенно к близкому ему в то время Дмитрию Милютину, чувствуется какая-то тоска и печаль человека, утомленного жизнью. Он жаловался на плохое здоровье: «Здоровье мое было не совсем исправно; два крайние полюса: голова и ноги вели себя не совсем удовлетворительно», но тут же добавлял «Роптать не считаю себя в праве, вступивши в 8-ой десяток»[864]. Заблоцкий подолгу не выходит из дома, занимаясь завершением работ над биографией графа П.Д. Киселёва. И как будто предчувствуя свой скорый конец напишет другу пророческое: «Пора и честь знать»[865].

Печальные события 1 марта 1881 г. привели его в совершеннейшее уныние. Он писал Дмитрию Милютину: «Меж тем душа под тяжким гнетом, от которого еще не могу освободиться. Вдумываясь в историю и ничего ни утешительного ни даже успокоительного не нахожу. Где же успехи цивилизации? Уже не конец ли это ей? Темно и темно!»[866]. Последующие после убийства Александра Второго события доставили Заблоцкому беспокойство, так как они нарушили размеренное течение его жизни. Но в силу возраста он смотрел на них немного снисходительно, с точки зрения опытного и долгоживущего человека: «Перевалившись 8-ой десяток, я стараюсь – и большей частью успеваю – смотреть на все совершающееся с исторической точки зрения: меня интересуют не столько самые события – сколько причина их зарождения и развития»[867].Больше всего на восьмом десятке лет он хотел спокойствия, поэтому немного даже завидует Дмитрию Милютину, поселившемуся после отставки в своем имении Симеиз – «Радуюсь душевно, что Вы так хорошо устроили Ваш Тускуланум, нашли в нем спокойствие, независимость и великолепную природу. Дай Бог наслаждаться Вам долго, долго этими дарами судьбы и «игнорировать» мнимое. Здесь в центре бурь и треволнений последнее до нас не достижимо[868]. Единственный источник отдохновения для него – продолжение работы над «Графом Киселёвым».

Книга состоит из 4-х томов. Первый том не имеет внутреннего деления, в нём последовательно рассмотрены отроческие годы Киселёва, вступление на службу, деятельность на посту начальника штаба 2-ой армии, участие в русско-турецкой войне 1828–1839 гг. и управление Придунайскими княжествами Молдавией и Валахией. Второй – структурно разделён на две части, где в первой рассматривается управление министерством государственных имуществ, во второй – действия правительства (П.Д. Киселёва в том числе), касающиеся крестьянского вопроса в царствование Николая I и Александра II. Третий – также поделён на две части, освещающие дипломатическую службу и последние годы жизни П.Д. Киселёва. Последний том – приложения, включающие официальные бумаги и документы личного происхождения. К официальным источникам относятся рескрипты, отчёты (например, отчет П.Д. Киселёва об управлении Молдавии и Валахии), указы, записки. В этом разделе впервые напечатана записка Заблоцкого «О крепостном состоянии». К документам личного происхождения относятся переписка П.Д. Киселёва, его дневники. Первоначально в последний том входили только «личные записки» графа Павла Дмитриевича, это не устраивало Заблоцкого, и он просил Дмитрия Милютина посмотреть на состав подборки и высказать свои замечания[869]. Позже, видимо, они вдвоём или Заблоцкий самостоятельно значительно расширил состав источников. Приложения не только были призваны придать «солидности» монографии, но для автора наиболее важно другое. Документы, соответствующие главам книги, подкрепляли рассказ автора о своем герое. Андрей Парфёнович традиционно для всех своих работ, не довольствовался простым изложением фактов, а пытался подтвердить свою точку зрения наглядными данными. Большая часть этих приложений – источники, легшие в основу работы.

Труд построен по-обычному для Заблоцкого принципу – введение – основной текст – отсутствие заключения. Исключение составляет глава «Порицания управления гр. Киселёва», где есть небольшой обособленный вывод.

Авторское предисловие – введение в изучаемую проблему, с изложением целей, описанием источников и причин, побудивших к написанию труда. О цели работы Заблоцкий писал: «цель моя представить замечательного исторического человека, таким каким он был на самом деле»[870]. В письме к князю П.А. Вяземскому он представлял её в более широком свете: «Моя цель – представить, в главных по крайней мере чертах, жизнь графа не только как государственного деятеля, но и как человека вообще»[871]. Для Заблоцкого П.Д. Киселёв и его деятельность уже были событием прошлого и потому он осмелился писать об этом, так же как и упоминать о других известных лицах той эпохи, в том числе потому, что многие из них уже умерли: «Время сделало своё – устранило поводы к умолчаниям, к которым обязывает биографа осторожность не задевать самолюбия, не сошедшие еще в могилу»[872].

В предисловии Андрей Парфёнович сделал краткое описание источников, используемых в работе, осветив только, относящиеся к архиву Киселёва. Главными, наиболее ценными Заблоцкий считал записки графа, так как в них «автор представляется таким, каким был в действительности»[873]. Под «записками» Киселёва Андрей Парфёнович подразумевал дневники П.Д. Киселёва. Несмотря на важность этих источников, Заблоцкий активно использовал их только в третьем томе, где освещалась дипломатическая служба. О важности этих документов К.А. Бух писал Андрею Парфёновичу: «Эти извлечения я прочитал с вниманием; материал этот такой богатый и представляет такой живой интерес, что его нельзя выкинуть из биографии без ущерба как для характеристики графа, так и многих деятелей эпохи и преимущественно русских»[874].

Также источниками работы послужили документы министерств – военного и государственных имуществ, – бумаги вел. кн. Константина Николаевича, воспоминания генерала В.И. Левенштерна, Н.В. Басаргина (адъютанта П.Д. Киселёва во 2-ой армии), дневники М.А. Корфа. Кроме того, Заблоцкий-Десятовский, безусловно, опирался на собственный служебный и жизненный опыт.

Часть использованных материалов написана на французском языке, поэтому вновь правомерен вопрос о владении Заблоцким иностранными языками: до конца не ясно, как он смог выбрать необходимые для работы источники, переводил ли он их сам или был вынужден прибегнуть к чьей-либо помощи. Но совершенно точно, что Заблоцкий предоставлял своим помощникам – по крайней мере, К.А. Буху – готовые переводы, причем не целиком оригиналы, а только извлечения из них[875]. Качество этих переводов было весьма низким, и Бух постоянно указывал Заблоцкому на эту проблему: «Но перевод крайне небрежный, местами и весьма часто совсем не потребный; чтобы добраться до смысла подлинника приходится прибегать к догадкам»[876]. Возможно, что прежде, чем прислать помощникам подобные выдержки, Андрей Парфёнович сам или с чьей-то помощью редактировал и удалял из них всё, что не соответствовало его пониманию образа Киселёва. Такой принцип работы Заблоцкого с киселёвскими дневниками отмечала Ю.И. Герасимова: «Он давал их в вольном переводе, нередко искажая смысл и часто, не оговаривая, пропускал отдельные записи в приводимых отрывках[877].

В предисловии Заблоцкий утверждал, что биография была задумана им, но в этом стоит усомниться. В его расписке Д.А. Милютину о готовности книги, утверждается, что заказ на составление книги и деньги для исполнения, переданы ему по завещанию Киселёва[878]. Инициатором создания труда стал сам Павел Дмитриевич, выразивший своё желание в духовной. (Также по завещанию Андрей Парфёнович был одним из душеприказчиков графа, что лишний раз свидетельствует о их дружеских взаимоотношениях). Д.А. Милютину поручалось найти «искусного редактора» для составления «полного служебного формуляра»[879]. Выбор Заблоцкого на эту работу был безальтернативным: он являлся ближайшим сотрудником и сподвижником графа Киселёва, тесно общался с ним на протяжении многих лет.

Конечно, Заблоцкий мог задумать и свою биографию графа, однако вряд ли имел возможность подготовить ее из-за отсутствия денежных средств и материалов. Заблоцкий всегда жаловался на недостаток денежных средств, а издание книги действительно потребовало больших финансовых затрат. Нехватка денег для завершения работ заставила его обратиться за помощью к вел. кн. Константину Николаевичу, ходатайствуя о напечатании труда на казённый счёт[880]. Прошение было исполнено лишь частично, в 1881 г. Заблоцкому единовременно выдали 5000 руб. на издание[881].

Материал в книге изложен строго в хронологическом порядке, последовательно освещая все годы жизни графа. Андрей Парфёнович иногда отходил от хронологического изложения, дабы не разорвать общую нить повествования. Часть о крестьянском вопросе и участии Киселёва в его обсуждении, помещённая после описания обстоятельств отставки с поста министра в 1856 году, несколько нарушает общий порядок, но внутри неё хронология соблюдается неукоснительно. Большинство глав не имеет названий, вместо них указаны годы, в которые происходили описываемые события.

Труд имеет ряд особенностей. Две главы «Порицания управления графа Киселёва» и «Характер гр. Киселёва» по характеру разительно отличаются от всех остальных. Глава «Характер гр. Киселёва» частично написана от первого лица, в ней встречается совершенно нехарактерное для всей работы местоимение «я»[882]. Эти две части для Заблоцкого наиболее личные: в них он подробно разбирает все нарекания, поступавшие в адрес Киселёва и МГИ. Главы, вырывающиеся из общего спокойного, «безэмоционального» характера повествования свидетельство того, что эта критика много лет спустя ударяла и по Заблоцкому и, опровергая нападки, он защищал не только деятельность графа Киселёва, но и свою собственную, а также своих коллег «либеральных бюрократов», поскольку многие из них воспитаны в «киселёвской школе». Таким образом, этот труд является не только апологией Киселёва, но и деятельности либеральной бюрократии.

Другая особенность труда – его «безоценочность» и «безэмоциональность». Заблоцкий почти не высказывает собственных суждений. Но до тех пор, пока он не начинает разбирать порицания, шедшие потоком в адрес министра и министерства. Отвечая на них спустя много лет, Заблоцкий раскрывается, говорит о достоинствах и недостатках политики Киселёва, но и тут не дает однозначных оценок ни ей, ни ее противникам. Он словно бы остается в тени описываемых событий. Однако внимательный анализ разнообразных упреков и порицаний свидетельствует о том, что критика больше отзывалась в душе Заблоцкого, прослужившего в Министерстве государственных имуществ более 20 лет.

Заблоцкий взялся за работу над книгой в начале 1870-х гг., практически сразу после смерти графа П.Д. Киселёва. В феврале 1874 г. Дмитрий Милютин записал в дневнике, что «Заблоцкий приступает к составлению биографии дяди»[883]. К осени 1876 г. были закончены второй и третий тома. Заблоцкий собирался приступить к общей редакции, но работа затянулась и была закончена лишь к 1881 году. Работа над книгой велась долго, доставляла Андрею Парфёновичу удовольствие, мысленно возвращая его ко временам молодости: «печатание Киселёва заняло все время у меня; я жил и происшедшим, жил воспоминаниями и образ Героя моей повести являлся мне светлее и светлее»[884].

Книга создавалась в сложное время, когда «колебания правительственного курса отодвинули в тень тот факт, что Положения 19 февраля 1861 г., нацеленные на активное и жесткое регулирование государством процессов в аграрной сфере, предполагали неослабный контроль правительства за развитием крестьянских хозяйств и крестьянского сословного самоуправления»[885]. В правительстве отсутствовала какая-либо стратегия подхода к этому ключевому вопросу[886]. В высших правительственных кругах постоянно шла борьба по внутриполитическим вопросам между реформаторами и представителями так называемой «аристократической оппозиции». Такое положение крестьянского вопроса – главной проблемы, которой он занимался на протяжении всей государственной службы, не могло оставить Заблоцкого равнодушным и особенности второго «крестьянского» тома работы наводят на мысль, что автор действительно создавал эту книгу, в том числе и в защиту деятельности либеральной бюрократии. Прочтя в «Вестнике Европы» статью своего приятеля К.Д. Кавелина Заблоцкий напишет ему: «Я считаю, что Вам следует вменить в великую заслугу то, что вы обращаете внимание на устройство крестьянского землевладения; вы совершенно правы считая это дело величайшей общественной и государственной важности. К несчастной вовсе русской истории был один только министр, сочувствующий народу, или точнее русскому мужику – это Киселёв. А затем все крестьянское дело попало в руки тех, которых вы во II вашем “письме из деревни”, называете полусознательными русскими душами. Впрочем – это материя столь же не истощима сколько и грустна. Оставьте ее и обратитесь к более веселым»[887].

С начала работы Заблоцкий имел помощников – полковника Главного Штаба Якова Александровича Гребенщикова и служащего Министерства финансов Константина Андреевича Буха.

Они оба упомянуты Заблоцким в предисловии как помогавшие в работе с архивом П.Д. Киселёва. Но по сохранившимся архивным документам видно, что степень их участия в труде иная, отнюдь не ограниченная помощью в разборе материалов.

Кандидатура Я.А. Гребенщикова предложена Д.А. Милютиным[888]. Гребенщиков – военный офицер, имевший доступ к архивам Главного штаба, использовавшихся в процессе работ. Вероятно, именно поэтому ему поручили разбор материалов до середины 1830-х гг. Практически весь этот период, составляющий I том работы, посвящён военной деятельности Киселёва и управлению Придунайскими княжествами. Заблоцкий утверждал, что Гребенщиков занимался главами до 1829 г., до назначения Киселёва управляющим Молдавией и Валахией. Но из сохранившейся переписки видно, что полковник написал и более поздние главы, посвящённые управлению княжествами[889].

В личном фонде Заблоцкого в РГИА, отложилось два дела – его письма к Гребенщикову и ответы последнего. Все документы относятся к периоду 1875–1878 гг. Одно из этих дел имеет любопытное название: «Письма Я.А. Гребенщикова, взявшего на себя написание первого тома (военных глав – зачёркнуто. – Э.З.) книги “Граф П.Д. Киселёв и его время” А.П. Заблоцкому». Неизвестный автор в одном лишь заглавии обозначил причастность Гребенщикова в биографии Киселёва. Несмотря на неполную сохранность, анализ писем помогает понять процесс создания книги, некоторые особенности труда и главное – насколько вложились в нее Заблоцкий и Гребенщиков.

Самое ранее письмо датировано летом 1875 г. и из него видно, что работа над книгой активно шла. Первый этап – разбор материалов – проводилась Заблоцким и Гребенщиковым совместно, в доме Андрея Парфёновича[890]. Большую часть необходимых источников Гребенщиков получил от Заблоцкого, при этом он мог обращаться к любым другим доступным архивам. Андрей Парфёнович составил подробный список, отосланных полковнику бумаг и в конце работы требовал возвращения всех документов строго по нему[891]. Коллективная работа продолжалась вплоть для 1878 г. Дальше шла окончательная редакция, в которой Яков Александрович, по-видимому, активного участия не принимал. В период редактуры Заблоцкий просил своего помощника только о содействии советами и объяснениями[892].

С точки зрения Гребенщикова исправления Заблоцкого носили формальный характер: «Вы можете быть недовольны работой, не соглашались с выводами и заключениями или недостатками труда с формальной стороны»[893]. Видимо, полковник действительно не видел окончательной редакции, поскольку редакторскую правку Заблоцкого нельзя назвать формальной. Но важно обратить внимание, что Андрей Парфёнович не соглашался с «выводами и заключениями». В опубликованной работе почти ни в одной главе нет ни вывода, ни общего заключения в целом. Это характерная черта всех работ Заблоцкого. Видимо, написанные Гребенщиковым выводы и заключения он просто убрал из текста.

В руководство Гребенщикову – отдельно для каждой главы – Заблоцким была написана программа[894]. Трудно понять до конца, что она собой представляла, поскольку ни одного подобного документа не сохранилось. Вероятно, она сводилась лишь к краткому описанию содержания глав. Поскольку эту программу непосредственно писал сам Заблоцкий, то создание всей структуры биографии следует, без сомнения, приписать ему.

При работе с трудами своих помощников Андрей Парфёнович руководствовался собственным пониманием целей и задач труда. Так, в марте 1877 г. Гребенщиков послал Заблоцкому очередное письмо и справку «о подробном расквартировании 2-ой армии и составе командиров, чтобы измерить весь ход развития революционных идей!», на что получил ответ: «Предмет конечно интересный и (важный, но едва ли на нем следует останавливаться в биографии Киселёва – зачеркнуто. – Э.З.). К изложению сего может составить предмет особого и даже быть может обширного труда; и занятие им может только отдалить окончание главного труда – изложение личной деятельности Киселёва[895]». Вероятно, здесь проявились беспокойство редактора о своем труде и нежелание обременять его излишними подробностями. Но такое объяснение было бы удовлетворительным, если бы речь шла не о самой спорной странице биографии П.Д. Киселёва[896]. Под управлением начальника Штаба 2-ой армии Павла Киселёва служили многие будущие декабристы, находившиеся с ним в близких дружеских и служебных отношениях. После событий на Сенатской площади в декабре 1825 г. на П.Д. Киселёва пало подозрение в близости к восставшим, но позже он был оправдан. Этот факт навсегда наложил тень на его биографию. В свете этих обстоятельств забота Заблоцкого об исключении столь спорного момента приобретает совершенно другой оттенок. Во-первых, Заблоцкий навязывал свою волю, свой образ Киселёва помощнику, не являясь при этом непосредственным автором. Во-вторых, проявлялась одна из целей Андрея Парфёновича – стараться не допустить ни единой тени на личность графа, поэтому одним из основных принципов его работы становится тотальный контроль над своими помощниками и их сочинениями. Уже при описании начального этапа деятельности Киселёва Заблоцкий принялся за создание мифологического образа – человека и государственного деятеля почти идеального, без теней на репутации. Очевидна и ещё одна цель – показать только деятельность самого Киселёва, а события вокруг представить как контекст. Этим установкам должны были следовать все помощники. Но поскольку в работе соблюдался строгий последовательный характер изложения, обойти тему взаимоотношений Киселёва с декабристами, полнейшим молчанием Заблоцкий не мог. В итоге, в опубликованной работе появилось крайне осторожное описание проблемы, где внимание преимущественно уделено взаимоотношениям П.Д. Киселёва с Павлом Пестелем. Столь деликатную тему Заблоцкий старался повернуть в пользу Киселёва и обратился к ней только для защиты Павла Дмитриевича от всех озвученных обвинений, когда обнаружилась «революционная роль» Пестеля[897]. В характеристике их отношений акцент сделан на то, что Пестель первым, из-за свойственной ему ловкости, сошёлся со своим начальником, несмотря на многочисленные предупреждения, посылаемые Павлу Дмитриевичу из Петербурга[898]. В качестве оправдания этой связи, автор писал: «это можно объяснить только тем, что даровитая натура Киселёва не только не отталкивала от себя, как-то делают натуры посредственные или бездарные, людей талантливых, но напротив, питала и высказывали к ним сочувствие»[899]. Таким образом, автор одновременно подчеркивал положительные дарования Киселёва, обеляя «тёмное прошлое», превращая самые сомнительные и весьма спорные моменты в пользу Павла Дмитриевича.

Поначалу Гребенщиков работал быстро и к 1877 г. полковник обещал сдать всю рукопись[900]. К назначенному сроку не успел, и Заблоцкий начал торопить помощника, требуя присылки черновых рукописей[901]. Причина постоянной спешки Заблоцкого проста: ему шёл 70-й год, и время, по его словам, «враг, который постоянно наступает из никогда не отступает[902]». Поэтому он постоянно занимался биографией Киселёва и вечно торопил помощников[903].

В фонде Заблоцкого сохранились итоговые рукописи первого тома, написанные Гребенщиковым. Поверх этих беловых экземпляров Заблоцкий вносил свою правку. Проведенный анализ и сопоставление таких исправленных текстов с опубликованной книгой показывают дословное совпадение рукописи Гребенщикова с трудом Заблоцкого за исключением некоторых особых моментов. В большинстве случаев Андрей Парфёнович вносил в текст стилистические правки. Но есть целый ряд фрагментов, полностью вычеркнутых из рукописи, часть из которых имеет непосредственное отношение к Киселёву. Заблоцким были исключены такие характеристики личности графа: «его постоянная сдержанность, легко переходящая в замкнутость… породила раздражительность, переходящую в нетерпимость. Всегда сдержанный Киселёв пользовался всеобщей доверенностью, на которую сам подавался весьма туго; в отзывах своих он был всегда строг, даже несколько резок[904]». Исключение подобных характеристик свидетельство того, что они не отвечали задачам Заблоцкого. Андрей Парфёнович всегда выступал, против подобных обвинений в раздражительности и импульсивности Киселёва, считая их бездоказательными. Поэтому эти фрагменты были исключены. Он не только изымал подобные характеристики, но подвергал коренной правке другие места, если они каким-то образом выставляли Киселёва в неприглядном свете. Например, в рукописи Гребенщикова говорится: «Водоворот придворной жизни всецело захватил Киселёва и унес его в вихрь светской жизни тогдашней Вены[905]». После правки Заблоцкого в опубликованной книге читаем: «Можно было бы предполагать, что тогдашняя жизнь в Вене, праздники, даваемые дворцом, увлекут всецело в свой водоворот молодого флигель-адъютанта. На деле выходило, что светские обязанности занимали Киселёва, насколько это было необходимо в его положении»[906]. Против обвинения в легкомысленности Заблоцкий активно протестовал утверждая, что такими качествами его начальник не обладал[907]. Характер внесённых изменений показывает, что он намеренно правил текст с целью обелить Киселёва. Подобные намерения приводили к противоположному результату, так как, стараясь быть не предвзятым, Заблоцкий поступал с точностью наоборот.

Поскольку сохранившиеся рукописи Гребенщикова практически идентичны изданному тексту, то можно говорить, что опубликованная книга и является окончательной редакцией Заблоцкого, поскольку в её итоговой доработке полковник непосредственного участия не принимал и, как следствие, не мог оспорить правку Андрея Парфёновича. Собственно, судя по их переписке, Гребенщиков и ранее не оспаривал мнение заказчика.

Последнее слово всегда оставалось за Заблоцким, который своими решениями окончательно формировал образ Киселёва, в соответствии с собственным представлениям. Поэтому можно утверждать, что в первом томе Заблоцкий выступил только редактором, задававшим начальную программу книги и принимавшим окончательное решение в вопросах, касавшихся формирования образа Киселёва.

Вторым помощником Заблоцкого стал служащий Министерства финансов Константин Андреевич Бух. С К.А. Бухом, в отличие от Гребенщикова, Заблоцкий был знаком достаточно давно, вероятно, еще по службе в МГИ[908].

Если выбор Гребенщикова автором военных глав, вполне объясним, то объяснить приглашение к работе над книгой Буха затруднительно. Бух занимался написанием третьего тома, посвященного времени пребывания Киселёва на дипломатической службе в Париже. По роду службы Бух не имел отношения к дипломатическому ведомству, и трудно сказать, был ли сведущ в вопросах внешней политики. Впрочем, исходя из повествовательного текста работы, а не аналитического, умения разбираться в тонкостях дипломатии не требовалось.

При разработке этой темы перед Заблоцким и Бухом встала проблема доступа к источникам. Андрей Парфёнович с грустью констатировал: «…к письменным источникам нас допускают». Он надеялся «получить от некоторых дипломатов словесные разъяснения[909]». Но доступ к архивам Министерства иностранных дел был для Заблоцкого закрыт, поэтому материалы, находившиеся в его распоряжении, являлись несколько однотипными. Он понимал эту специфику, но надеялся, что с такими источниками «можно сделать хотя и не подробный, но во всяком случае обстоятельный очерк деятельности Киселёва в Париже»[910]. Среди всех документов третьего тома, Заблоцкий особо выделял дневники Киселёва, бывшие, видимо, весьма содержательными и важными, так как их существование Заблоцкий просил Буха держать в секрете[911].

Как в случае с Гребенщиковым, Заблоцкий составил список, по которому Бух должен был возвращать выданные материалы. Работал Бух почти так же, как и Гребенщиков: он писал главы, а Заблоцкий читал и редактировал[912]. Единственное отличие, в третьем томе каждая отдельная глава освящала один год службы. Вероятно, для Буха, как и для Гребенщикова, Заблоцкий лично написал краткую программу содержания. Правка Заблоцкого носила тот же характер, что и при исправлении рукописей Гребенщикова – убрать все спорные моменты. Заблоцким исключен фрагмент «Жалобы гр. Киселёва на неправильные отношения к нему петербургского кабинета»[913]. В нём речь шла о том, что депеши, в том числе и шифрованные, присылаемые Киселёву из Петербурга, ещё раньше и без его ведома по другим каналам сообщались парижскому кабинету и к моменту их получения российским послом по ним были готовы решения. Помещение этого отрывка могло бы дискредитировать образ Киселёва – дипломата, бросить тень подозрения на высшее правительство, прежде всего на Александра II, считавшего решение вопросов внешней политики своей личной прерогативой. Это бы подчеркнуло недоверие Государя к Киселёву, так как содержание отрывка намекало на проведение императором и министром иностранных дел А.М. Горчаковым двойного параллельного курса внешней политики России. С той же целью исключен отрывок из воспоминаний Киселёва о графине Е.Ф. Ферзен. В книге осталось только указание на встречу: «Павел Дмитриевич встретил графиню Ферзен. Встреча эта возбудила в нем воспоминания о встрече с нею в Гатчине во время Крымской войны»[914]. Между тем этот отрывок представлял в негативном свете П.Д. Киселёва, графиню Е.Ф. Ферзен и покойную императрицу Александру Фёдоровну. В этих воспоминаниях Павел Дмитриевич рассказывал о случайной встрече с графиней, шедшей из покоев императрицы Александры Фёдоровны с некими бумаги в кабинет полковника Рохова[915], стараясь всячески скрыть документы от Киселёва. Он решил узнать, чем была вызвана скрытность со стороны старой знакомой, и спросил об этом одного из приближенных императрицы. Оказалось, что Государыня читала депеши Николая I и К.В. Нессельроде, а графиня, без ведома Августейшей особы доставляла их Рохову, снимавшего с них копии для своего двора. Киселёв об этой встрече никому не сообщил, поскольку это было «вне его обязанностей»[916]. По сути, воспоминания намекали если не на шпионаж в пользу Пруссии в ходе Крымской войны, то на неблаговидное поведение представителей высшего света, а умолчание Киселёва о встрече подрывало его образ человека беззаветно преданного государственным интересам.

Правка Заблоцкого касалась мест, где заходил вопрос о международном престиже Российской империи. С этой целью из работы исключены «Воспоминания о взятии Бомарзунда»[917]. В анонимном документе утверждалось, что после неудачных штурмов Севастополя французское правительство, получило секретный документ о незаконченных укреплениях русской крепости Бомарзунд на Аландских островах, и на основании этих сведений снарядило экспедицию, в ходе которой крепость была взята несколькими пехотными ротами. «Эта слишком легкая победа была восхваляема французской печатью на все лады, как славный подвиг армии, между тем как ей обязаны были деятельности тайной полиции, мало совестливой в своих поступках, и достойной сожаления беспечности противников»[918]. Исключив этот фрагмент, Заблоцкий избежал нескольких весьма щекотливых тем, касающихся престижа двух стран – России и Франции. Но всё же в первую очередь эти воспоминания Андрей Парфёнович удалил из-за заботы об имидже Киселёва, получившего эти сведения, уже будучи послом при французском дворе, в конфиденциальном разговоре с вел. кн. Еленой Павловной. Даже по прошествии времени разглашение подобных данных не служило бы ни к чести Киселёва, ни к чести самого автора.

Из письма П.Д. Киселёва к его младшему брату Николаю, Заблоцкий убрал фрагменты о взаимоотношениях братьев с дамами. Оба брата имели широко известную репутацию дамских угодников. Эти же письма, по мнению Заблоцкого, наилучшим образом показывали характер братьев и подтверждали его сведения о бережливости Киселёва. В книге письмо выглядело так: «Сколь ни красно описываешь необходимость чрезвычайных своих расходов, однако же, я сознаюсь, что в этой необходимости я недостаточно убежден» и на этом заканчивалось. В вырезанных фрагментах имеется продолжение: «<недостаточно убежден>. Любовные дела до 40 лет должны совершаться даром и после того сколь можно дешевле; снабжать же приданым (любовниц) не под силу и не благоразумно»[919]. Дальше вырезали ещё один фрагмент: «<Под старость достаток ещё более необходим>, а потому желаю тебе и советую от венчания любовниц твоих отказаться и текущую жизнь учредить по способам»[920]. Несмотря на то, что документы действительно подтверждали мнение Андрея Парфёновича о бережливости Киселёва, удалённые фрагменты не служили к положительному образу братьев. Исключение их наводит на мысль, что Заблоцкий прекрасно знал о сложных личных взаимоотношениях Николая и Павла Киселёвых – от тесной дружбы до полного охлаждения. Но этой темы он и вовсе предпочитал почти не касаться, как сугубо личной.

Для прояснения вопроса об авторстве третьего тома интересны некоторые письма Буха к Заблоцкому, в которых Константин Андреевич отстаивает своё единоличное авторство. На полях некоторых писем остались карандашные комментарии, сделанные Бухом, вероятнее всего, после выхода книги и до смерти Заблоцкого. В одной из таких заметок Бух писал: «…я писал главы по годам и А.П. Заблоцкий читал их за каждый год отдельно. Из этих похвал его, похвал К.И. Домонтовича видно, что события за время деятельности гр. Киселёва нашего посла в Париже биографию графа писал я – а никто другой и Заблоцкий только отдавал в печать мою рукопись – а в предисловии к сочинению Гр. Киселёв и его время, он Заблоцкий имел бесстыдство сказать печатно что благодарит меня за участие в разработке материалов»[921]. Два других письма непосредственно не касаются создания биографии, но имеют отношение к личности Заблоцкого, внося важный штрих в понимание его жизненных и служебных принципов. В них идет речь о появлении в «Вестнике Европы» в августе 1881 г. статьи «Граф П.Д. Киселёв в Париже» за подписью Заблоцкого-Десятовского. Эта статья представляла собой опубликованные фрагменты третьего тома. Андрей Парфёнович уверял Буха, что «статья явилась без его ведома» и очень сожалел, что «статья напечатана без упоминания о том, что в составлении ее или в разработке материалов» принимал главное участие Бух[922]. Во-первых, стоит заметить, что для Заблоцкого не было разницы между понятиями «составление» и «разработка». Оба термина в его представлении равнозначны, и потому он не считал Буха единственным автором. Для Заблоцкого, который был «пером Киселёва» на протяжении многих лет, то есть тем, кто редактировал, составлял записки для других, эта ситуация была привычной и обыкновенной: автором указывался тот, для кого пишется работа. Но Заблоцкий все же упомянул Буха и Гребенщикова, хотя и сознательно занижал их роли. Во-вторых, Андрей Парфёнович сильно лукавил, говоря, что статья вышла без его ведома. Возможно, он не знал точную дату публикации, но согласие на её публикацию давал[923]. К тому же только он мог передать редакторам «Вестника Европы» материалы для публикации. В конце письма Бух сделал приписку, в которой указал, что его «сотрудничество состояло не в разработке материалов, а в совершенно самостоятельном написании почти целого тома»[924]. За опубликованную статью Бух просил выплатить ему гонорар. В этом же архивном деле имеется пустой конверт с надписью, сделанной рукой Буха: «В Русскую Старину. Улики против Андрея Парфёновича Заблоцкого-Десятовского в бесстыжем присвоении себе труда моего, напечатанного в Вестнике Европы, будто статьи его, за подписью его, статьи «Граф Киселёв в Париже»[925]. Но уликой могла служить лишь переписка Буха и Заблоцкого, и тогда объяснимо появление заметок Константина Андреевича на полях некоторых писем, и возможно, сохранение у него каких-то рукописей с текстом третьего тома.

Нельзя сказать, что и первый помощник Заблоцкого – Гребенщиков – был доволен присвоением своего труда. Но его недовольство было всё же меньшим. Он, понимая свое место в разработке биографии, называл себя «несостоятельным подёнщиком»[926].

Сравнение сохранившихся рукописей третьего тома и изданной биографии позволяет говорить также о том, что автором тома – за исключением одной части – был К.А. Бух.

В третьем томе находится глава «Характер П.Д. Киселёва» – наиболее личностная часть всей работы, выбивающаяся из общей объективистской тональности книги. Особенности текста заставляют сомневаться в авторстве К.А. Буха. Автор главы, без сомнения, сам Андрей Парфёнович[927]. Здесь он старался подробно исследовать нарекания, касающиеся личности Киселёва, но увлекался и начинал разбирать порицания, касавшиеся всего управления государственными имуществами. В главе преимущественно использованы три источника – записки Н.В. Басаргина, В.И. Левенштерна и М.А. Корфа. В первых двух случаях Заблоцкий просто приводит цитаты о Киселёве без дополнения их собственными комментариями. Случай с записками Корфа гораздо сложнее. Под «записками» Заблоцкий имел в виду дневники графа, выдержки из которых Модест Андреевич лично предоставил для написания биографии[928]. Сопоставление этих выдержек с полными текстами дневников показывают, что Корф передал Заблоцкому полностью все выписки из своих дневников, где упоминал о Киселёве.

С мнениями Корфа Заблоцкий всегда полемизировал. Дневники Корфа он использовал и в главе «Порицания управления гр. Киселёва» и точно так же резко комментировал их. Модест Андреевич Корф один из немногих, чьё имя Заблоцкий открыто называл среди главных недоброжелателей министра. Возможно, такая откровенность объяснялась тем, что к моменту выхода книги Корф уже скончался. Заблоцкий объяснял, почему именно на этих материалах он останавливался подробно: «Я в особенности считаю необходимым долее остановится на них, потому что записки графа Корфа, как человека, всю жизнь свою вращавшегося в высшем петербургском обществе, занимавшего первостепенные должности и потому бывшего в близких сношениях с лицами высшей администрации, будут считаться важным историческим материалом, когда наступит пора их выхода в свет»[929]. Заблоцкий, пытаясь рассматривать источник беспристрастно, на деле увлекался, полемизировал и напротив, был очень «пристрастен», но только к дневникам Корфа. Одна из причин столь подробного внимания к этим работам, заключалась в том, что в распоряжении Андрея Парфёновича не было большого количества мемуарной литературе о Киселёве, тем более литературы исходившей из лагеря противников графа.

Именно за главу о характере Киселёва чаще всего критикуют работу Заблоцкого, говоря о его глубоких симпатиях к министру.

Следует отметить, что глава «Характер П.Д. Киселёва» вызывала нарекания не только исследователей, но и современников. А.В. Головнин писал об этом Заблоцкому: «…не холодный рассудок, но память сердца водила его пером. Автор влюблен в своего героя. Любовь к подобной личности приносит ему честь, но объясняет, что похвалы преувеличены, что личность идеализирована и что земнородный представлен полубогом[930]». Также Головнин назвал Киселёва «ловким царедворцем». Это была одна из тех характеристик, против которых Заблоцкий всегда яростно протестовал. Не нравился Головнину и девиз, избранный автором для предисловия – «мы должны благодарить богов бессмертных за то, что этот муж родился в нашем государстве», эту похвалу он находил слишком преувеличенной[931]. Критикуя, Головнин не предлагал программы изменений, вероятно, полагая, что эти моменты необходимо просто вычеркнуть. Мнение Головнина обидело Андрея Парфёновича настолько же, насколько его оскорбляли порицания в адрес Киселёва. Он написал письмо Д.А. Милютину, в котором подробно разобрал критику Головнина. Заблоцкий прекрасно понимал, за какую односторонность его критиковал друг, но, считал, что всё написал правильно, поскольку «не нашёл в своей памяти тех темных красок, которые может и следовало бы наложить на картину»[932]. При этом он сам признал: «картина вышла светлая, даже слишком светлая». Для исправления этой «картины» Заблоцкий не сделал ничего, оставляя всё так, как считал нужным. Продолжая оправдывать получившийся образ Киселёва, он писал: «Я считал и считаю что беспристрастный историк обязан восстановить добрую о людях память если они того заслуживают, обязан смыть те темные краски, те куски грязи которые Корф в своих бездоказательных записках бросает на личность Киселёва (к которому он питал личное не расположение, которого он не понимал и не властный по своему умственному и нравственному настроению был понят), именно: легкомыслие, ветреность, бессердечие, незнакомство с высшими чувствами, деспотизм, ложное сбережение казенных интересов, отсутствие прилежания и добросовестности, нерасположение к добру, готовность всякого выдать и продать и. т. п.»[933].

Начиная защищать свою работу от критики Головнина, он продолжал её обвинениями против М.А. Корфа, хотя Головнин ни слова ни сказал о заметках Корфа. Тот факт, что Заблоцкий начинал оправдываться перед ближайшими друзьями, никогда не относившимися к лагерю противников министра, ещё одно свидетельство, что спустя много лет критика в адрес Киселёва и Министерства государственных имуществ больно била по нему самому. Заблоцкий мог быть беспристрастен, чему свидетельством вся его публицистика, но в вопросах, связанных с МГИ и управлением Киселёва, бесспорно, он «пристрастен» в высшей степени, причём не только к противникам министра, но даже к сторонникам. Заблоцкий сравнил МГИ с родным домом и, разумеется, столь же ревностно относился к книге, напомнившей ему о самых счастливых годах службы. Он ласково называл её «нарождающимся дитятей»[934]. Даже бумагу для печати «дитяти» он выбирал с пристрастием, то его не устраивал цвет, то качество.

Головнин же не просто дал дружеский совет и по-приятельски сделал несколько замечаний, но по просьбе Заблоцкого стал еще одним редактором[935]. Правка Головнина была достаточно глубокой. Он убирал всё сомнительное, что могло выставить в нелестном свете Киселёва и других известных людей эпохи. В целом его редактура была схожа с правкой Заблоцкого и отвечала пониманию последним образа Киселёва. По его совету Андрей Парфёнович убрал из приложений извлечения из дневника Корфа, «не служащих к чести Киселёва»[936]. Для Заблоцкого Головнин составил заметки о великом князе Константине Николаевиче и характере его взаимоотношений с Павлом Дмитриевичем[937]. В целом готовую работу Александр Васильевич находил в высшей степени интересной и даже рассылал её в подарок лицам, которые интересовались этим изданием “но не купили бы”[996].

Редакторская правка А.В. Головнина должна была устраивать не только Заблоцкого, но и Дмитрия Милютина, также контролировавшего процесс составления биографии дяди. Дмитрий Алексеевич стал не только заказчиком книги, но принимал участие в редакции. С Заблоцким он был знаком и дружен ещё с конца 1840-х гг., но особо тесными их отношения стали после смерти гр. П.Д. Кисёлева в 1872 году. Милютин и Заблоцкий вместе занимались исполнением последней воли графа – составлением биографии, установкой памятника над семейным захоронением Киселёвых в Донском монастыре[938]. Именно Дмитрий Алексеевич передал в распоряжение Заблоцкого весь личный архив дяди, как для написания книги, так и для общего разбора бумаг. На протяжении 1870-х гг. Милютин несколько раз отмечал в дневнике, что бывал у Заблоцкого и подолгу разговаривал с ним о Киселёве, читал присылаемые Андреем Парфёновичем отрывки из будущей биографии[939]. Он надеялся, что сочинение будет «в высшей степени интересно в историческом отношении. Это будет не только изображение одной замечательной личности, но и материал для изучения целой эпохи»[940]. Как покажет время прогноз Милютина оказался верным. Дмитрий Алексеевич вносил свои исправления, иногда обсуждая их только с А.В. Головниным. Милютинские поправки в некоторых случаях носили только стилистический характер[941]. Но в ряде случаев были более существенными. Заблоцкий упоминал, что, Милютин говорил о некоторых «излишних фактах» и, видимо, настаивал на их удалении. Словно оправдываясь, он писал Милютину: «Все замечания к III тому приму с величайшей благодарностью, нисколько не увлекаем авторским самолюбием, которым я никогда не страдал. Может быть я увлечен желанием сохранить все даже мелочные факты, до которых я дорыл и притом сохранить их во всей наготе»[942]. Заблоцкий лукавил, он имел огромнейшее авторское самолюбие, чрезвычайно уязвлённое критикой близких друзей.

Милютин и Головнин, прекрасно зная особенности характера друга, пытались воздействовать на него с двух сторон, но удавалось это с трудом. Головнин не только сам вносил изменения, но пытался заставить Заблоцкого исключить те моменты, на которых настаивал Милютин[943]. Он писал Милютину: «Таким образом, исключены разговоры с Горчаковым, в которых упоминается о предметах, не подлежащих гласности или которые выставляют Горчакова в невыгодном свете, все что касается разочарования в брате его (П.Д. Киселёва – авт.) Николае, отзывы, или часть отзывов и рассказов о многих лицах: великой княгине Марии Николаевне, Горчакове, графине Самойловой, гр. Ферзен, Келлер, Соф. Шуваловой и. т. п. Чем далее я читал это жизнеописание, тем более присоединялся к тому мнению, которое Вы на счет оного высказывали. Лица, которым я давал читать оное прочитывали с жадностью – так велик интерес самого предмета»[944]. Милютин, вероятно, что-то особенное сказал лично Головнину насчёт биографии, не доведя это до сведения Заблоцкого, поскольку его оценка работы весьма сдержана – «издание вышло весьма приличное»[945]. Официально Милютину не нравился только неудачно исполненный гравюрный портрет графа[946].

Головнин и Милютин, по-видимому, читали только готовые тексты, то есть уже отредактированные Заблоцким рукописи Буха и Гребенщикова. Причём Головнин, в отличие от Милютина, не знал о Бухе и Гребенщикове, полагая, что Заблоцкому помогал К.С. Веселовский.

К.С. Веселовский, бывший сослуживец Заблоцкого, осуществлял корректуру источников на французском языке[947]. Головнин, также смотревший эти документы, находил множество грамматических опечаток и жаловался Милютину, что Заблоцкий не хотел ничего исправлять, «понадеявшись на корректуру Веселовского»[948]. В опубликованной биографии в иностранных текстах встречаются опечатки. Заблоцкий до конца корректуру так и не исправил, хоть и очень старался[949]. Согласие К.С. Веселовского на участие в редактуре биографии П.Д. Киселёва лучшее опровержение его якобы недружественного отношения к Заблоцкому, которое он так явно старался показать в своих воспоминаниях. Для самого Заблоцкого, прекрасно понимавшего всю тяжесть работ Веселовского, его участие доказательство «что лета не изгладили старой дружбы»[950].

До официального выхода с книгой ознакомились и другие друзья Заблоцкого-Милютина, в основном относившиеся к лагерю «либеральных бюрократов». К.И. Домонтович, читавший третий том работы, знал, что К.А. Бух – настоящий автором тома, советовал ему дать почитать сочинение И.П. Арапетову, как знатоку в «оценке высоких писаний» и человеку, хорошо знавшему людей того времени, следившему за политикой, дабы бы сделать характеристику французскому обществу, где вращался Киселёв[951]. Один из самых ближайших друзей Заблоцкого – А.А. Краевский, тогда редактор газеты «Голос», также знал о подготовке биографии и просил предоставить часть глав для опубликования «чтобы заинтересовать публику и заблаговременно расположить к покупке»[952]. С этой просьбой он обратился не напрямую к Заблоцкому, а к Головнину, который посоветовался с Милютиным, находя с экономической точки зрения такую публикацию выгодной для Андрея Парфёновича. В итоге в «Голосе» не было предварительных публикаций и скорее всего, просьба Краевского не была исполнена.

Также до опубликования книга представлена императору и вел. кн. Константину Николаевичу. Великий князь получил книгу раньше своего венценосного брата, о чём серьезно переживал Милютин – «Неловко было бы если бы рукопись ходила по рукам прежде представления её на Высочайшее воззрение»[953]. Он же настоял, чтобы вел. кн. Константин получил только главу, касавшуюся его путешествия. Великий князь Константин Николаевич, по просьбе самого А.П. Заблоцкого, ходатайствовал перед императором о назначении ему пособия на издание биографии. Великий князь находил, что издание подобного труда «принесет большую пользу не только с исторической, но и с государственной точек зрения»[954]. Прошение удовлетворили, на издание Киселёва Заблоцкому единовременно выдано 5000 рублей.

От государя труд получил лестные отзывы, и «Августейший Цензор» посоветовал поместить в Приложениях «некоторые подлинные документы»[955]. По свидетельству Е.А. Перетца, книга так нравилась императору, что он читал её «ежедневно по вечерам, засиживаясь до 2-х часов ночи»[956]. Она стала одним из последних чтений Александра II. Сам Е.А. Перетц находил произведение «весьма интересным»[957].

Для Заблоцкого самым главным, по ценности и содержанию, стал II том, где описывалось время его службы под начальством Киселёва. В отличие от сохранившихся рукописей I и III тома до нас практически не дошли материалы, связанные со второй частью. Сохранилось письмо Заблоцкого Д. Милютину: «Я теперь пристально занимаюсь биографией Павла Дмитриевича, именно Министерством Государственных Имуществ. Для меня это и самая известная и самая трудная часть; с одной стороны, хочу избежать излишних подробностей. И с другой, при сложности, боюсь упустить, что-либо существенное. Пришлось переделать с заново всё, что подготовил мне один господин»[958]. С одной стороны, Андрей Парфёнович вроде бы заявляет о себе как о полноценном авторе второго тома, но с другой – упоминает некого помощника, работу которого пришлось полностью переделать. Скорее всего, в этой части Заблоцкий всё же больше автор, чем просто редактор, поскольку это время ему знакомо лучше других. Здесь, выступая в защиту Киселёва, он более всего раскрывает свои собственные воззрения и выражает собственное мнение о его политике. В целом логика всего тома подчиняется только одной идее – защите Киселёва. Но она не всегда сводится к апологии.

Основная критика Заблоцким политики министра не случайно помещена им в разделе «Порицания управления гр. Киселёва». Разбирая все нападки, он наиболее полно мог высказать и свои претензии к графу. Но даже это он делал с чрезвычайной аккуратностью. Глава очень тесно связана с крестьянской реформой 1861 г., поскольку, говоря об управлении Киселёва, Заблоцкий апеллирует к опыту реформаторов.

Андрей Парфёнович со свойственным ему вниманием к истории изучения предмета, сначала объяснил причины появления критики в адрес министерства и Киселёва. Главная причина – политика МГИ, затронувшая экономические интересы помещиков и откупщиков и как следствие вызвавшая их глубокое недовольство новым управлением. Заблоцкий выделил два потока критики: порицания, касающиеся непосредственной работы ведомства и направленные непосредственно в адрес самого Киселёва. Первый поток шел по преимуществу из провинций, а второй – из высших правительственных сфер[959]. В качестве одного из главных источников по всем направлениям критики Заблоцкий опять избрал дневники Корфа, где было отражено нерасположение к личности министра и к деятельности министерства. В лице Модеста Корфа Заблоцкий полемизировал со всеми противниками Киселёва. Порицания в адрес самого Павла Дмитриевича, Заблоцкий рассматривал в другом месте, в главе «Характер гр. Киселёва». Несмотря на то, что автор выделил всего лишь два направления критики, проведённый им анализ показывает совершенно иную картину – поток обвинений был гораздо шире.

Заблоцкий писал, что его начальник весьма равнодушно относился к порицаниям в свой адрес[960]. Андрей Парфёнович противоречил себе же, когда обращал внимание, что если порицания принимали официальный характер, то Киселёв не оставлял их без ответа[961]. Ответы Киселёва не отличались сдержанностью и выказывали пылкость его характера[962]. Заблоцкий своих противоречий не замечал, но из-за них рушился весь создаваемый им имидж Кисёлева – спокойного, уравновешенного чиновника. Он получился ровно противоположным – Киселёв показан страстным, самолюбивым чиновником, преданно защищающим любимое дело – разрешение крестьянского вопроса.

Характеризуя деятельность Киселёва в министерстве, Заблоцкий писал: «часто целые листы набросанных им мыслей он передавал для редакции департаментам или канцеляриям, и окончательные работы всегда исправлял сам»[963]. По мнению Андрея Парфёновича такая политика имела «невыгодную сторону». Он упрекал своего начальника в том, что подобными действиями министр сковывал своих подчинённых, не давая возможность высказываться и развиваться[964]. Заблоцкий как человек прошедший всю «киселёвскую школу» с самого начала как никто другой знал все её выгоды и невыгоды. Его понимание целей, задач и принципов службы уже отличалось от точки зрения его начальника. Отсюда неприятие и укор подобных действий.

Говоря о попечительстве как основной идее политики Киселёва, проведённой им во всех своих учреждениях, Заблоцкий останавливается на порицаниях, исходивших от лиц, «принимавших крестьянское дело к сердцу и потому сочувствовавших стремлениям графа». Даже «сочувствовавшие» не только говорили об излишнем попечительстве над государственными крестьянами и о вмешательстве в крестьянские дела окружных начальников, но отвергали саму мысль о попечительстве, считая необходимым предоставить крестьян самим себе[965]. Эти взгляды шли в разрез с позициями Заблоцкого, не согласного ни с ними, ни с этим аспектом политики Киселёва, поэтому он столь подробно рассматривал эти выпады. Прежде чем перейти к разбору проблемы Заблоцкий писал: «С этой мыслью (о предоставлении крестьян самим себе – авт.) можно было бы согласиться, если бы государственные крестьяне могли быть поставлены вне государственной администрации; но это в отношении почти половины народонаселения государства, очевидно, невозможно. Конечно, действия администрации по существу своему бывают или отрицательные, или положительные. Администрация, препятствуя нарушениям порядка в обществе, удерживая его членов в пределах закона – действует отрицательно; но когда правительство принимает на себя инициативу, направляет свои услуги на осуществления предприятий в видах общих государственных интересов, то оно действует положительно»[966]. Продолжая свою мысль, Заблоцкий рассуждал могло ли правительство играть только отрицательную роль – «следует ли ему, даже в чисто экономических видах, держаться строгого правила: laissez faire laissez passer? Очевидно нет: правительство есть не только щит, но и рычаг; el goberno no es solo un escudo, es tambien una planca. Но степень вмешательства правительства в жизнь народную везде и не всегда может быть одна и та же: она должна соизмеряться с характером и возрастом народным»[967]. Заблоцкий отмечал, что Киселёв очень хорошо это понимал и не раз говорил об этом с Николаем I. Киселёв, понимая всю сложность ситуации, не делал ничего для её изменения, потому что это пошло бы в разрез с мнением Николая I, контролировавшего деятельность министерства.

Переходя к рассмотрению аспектов политики попечительства, Заблоцкий указывал на официальное трактование понятия, изложенного в Наказе Министру: улучшение благосостояния, забота о нравственном образовании, распространение среди крестьян сведений полезных в быту, ограждение прав, дарованных свободному сельскому сословию[968]. При таком понимании попечительства, по мнению Заблоцкого, в нём соединялись отрицательные и положительные действия[969]. Для него это принципиально важно поскольку далее, анализируя полномочия окружных начальников, он разводит в разные стороны понятия управления и попечительства – «министерству были вверены – управление государственными имуществами, попечительство над свободными сельскими обывателями и заведывание сельским хозяйством»[970].

Заблоцкий утверждал, что трудно отделить меры попечительные от мер распорядительных. В доказательство он ссылался на учреждение должности «мировых посредников» по Положениям 19 февраля 1861 года. Рассматривая «Наказ окружным начальникам», Андрей Парфёнович сетовал, что административные или распорядительные действия поглощали у окружных начальников большую часть времени и превращали их не столько в крестьянских попечителей, а больше в распорядителей[971]. Наличие административных функций у окружных начальников Заблоцкий считал излишеством, так как это значительно расширяло круг влияния начальников, которые должны заниматься в основном попечительством, а не управлением[972]. Уменьшить влияние окружных начальников, по мнению Заблоцкого, хотел и сам Киселёв, но не сделал этого, считая, что время для этого ещё не пришло[973].

Разбирая наличие у окружных начальников судебной власти, Заблоцкий перешёл к рассмотрению вопроса о необходимости существования Сельского Судебного Устава, так как некоторые порицатели отвергали необходимость устава, предлагая предоставить крестьянам право судиться по существующим у них обычаям. Заблоцкий считал, что из-за отсутствия в России прецедентного права крестьян нельзя было оставлять без руководства, поскольку это означало «узаконить полный произвол, дать неограниченный простор диким, жестоким инстинктам необразованной массы»[974]. В качестве доказательства полезности существования Устава Заблоцкий ссылался на мнение редакторов «Положения» 19 февраля 1861 г. считавших необходимым для крестьян иметь Судебный устав, а до издания оного руководствоваться в отношении меры наказания за маловажные преступления правилами сельского судебного устава для государственных крестьян[975].

Разбирая обвинения в злоупотреблениях в управлениях государственными имуществами, Заблоцкий считал, что «источник всех злоупотреблений заключался в нравах и общественном строе. Достаточно в этом отношении указать на полнейшее отсутствие тогда гласности, на крепостное право, на откупа, растлевавшее влияние которых на всю администрацию могло прекратиться только с их уничтожением»[976]. Он говорил, что и Киселёв был противником этих явлений, но «он не мог их изменить». И в этом тоже слышится укор Заблоцкого, прекрасно понимавшего, что Киселёв не мог изменить ситуации.

Не все действия Киселёва имели благоприятные последствия, и Заблоцкий не умолчал об этом. В 1850 г. по докладу Киселёва состоялось Высочайшее постановление о «не предъявлении к торгам свободных казенных участков, признанных по смежности с казенными селениями, необходимыми для государственных крестьян. Бывшие на основании этого закона земли в беспереоброчном содержании у государственных крестьян, приказано было в содержание с торгов»[977]. По мнению Заблоцкого, такая мера имела самые печальные последствия для крестьян и казны.

Вторая глава в отличие от других имеет вывод. Поскольку все порицания касались преимущественно экономической стороны управления Киселёвым, то в выводе отражены и данные о финансовой стороне дела. Заблоцкий привёл статистику только для того, чтобы доказать, что экономический быт крестьян вследствие управления Киселёва только улучшался. Для подтверждения своего мнения Заблоцкий вновь обратился к опыту реформы 1861 г. Он говорил, что при передаче государственных крестьян в ведение общих по крестьянским делам учреждений оставалось «в недоимке на них только 3 млн рублей». По его мнению, крестьяне не могли выплачивать свои долги если бы у них «не было накопленных запасов при прежнем до 1857 г., управлении, когда заботливая рука Киселёва охраняла государственных крестьян и старалась об увеличении их средств»[978]. Также он ссылался на мнение ген. – ад. А.А. Зеленого, бывшего министра государственных имуществ, собравшего сведения об экономическом положении крестьян при переходе их в заведывание мировых учреждений. В отчёте Зеленого утверждалось, что положение государственных крестьян было лучше, чем положение временнообязанных крестьян[979]. Но даже эти данные Заблоцкий приводил не только как вывод, а как очередное доказательство неправоты Корфа, критику которого он ранее разбирал в этой главе.

Обращение к опыту реформы 1861 г. не случайно – это одно из доказательств того, что сами реформаторы воспринимали преобразования Киселёва как подготовку для будущей крестьянской реформы. Очевидно, что Заблоцкий не случайно написал главу, касающуюся отношения графа к «Великой реформе». По твердому убеждению, реформаторов имя Киселёва было связано с идеей, которой они служили[980].

Заблоцкий, выражая свои мысли и мысли своих коллег и друзей по Редакционным Комиссиям писал, что именно Киселёв стал прежде всех класть камни в основание здания и положил на этом поприще много труда. А уже они завершили это здание, увенчав его освобождением крестьян в феврале 1861 года[981]. Главная же ошибка Киселёва, по мнению Заблоцкого, состояла в том, что, никогда не отказываясь от идеи об освобождении крестьян, он хотел решить ее только постепенными мерами. В существовавших на тот момент условиях, этот вопрос нужно было решать, по мнению Заблоцкого сразу, но никак не постепенно. Но сам Андрей Парфёнович в своей публицистике 1840-х гг., касаясь разрешения крестьянского вопроса настаивал на необходимости постепенных действий в этом вопросе.

Вышедшая в 1881 г. биография Киселёва не являлась полной. В ней, как заметили исследователи, были пропущены отдельные моменты, касавшиеся в первую очередь семейной жизни графа Павла Дмитриевича. В фонде Заблоцкого сохранилась глава с названием «Семейная жизнь гр. П.Д. Киселёва»[982]. Причина её исключения проста – она бросала тень на графа, его супругу Софью Станиславовну Потоцкую, на характер их взаимоотношений[983]. Несмотря на то, что в самой главе Андрей Парфёнович предельно осторожен в выражениях, тема была слишком щекотливой[984]. Например, о причинах брака Заблоцкий с осторожностью писал: «С переездом Павла Дмитриевича в 1819 году, в звании начальника штаба 2-й армии, в Тульчин, он сблизился с Софьей и при распущенности нравов в тогдашней польской аристократии вообще и в доме Потоцких в особенности, сблизился настолько, что брак стал необходим для обоих»[985]. Весьма осторожное, но крайне двусмысленное высказывание, позволяло трактовать его как в пользу, так и против Киселёва. На протяжении всего труда Заблоцкий и его соавторы старательно обходили любые подробности частной жизни графа, но полностью избежать их не получилось. Так в тексте осталось упоминание о сплетнях, распускавшихся, по мнению Заблоцкого врагами Киселёва с целью удаления его от управления 2-ой армией. О содержании слухов автор тактично промолчал, отметив только, что в них запутывалось имя Ольги Потоцкой – сестры жены Киселёва[986]. Автору необходимо было оставить упоминание об этих сплетнях, поскольку они были одним из поводов дуэли Киселёва с И.Н. Мордвиновым, умолчать о которой было нельзя, ибо это нарушило хронологию и логику повествования.

Вопросов частной жизни Заблоцкий касался только, разбирая нападки Корфа в главе «Характер гр. Киселёва», написанной им лично. В первом томе – наиболее подходящем по хронологии для рассказа о женитьбе не сообщены даже основные сведения о браке – где, когда состоялась свадьба. Софья Потоцкая сразу упоминается как жена Киселёва. Только критика могла заставить Заблоцкого говорить о семейной жизни графа, что свидетельствует и о щекотливости темы и неизменном желании автора её избежать. Видимо, Андрей Парфёнович знал об истинных причинах сложных взаимоотношений супругов. В биографии он охарактеризовал причину их расставания только ради опровержения критики Корфа, утверждавшего о бессердечии Киселёва, из-за которого он быстро разошёлся с женой: «До половины 1829 года между супругами сохранялись самые дружеские отношения; к нарушению их в конце того года подало повод ветреное поведение жены, к которому он сначала относился снисходительно, а потом сношения её, жены русского генерала с польскими инсургентами»[987]. Как в случае с причинами женитьбы, Заблоцкий особо указал на «польский след» и можно предположить, что «про-польские» симпатии супруги Павла Дмитриевича задевали самого Андрея Парфёновича, ведь не зря же он подчеркнул, что София Потоцкая была «женой русского генерала». Ни разу больше в книге на национальность лиц внимания не обращалось.

Большие лакуны касаются ранних годов жизни героя – рождения, воспитания, семьи. Причина пропусков проста – у Заблоцкого не было в распоряжении необходимых документов. Об этом он писал П.А. Вяземскому: «К сожалению, я не имею почти никаких материалов, касающихся первых лет его жизни, именно: пребывание в доме родителей, воспитание и пр. Мне известно из личных разговоров с покойным графом, что он постоянно сохранял к Вам дружбу, которая как видно из одного сохранившегося Вашего к нему письма от 1809 г. началась в ранней Вашей и его молодости. Вот почему я решаюсь утруждать Ваше сиятельство моей покорнейшей просьбой не изволите ли признать возможным сообщить мне что-либо из ваших воспоминаний о гр. Павле Дмитриевиче»[988].

В частности, Заблоцкий не сообщал никаких подробностей домашнего быта Киселёва. Возможно, из-за отсутствия таких сведений биография носит характер некоторой неполноценности и сухости. Заблоцким показана больше официальная часть жизни графа Киселёва – его государственная деятельность. Но как такового Киселёва – человека, а не чиновника в работе нет, хотя Заблоцкий ставил себе задачу всецело осветить личность Павла Дмитриевича. Но всегда личные качества Андрей Парфёнович увязывал с государственной службой.

Биография должна была быть издана ещё один раз, включая в себя все выпущенные при первой публикации фрагменты. Эта задумка появилась у Заблоцкого или по ходу работ или сразу по окончании, когда стал понятен большой объем исключений[989]. Будущие приложения смотрел и редактировал А.В. Головнин[990]. Он предлагал издать отдельный V том биографии для исключённых бумаг[991]. Милютин и Заблоцкий находили идею излишней.

Они предлагали иной вариант – «Мы предполагали только в одном или двух экземплярах напечатанной биографии внести белые листки, на которых вписать те места первоначальной рукописи, которые были выпущены для печати. Эти экземпляры и дополнение хранились бы в верных руках до поры до времени, с той целью, чтобы со временем отпечатать новым изданием, когда не будет уже неудобства в опубликовании выпущенных в первом издании месте»[992]. Изъятые фрагменты, к ним относились выдержки из дневников Корфа, семейные главы биографии и другие, могли представить многие лица в самым невыгодном и двояком свете. Вероятно, к этим бумагам относятся заметки Заблоцкого «Отношения Корфа к Киселёву», где описывается причина несправедливой, по мнению Андрея Парфёновича, клеветы Корфа на Киселёва. В опубликованной монографии, несмотря на многочисленные отсылки и разбор записок графа Корфа конкретно этот момент пропущен.

Скоропостижная кончина не позволила Заблоцкому завершить подготовку фрагментов. Милютин после его смерти желал завершить работу, не видя особого труда при её исполнении, просил Головнина обсудить вопрос с П. Семёновым, разбиравшем архив Заблоцкого.

Традиционное представление о А.П. Заблоцком как авторе биографии Киселёва можно считать неполным. Труд был написан усилиями нескольких людей – Я.А. Гребенщикова, написавшего первый том и К.А. Буха, создавшего третью часть. В общей редакции принимали участие А.В. Головнин, Д.А. Милютин, К.С. Веселовский, редактировавший грамматику иностранных источников.

Перу Заблоцкого-Десятовского принадлежит только второй том работы и глава «Характер П.Д. Киселёва», входящая в третью часть биографии. Он провёл всю подготовительную работу – разработал внутреннюю структуру книги, подобрал для каждого тома источники, предоставил своим соавторам необходимые документы, не ограничивая их в привлечении новых неизвестных ему материалов, обеспечил готовыми переводами с иностранных оригиналов, составил программы глав.

Во всех остальных случаях Заблоцкий был лишь редактором. Не являясь инициатором и заказчиком, Андрей Парфёнович стал душой этой работы. Его редакторская правка носила жёсткий характер – он диктовал своим исполнителям свой образ графа. Заблоцкого в первую очередь интересовал Киселёв – чиновник, а его человеческие качества отходили на второй план. Этот образ должен был отвечать главному требованию – идеальной репутации. Однако Заблоцкому не удалось выстроить желаемый образ государственного деятеля. Вследствие внутренних противоречий, не замечаемых самим автором, Киселёв у Андрея Парфёновича получился импульсивным, резким, самолюбивым, но отнюдь не эгоистичным, чиновником, преданным высокой идее служения своей стране.

Несмотря на особенности труда «безэмоциональность» и «безоценочность», он – наиболее личное произведение Заблоцкого, где высказано множество его взглядов. Под прикрытием идеи о защите деятельности Киселёва – Заблоцкий также проводил защиту своей деятельности, как представителя поколения реформаторов – либеральных бюрократов. Однако вследствие присущей Андрею Парфёновичу осторожности он не дал окончательных оценок ни системе управления Киселёва, ни деятельности «либеральной бюрократии».

В середине декабря 1881 года Заблоцкий получил веленевые экземпляры «Графа Киселёва», прочитал, порадовался первым «нежным отзывам», началу удачных продаж книги, доходы от которой, как он надеялся, покрыли бы его долги перед типографией[993]. Утром 24 декабря 1881 года Заблоцкий скоропостижно скончался в собственном доме, в кругу семьи, спокойно завершив свой труд, благодаря которому его имя надолго останется в истории. П.П. Семенов через несколько дней после смерти писал Д.А. Милютину: «Скончался он на ногах, еще в полной силе ума и памяти, хотя несколько утомленный трудовой жизнью и ослабленный жизнью. Скончался как желал всегда, без агонии и страданий, полчаса спустя после живо интересовавшего его разговора со мною, происходившем за скромным его завтраком, сидя у себя в кабинете на покойном кресле, с сигарою и брошюрой в руках, в двух шагах от никогда не покидавшей его Фанни Андреевны»[994]. Его скоропостижная смерть потрясет семью и друзей.

Петр Семенов, продолжая рассказывать Милютину об обстоятельствах смерти тестя, написал: «Фанни Андреевна и все мы были глубоко поражены кончиной Андрея Парфёновича, которая была для нас более неожиданной чем для него самого, так как он очевидно предвидел ее близость более чем окружающие. В этом нас убеждают не только законченность всех его распоряжений, но и некоторые слова, высказанные только Фанни Андреевне»[995]. Много лет спустя несклонный к мистике и суевериям Вениамин Семенов-Тян-Шанский напишет о кончине своей матери, скончавшейся, как и её отец в возрасте 73 лет, что видимо, таков был срок жизни представителей рода Заблоцких.