Вокруг меня поднялся ветер, неся с собой множество запахов: запах дождя. Запах гнили. Запах промокших людей. Их голоса. Их шепот. Их слова и крики. Грохот барабанов заполнил площадь, отражаясь от голых черных колонн, смешиваясь с ревом серебряных труб. Я чувствовал металлический привкус плазмы в воздухе, электрическую вонь энергетического оружия, шипящего во влажной атмосфере. Небо над головой грозило разразиться молнией, но падавший дождь был мягким — теплым и сладким — он дул с дневной стороны Тенбы, уносимый ветром в ночь...

…как и я вскоре.

Закрыв глаза, я позволил ветру и шуму омыть меня — возможно, в последний раз.

Мои руки были связаны, ноги босые.

Они забрали мои сапоги, пояс, шарф и плащ — оставили меня только в тунике и брюках. Для солдата унизительно стоять так: без обуви, без пояса. Но я не был солдатом. Я был Императором всего человечества — хотя мои убийцы это отрицали — и стоял спокойно и прямо в тени... ожидая.

Я уже дважды умирал. Смерть больше не вызывала у меня страха.

«Убийца!» Это слово перекрыло шум толпы снаружи, разнузданной и дикой.

«Разрушитель!»

«Демониак!»

«Предатель и узурпатор! Будь ты проклят!» Женский голос, пронзительный и резкий. «Будь ты проклят!»

«Мерзость!»

«Он убил Императора!»

Сколько человек пришло посмотреть на мой конец? Те люди с Тенбы? Те глупцы, которых я спас? Сколько тысяч?

Я спас их. Каждого из них.

Как легко было проклясть их тогда. Ненавидеть их. Плеваться кровью и ядом с эшафота. Но они не знали, что говорили. Они не знали правды. Эти бедные люди... они не были хозяевами своей жизни, едва ли владели своей волей. Александр вел их — или его хозяева вели их — и они следовали за ним. Вот и все. Стоя там и слушая, я знал, что история, рассказанная моими врагами, распространится, как рак, по звездам — вторая чума. Я не мог это остановить. Я никогда не смог бы. Было верхом высокомерия пытаться, думать, что мы могли бы — с помощью джаддианцев и потрепанных легионов Лина — захватить галактику от моего имени.

Пусть они ее забирают.

Тогда я почувствовал присутствие Змея, как статический заряд в воздухе. Люди из Марсианской гвардии, окружавшие меня с обеих сторон, выпрямились, замерли, и сразу шум дождя и толпы снаружи как-то отдалился, как будто их прилив ослабел.

«Марс», — прошептал человек слева от меня, и снова, с выделением. «Марс в пути».

Наконец я открыл глаза и увидел его, выходящего из боковой двери напротив того места, где я стоял под дождем. Капли барабанили по шлемам и бронированным плечам алых коринфян, стоявших вокруг меня. Величественный трон ожидал императора, установленный под портиком перед дверями дворца правительства, готовый к тому, чтобы его вынесли и поставили на место перед лестницей.

На нем были доспехи, белые с золотом, а на плечах теперь висел полностью белый плащ, хотя он по-прежнему был облачен в львиную шкуру. Его длинные рыжие волосы были зачесаны назад и удерживались на месте позолоченным Травяным Венком. Взглянув на меня, он улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

Йод следовал за ним живой тенью, а за ним неотступно брела толпа священников в черных одеждах и белых коронах. Александр отпустил их жестом, и они остались в тени дверей, за исключением одного Йода, который вышел за своим марионеточным императором на свет и под легкий дождь.

«Смирно!»

Марсиане вокруг меня словно окаменели, превратились в статуи.

Александр приблизился на полдюжины шагов и остановился у самого края портика. Какое-то время он молчал, изучая меня, его взгляд скользил по моему лицу и мокрым волосам. Его улыбка стала шире.. «Посмотри на себя», — выдохнул он, глаза его загорелись. «Ты выглядишь ужасно».

Я ничего не сказал. Больше нечего было сказать.

«Почему ты молчишь?» — спросил Александр, поворачивая голову. «Говори. Это твой последний шанс. Ничто из того, что ты скажешь, не изменит того, что должно быть сделано». Когда я по-прежнему молчал, он взглянул на Йода, прежде чем осторожно подойти ближе.

Он все еще испытывал страх.

Мягкий дождь барабанил по доспехам, стекал с плаща, с его смазанных маслом волос, когда он приблизился. «Ничего?» Он склонил голову набок, повернув ухо в мою сторону. «Нет? Тебе действительно нечего сказать? Никаких прощальных слов? Никакого последнего урока?»

«Я был плохим учителем», — произнес я наконец.

Его глаза были как пламя. «Я боготворил тебя, ты знаешь», — сказал он, и голос его дрогнул. «Теперь я знаю лучше». Он посмотрел на Йода. «Нет богов... кроме тех, которых мы создаем для себя сами».

«Тебе следовало бы уже знать, что это не так», - ответил я.

«Вот он». Александр ткнул мне пальцем в лицо и потряс им. «Проповедник. Скажи мне вот что, проповедник: ты вернешься снова?»

Я улыбнулся ему, смаргивая капли дождя, похожие на слезы. «Я намеревался спасти человечество», — ответил я, повторив те же слова, которые сказал отцу парня в последний раз. «И я спас их, но не от тебя».

Принц — император — ударил меня по лицу, удар, чтобы я подставил другую щеку.

Мне потребовалось мгновение, чтобы овладеть собой и вернуть самообладание. Я покачал головой и повернулся лицом к лжекоролю, точно так же, как Эдуард повернулся ко мне.

Александр отступил и презрительно фыркнул.

«Я сражался со сьельсинами», — сказал я. «Эта битва окончена. Все кончено».

Все кончено.

Лжекороль уставился на меня глазами, похожими на два осколка стекла, зелеными, как яд. Еле контролируя себя, он подошел ко мне, улыбаясь со всей своей злобой. Он наклонился, так что его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего, и прошептал мне на ухо: «Я убью тебя тысячу раз, если понадобится. Столько раз, сколько понадобится. В моей галактике тебе негде будет спрятаться». Он выпрямился, и его улыбка исчезла, но глаза с каждым словом сияли все ярче. «Я победил тебя».

Я повернулся к Йоду, этому повелителю теней. «Ты имеешь в виду нас?»

Лицо Йода было нечитаемым, но от ярости и презрения императорский лик побагровел. Он ударил меня во второй раз, снова приблизился, пока его марсиане держали меня. «Я — император», — презрительно усмехнулся Александр. «Ты теперь ничто. Просто монстр, которого нужно уничтожить».

Настала моя очередь улыбнуться, и на мгновение, как мне показалось, это была прежняя кривая улыбка. «Ты никогда не избавишься от меня, — произнес я, — даже если я действительно умру сегодня. Ты будешь бояться моего призрака в каждой тени, в каждом шепоте. Я буду с тобой, Александр, все дни твоей жизни».

Император, этот великий змей, моргнул и отпрянул. «Ты старый дурак», — выругался он.

«Мы теряем время, Высочайшее Сиятельство», — сказал Йод, оглядывая меня так, словно он был клиентом борделя. «Подготовка завершена. У нас есть график, которого нужно придерживаться».

Александр оглянулся и, казалось, впервые заметил свою тень — своего куратора. «Да, конечно», — произнес он и перевел взгляд с Йода на меня и обратно, почти украдкой. «Очень хорошо».

Йод подал знак, и марсианский офицер подошел к нему сквозь пелену дождя и отдал честь. «Могучий Марс! — сказал он. «Ваши люди ждут вас».

« Спасибо, капитан Неро», — сказал ложный император и повернулся, будто собираясь уйти. Не сделав и двух шагов, он остановился, положив руку на бедро. «Чуть не забыл», — сказал он и резко повернулся ко мне. Я увидел блеск керамики в его руке.

Я задохнулся, когда нож вонзился мне в бок, чуть ниже ребер — точно в том же месте, где Дораяика ранил меня на Дану. «Вот», — выдохнул он, положив свободную руку мне на затылок, его лицо было всего в нескольких дюймах от моего, взгляд сосредоточен. «Теперь все кончено». Он выпрямился, вытащил нож. «Я победил тебя...»

Ему пришлось повторить эти слова, пришлось поднести нож, чтобы увидеть мою кровь.

Чтобы убедиться в этом.

«Время…, — прошипел я сквозь боль, — покажет, дорогой мальчик».

Ноздри Александра раздулись.

«Ваше Сиятельство!» — встрял Йод. «Хватит! Он нужен нам живым еще немного!»

Я уже чувствовал, как мое тело впадает в шок, как горячая кровь вытекает наружу, смешиваясь с прохладным дождем. Но я еще был жив. По крайней мере, еще несколько минут.

Достаточно.

Где-то на площади внизу заиграл оркестр. Я узнал имперский гимн. Александр оставил меня там, оставил истекать кровью, и занял свой трон. Когда я без сил обмяк в руках своих конвоиров, то увидел, как его подняли на руки бесчисленные андрогины и понесли ввысь.

Есть... старая история... Голос Тора Гибсона эхом звучал в моих ушах. «Некоторые говорят, что она о Боге-Императоре, другие — что это сказка о Виктории. А другие говорят, что она об Артуре или Великом Александре…»

Предположим, что это Александр... подумал я, и мой голос слился с его голосом.

«Желая познать все, он вернулся в Вавилон, захватив Гидасп и покорил жителей Джелама, и там приказал отстроить башню Нимрода заново, чтобы он мог завоевать сами небеса и взять дочерей Бога в свой гарем. Но его усилия были тщетны, ибо проклятие, лежавшее на древнем Вавилоне, осталось, и никто больше не мог пойти по пути Еноха. Трижды он приказывал своим войскам построить для него эту башню, и трижды она рушилась.

«Тогда Ород Мудрый пришел к нему из Персии и простерся ниц перед Царем царей. По его указанию была построена крылатая колесница, и грифоны были взяты с высот горы Дена и запряжены в нее, чтобы Владыка Мира мог спокойно взойти на небеса, преломить хлеб с Владыкой Всего Сущего и таким образом сделать одну из его дочерей своей невестой.

«Со временем Александр улетел, поднимаясь все выше и выше, пока весь мир не раскинулся под ним, и он увидел четырех царей, сидящих по четырем углам, и, созерцая все это, он впервые испытал страх и услышал голос, подобный грому, говорящий: "Иди возвращайся, Повелитель людей, возвращайся, ибо царство твое на Земле, а не над ней».

Возвращайся, подумал я, наблюдая, как кресло движется вперед, спускаясь по гладким черным ступеням. Возвращайся.

Но время не повернуть вспять, разве что в памяти.

Для этого Александра не было пути назад.

Я не слышал его речи, его приговора. Я не заметил, как музыка смолкла. В моем сознании уже была пустота, не черная, не красная, а бледно-серая. Я воспринимал мир — как человек, принимающий настойку лауданума, - словно сквозь туман, туман боли и потери чувств. Дождь был теплым и мягким, и каждая капля приносила с собой немного покоя.

Спокойствия. Тишины.

Шаг — волочение— поднять ногу — шаг.

Я помню... Я помню людей из марсианской гвардии, окружавших меня, и их двойное оцепление на площади внизу, когда меня спускали, наполовину таща, наполовину неся, мои босые ноги шаркали по камню. На площади стояли знамена — высокие, как облачные столбы, — и на каждом из них сияли красные солнца. Каждое из них было сверхгигантом, готовым рухнуть.

Люди на платформе были одеты в черное — цвет, мало отличающийся от моего.

Шаг — шаг — волочение — шаг.

Металл под ногами. Звук мокрых шагов. Звенящая сталь.

Эшафот. Десять тысяч ухмыляющихся лиц. Сто тысяч. Больше. Половина города пришла посмотреть, как Полусмертный наконец-то станет смертным. Одежды катаров, стоявших на помосте, развевались в воздухе, как мне показалось, словно крылья птиц. Воронов. Их глаза были скрыты под муслиновыми повязками. Там стоял карнифекс — мой палач — в плаще с капюшоном, его одеяние было подобно ночи, а лицо полностью скрыто. Он стоял там с полуночи, в соответствии со священным писанием, с обнаженным Белым Мечом... но у него не было возможности его использовать. Смертная казнь через обезглавливание была наказанием, предназначенным для палатинов, для лордов высокого рода и положения.

Мне было отказано в этой привилегии.

Меня повесят, как обычного преступника.

Это было к лучшему. Я уже терял голову раньше и не желал терять ее снова.

На самом деле, это было благословением. Не придется страдать дважды.

Закрыв глаза, я мог представить, что снова стою на арене — в некотором смысле, так и было. Но земля под моими ногами была из полой стали, а не из камня, и воздух на Эмеше никогда не был таким прохладным, там даже дождь, падая на землю, превращался в пар.

Что-то ударило по помосту у моих ног, и я открыл глаза.

Люди императора сдерживали толпу, словно стена, защищающая от моря. Площадь вокруг постамента и статуи полузабытого императора была заполнена людьми, ради спасения которых я отдал свою жизнь. Океан лиц, каждое из которых было клеткой в Теле Человечества, двигалось, как протоплазма — единое живое существо.

Я задрожал. Неужели я уже потерял так много крови?

Серый старик стоял в тени колоннады, вскарабкавшись на стену, которая отделяла галерею за колоннадой от более широкой площади, так что он был на голову выше остальных.

Это был Бассандер Лин.

Наши глаза встретились. Он отвернулся.

«За государственную измену! За цареубийство — убийство моего отца! За массовое истребление жителей Гододдина! За уничтожение имперского флота...» Слова Александра превратились в шум в моих ушах.

В глухой рев. В шипение.

Но я знаю, что он, должно быть, сказал: «Я, Александр Шестой из дома Авентов, Император всего человечества, приговариваю тебя к смерти!»

Джаддианцы бежали. Каим-Олорин увел своих людей и корабли в тот момент, когда я заставил Бассандера выдать меня людям Александра. Заключат ли они мир с Империей? Извинятся за инцидент на «Авроре»? Или война начнется заново?

Конечно, война никогда не заканчивалась. В этот самый момент лотрианцы сжигали Джадд, поджигали целые миры. Я молился, чтобы оружия «Темного Света», которое я дал Олорину, оказалось достаточно, чтобы переломить ситуацию, но если этого не произойдет, джаддианцы вскоре окажутся между молотом и наковальней.

Но что будет, то будет, и те, кто останется, встретят это лицом к лицу, как смогут. Моя роль в этой истории сыграна, победа достигнута.

Моя смерть не была победой для будущего императора, а лишь казалась таковой.

Империя умрет вместе со мной, хотя на ее падение уйдет еще тысяча лет.

Абсолют воздаст мне по справедливости, ибо нет справедливости в руках людей.

Когда они надели петлю на мою шею, я поднял глаза к небу. Оно было полутемным, более чем наполовину затянутым облаками, так что только самое могучее из солнц проглядывало сквозь них, безмолвное свидетельство грандиозности его творения, в котором я был лишь малой частью. Важной частью, как и любая другая. Вскоре — по представлениям Наблюдателей — один из этих маленьких огоньков, несомненно, тот, который я тогда не мог видеть, должен расцвести и наполнить небо огнем. Тенба выживет — мы не располагались так близко к Гододдину, — но через сто лет эта толпа или ее потомки будут смотреть на мою звезду с удивлением и ужасом одновременно... зная, что когда-то, всего один раз, человек боролся с теми самыми богами, которые создали вселенную... и победил.

Внезапно покой наполнил мою грудь, как вино, и я услышал это... в последний раз.

Одну-единственную ноту, словно звон колокола на закате дня: чистую, сладкую и внезапную.

Этого было достаточно.

В тот последний момент я вспомнил о послании, которое дали мне Пританис и Лориан — маленький свиток бумаги — и слова, написанные на нем тонкими чернилами.

Марло! Марло! Было там сказано, в первом всплеске. Где ты был, когда...

«Здесь», — тихо ответил я, зная, что он меня слышит. «Прямо здесь».

Где—то - как мне показалось, за миллион световых лет отсюда — человек в черном поднял свой меч. Другой потянул за рычаг.

Земля исчезла под ногами, и бессмертные крылья подняли мой вес. Веревка — эта паучья нить — натянулась. Те, кто плел эту нить, хотели, чтобы я страдал, хотели, чтобы я задыхался, посинел, бился. Но Абсолют — в своей милости, доброте и нежной заботе — сразу сломал мне шею.

Бывают концовки, читатель, и это одна из них. Конец, место, где мы начали наше путешествие — ты и я — с повешения Адриана Марло на глазах у всего мира. Ибо это та история, которую тебе рассказали, история, которую тебе рассказывали все дни твоей жизни.

Но это был не конец.

Нет концов, читатель. На самом деле. Одна история заканчивается, другая начинается — или же одна врезается в другую с грохотом, подобным раскату грома. Как день и ночь сами по себе являются иллюзиями перспективы, вызванными вращением миров, так и начало и конец — не более чем трюк с чернилами и бумагой... которых я, возможно, использовал слишком много.

Я не скажу ни слова о том, куда я отправился после того, как вернулся из-за пределов ждавшей меня тьмы — ни когда, ни как. Это не имеет значения, по крайней мере, для тебя. С этими записями — на этих страницах — я оставляю последнюю часть себя.

Мой полный отчет.

Мою часть великой истории — величайшей. Его.

Я не буду писать дальше, читатель, и прошу тебя понять.

Дальше я пойду один.

КОНЕЦ