23 Понимание

Она проснулась с осознанием того, что снова видела чужой сон.

Наконец-то она поняла, чей именно.

За окнами дома Мехерр опустилась ночь. Это уютное жилище пряталось на самом краю Квартала Аэлиуса, на удивление близко к зернохранилищу Зерновой гильдии, с которого и начался этот месяц ужаса. Здесь, в странной тишине, подаренной снегом и уединением, можно было почти притвориться, будто ничего этого не было.

По прибытии Харион, Кассандана и Анек сбросили свои мантии, сменив их на дорожные плащи, с твердым намерением напиться до бесчувствия в ближайшей таверне. Она прилегла на один из диванов, собираясь присоединиться к ним. Похоже, я заснула первой. Под ее плечами лежал толстое одеяло, и она отлично знала, чьих это рук дело. Сейчас он стоял снаружи, глядя на сумерки — гигантские глаза в небе уже давно исчезли.

Никто не хотел об этом говорить. Теперь она наконец понимала, что именно могло заставить Кадру скрывать от нее то, что он отмечен богами. И всё остальное.

Все еще перемазанная сажей, она умылась и принялась шарить по хорошо заполненным шкафчикам Мехерр, чтобы приготовить простую овощную похлебку. Несмотря на свою нелюбовь к югу, Бриджер, судя по всему, собиралась обосноваться здесь надолго: на полках аккуратными рядами стояли разнообразные травы и специи.

Входная дверь приоткрылась. Почти бесшумные шаги Кадры пронеслись по атриуму и замерли, стоило ему заметить ее, разливающую похлебку по двум мискам.

— У меня немного утрачен навык, — призналась она. — Но Арсамея никогда не жаловалась на мою стряпню.

Его кадык дернулся, прежде чем он опустился на стул напротив. Ложка опустилась за суровую линию его губ и замерла. Его брови приподнялись.

— Понимаю почему. — Его пронзительные глаза окинули ее с мягким баловством. — Ты любишь готовить?

— Теперь больше, когда мне не обязательно это делать, — задумчиво протянула она. — Интересно, с этой работой будет так же? — Невысказанным оставался вопрос: а есть ли у нее вообще теперь работа? Существует ли в этой стране хоть какое-то правительство?

— Будет. — Его взгляд стал нежным. — И тебе все равно захочется это делать.

Жар защипал глаза. Тревога. Страх. Благодарность за то, что они здесь, вместе.

— Когда ты впервые влюбился в меня?

Его пальцы замерли на ложке. Темные глаза нашли ее взгляд. Он медленно улыбнулся:

— Хм?

— Забудь, — пробормотала она, заливаясь краской, когда его взгляд скользнул по ней, как шелк, а в глубине глаз вспыхнуло веселье, стоило ей торопливо встать в поисках загадочной третьей ложки, которая им была совершенно не нужна.

— Какая неожиданность. — Он последовал за ней, подхватил на руки и усадил на край стола, когда она попыталась ускользнуть. Он заключил ее в кольцо рук, и его улыбка стала шире. — Мой стоический Петитор, кажется, куда-то испарился.

— Она вернется, если ты снимешь меня со стола, — ворчливо бросила она, сгорая от смущения. — Я не пытаюсь лезть в душу. Тебе не обязательно…

— В тот день, когда мы укрылись под деревом во время бури, — заговорил он тем медленным, глубоким баритоном, который она так любила. — Ты посмотрела на меня снизу вверх, и я потерял голову. Я не хотел, чтобы ты меня боялась. — Юмор исчез с его сурового лица. — Я хотел защитить тебя от всего мира, и знал, что не смогу.

Ох. Жар залил ее лицо, когда она осознала, что улыбается во весь рот. Судя по всему, этот вид привел его в полный восторг.

Она подалась вперед:

— Я полюбила тебя первой. С той ночи, когда ты отвел меня освобождать долговых рабов Металлической гильдии.

— Прошло всего шесть дней. — В его голосе звучала целая буря удивления. Он нежно погладил ее щеку. — Даже после Падения, Сарай?

Она прижалась лбом к его лбу:

— Ты — всё, о чем я когда-либо мечтала.

Его резкий выдох прямо ей в губы подсказал, как сильно эти слова задели его. В следующий миг она оказалась прижата к его груди, а его губы жадно и страстно накрыли ее рот в таком глубоком поцелуе, от которого у нее внутри все превратилось в жидкое пламя.

— Давай сначала поужинаем, м? — с трудом оторвавшись от его губ, прошептала она.

Он неохотно отпустил ее. Они ели в тишине, полной взаимного понимания.

— Как думаешь, теперь люди толпой повалят к Эльсарскому ордену и к Ночео, раз уж те оказались правы?

Его зубы блеснули в редкой, по-настоящему искренне улыбке.

— Сейчас для Ордена настали худшие времена. Народ будет искать божественных решений божественной проблемы. А Инквизиторы не смогут предложить даже завалящего Призыва.

Сарай едва не поперхнулась похлебкой со смеху.

— Боги! Мне не стоит злорадствовать, но так им и надо.

— Пусть делают, что хотят, и тешатся религиозным авторитаризмом еще пару дней. Мы же выясним, кто призвал этого бога и зачем.

Его ложка звякнула о край миски.

— Ты не думаешь, что это сделала я? — тихо спросила она.

— Нет. — Он протянул руку и взял ее за ладонь с такой непривычной для него нерешительностью, а когда она ответила на жест, тяжело выдохнул.

— Сколько тебе лет? — спросила она спустя минуту. — Есть столько всего, чего я не… знаю.

Его челюсть напряглась, но ответ прозвучал мягко:

— Почти двадцать пять. — Уголок его рта приподнялся в ответ на ее удивленный взгляд. — Слишком стар? — с легкой иронией уточнил он.

— Просто странно слышать это вслух. У тебя величие Кайкахских гор, а оказывается, тебе едва перевалил четвертый десяток? В голове не укладывается.

Он ласково провел пальцем по тыльной стороне ее ладони, словно по чему-то бесконечно драгоценному, рассеянно очерчивая сплетение шрамов.

— Как вообще сражаться с богом, Кадра?

— Другим богом, — тихо и низко ответил он. Он уже всё обдумал.

Тоска обожгла горло изнутри.

— Ты так и не сказал, какой именно бог забрал тебя.

Улыбка исчезла с его лица.

— Ты действительно хочешь знать?

Она поняла, что именно он имел в виду.

— Да.

Его рука замерла на ее ладони. Вся легкость испарилась, черты лица казались высеченными из сланца. Напряжение в его плечах нарастало по мере того, как они заканчивали ужин, перекидываясь на крепкие мышцы предплечий. К тому моменту, как они добрались до спальни, которую Мехерр предложила в их распоряжение, ее вечно дрожащие пальцы затряслись от нервов еще сильнее.

Глубоко вдохнув, она повернулась к Кадре.

— Нам, наверное, стоит… — Слова застряли в горле.

Он стоял перед шкафом, сжав руки в кулаки так, что костяшки побелели от напряжения — он изо всех сил пытался взять себя в руки. Что ж, черт возьми. Так или иначе, это был час расплаты. Им никто не мешал. Адреналин, который она пыталась сдержать, наконец взял верх, превратив ее конечности в тугие пружины нерастраченного напряжения, когда он повернулся к ней.

— Я обещал дать тебе всё. — Под холодным сиянием сумерек он казался высеченным из льда и гранита. Лишь искры, шипящие в воздухе, выдавали его ускользающий контроль. — Одиннадцать лет…

— Не из чувства вины, — резко бросила она. — Мне не нужно твое покаяние в таком виде.

Тишина между ними была густой и раскаленной. В последний раз она видела его таким, когда он считал ее шпионкой, но сегодня его гнев был направлен вовнутрь.

— Как? — Слово прозвучало слишком тихо для всего того веса, что оно несло. Оно ударило холодом — медленной ледяной змейкой, скользнувшей вдоль ее тела.

— По обязанности. — Горло перехватило так, что она едва могла говорить. — Да, я хочу знать. Но когда ты расскажешь, это будет потому, что ты сам этого хочешь. А не потому, что я выбила из тебя слова прежде, чем ты был готов.

— Я причинил тебе боль. — В его глазах проступила темная тень. — И он тоже.

Горло сжалось, она еще не была готова думать об этом. — И я заставлю его заплатить. Но Ночео мне не важен. Важен ты. Кажется, я понимаю, почему ты мне не рассказывал, и именно это жжет меня изнутри, Кадра.

Это не имело бы особого значения, будь он не готов говорить о своем прошлом. Она слишком хорошо знала, каково это — хранить секрет, который трудно произнести вслух. Но дело было совсем не в том, почему он утаил это от нее.

— Мы можем поговорить о твоих причинах. — Ее сердце заныло так, будто через него пронеслись тысячи нарывных жуков, когда он остался молчалив. — Но не делись со мной своими секретами, пока не признаешь, что скрывал их, потому что считал меня недостаточно сильной для них.

— Никогда.

Пока она боролась с желанием осознать это услышанное, он щелкнул пальцами у безмолвного очага между ними, и тот вспыхнул, раскрасив его лицо мрачными полосами алого и умбры. Тепло глупо и неуместно зашевелилось в животе от знакомого зрелища, от осознания того, что она способна заставить жестокий изгиб его рта дрогнуть в улыбке. Он тоже смотрел на нее, и что-то сырое и свирепое окрашивало его жесткое лицо легким румянцем.

Она не шелохнулась, когда он сделал шаг вперед и легко, почти невесомо коснулся ладонью ее щеки. Он перехватил ее руку и прижал к своему запястью. Под ее пальцами забился пульс, посылая волны голода по венам.

— Я говорю это, потому что хочу, чтобы ты знала. — Любимый ею голос скатился до шрамированного хрипа. — У меня никогда никого не было. Моего.

Ее пульс сбился, ударив в грудину, а память услужливо подбросила те ночи, что он провел внутри нее, его хриплую похвалу, отчаянный, жадный способ, с каким он брал ее, и всего одно слово. Один оброк. Каждый раз. Твой.

Твой.

Он приподнял ее подбородок, и пальцы на щеке сжались сильнее, когда ее дыхание сорвалось.

— Я был… счастлив. — Он произнес это с удивлением человека, для которого это слово в новинку. — С той самой ночи, когда ты переступила порог башни Аоран. Я не хотел, чтобы это заканчивалось.

Она провела языком по пересохшим губам. Его большой палец повторил это движение.

— Почему это должно закончиться?

— Ты…

— Уйдешь? Ты уже вынес мне приговор и сам же осудил? — Она скомкала в кулаке его испачканную сажей мантию, притягивая его ближе. — По крайней мере, позволь мне выступить в свою защиту.

Его глаза блеснули:

— Ты не на скамье подсудимых.

— Значит, на ней ты? — Ноющая волна тепла разлилась по телу, просачиваясь вплоть до кончиков пальцев. Она ослабла хватку на его одежде, чтобы прижать ладонь к его груди. — И ты уже признал себя виновным? Или решил за меня, что я сделаю это?

Его тяжелый выдох выдал ее правоту: аргумент попал точно в цель. Широкие пальцы скользнули поверх ее ладони, раздвигая хватку так, чтобы они могли переплести пальцы. Каждая косточка в ее теле умоляла шагнуть ближе.

Разомкнув пальцы, она отступила назад:

— Я твоя, — прошептала она. — Дай мне знать, когда решишь в это поверить.

Сдерживая слезы, она толкнула дверь в соседнюю купальню, сорвала с себя покрытую кровью и пылью одежду и погрузилась в гранитную ванну. Она любила его. Она жаждала его. Но ей было недостаточно владеть его сердцем, если он сам сомневался в том, что завладел ее.

— Мы с Ночео не так уж сильно отличаемся.

Она замерла с влажной ладонью у лица.

— Одиннадцать лет назад поместье Клана Кадер было моим домом. — Кадра мерил шагами спальню. — Мне нравилось держаться ближе к комнатам слуги. Остальные были настроены не сближаться с ними, так что у меня было столько тишины, сколько я хотел.

— Остальные?

Взгляд Кадры ушел куда-то вдаль, словно он смотрел на самый край света.

— Мои братья и сестры. В то время Клевисин был таким же могущественным магом молний, как Верховный Маг до Аэлиуса. Но он не любил рисковать. Он предпочитал преступный мир управлению наверху. Ему нравилось создавать династию, правящую из тени. А женщин находить для него труда не составляло.

Понимание накатило волной.

— Ночео — твой сводный брат.

Он кивнул, расстегивая мантию.

— Старший из оставшихся в живых. Были и другие, старше и младше, но Клевисин был суровым наставником. Выживали не все.

Жар запекся за глазами, и она выдохнула сдавленно:

— Вы с Ночео выжили.

— Я унаследовал силу Клевисина, да с лихвой. У Ночео не было способностей к молниям, но его голос уже в детстве достигал Седьмого ранга. Чтобы противостоять Внушению, требуется немало сил. Это делало его чрезвычайно полезным для дел Клана. Сбыт наркотиков — сначала блейзлифа. Женщины для Клевисина.

Она смутно осознавала, что до красноты растирает себе кожу мочалкой.

— Ты тоже этим занимался? — прошептала она.

Его пальцы замерли на пуговицах.

— Склонность к пролитию крови и скудное раскаяние после этого делали меня лучшим кандидатом для силовой работы. — Темный взгляд, которым он одарил ее, не оставлял сомнений в том, что именно это значило.

Пытки и устранение врагов Клана. Его последний контакт с ними был одиннадцать лет назад. Ему тогда едва исполнилось тринадцать.

— Я устроил нападение на поместье одиннадцать лет назад. Далвия сообщила Клевисину о моих планах побега, и он загнал меня в угол. Я ответил. Он, поместье и всё, что в нем было, сгорели.

Она сглотнула:

— Почему ты не забрал с собой Ночео или Далвию?

— На то были причины. — Темная ярость, пробившаяся во взгляде Кадры, говорила о том, что история эта была гадкой. — Я ожидал, что он будет искать мести, но спустя одиннадцать лет потерял бдительность.

— На твоем месте любой бы потерял, — пробормотала она. — Но почему Далвия во всем этом замешана? Она совсем не выглядит кровожадной, и до сих пор вела себя так, будто ее может испугать любой сильный порыв ветра.

— Она считает, что, убив Клевисина, я лишил ее и Ночео защиты в городе хищников, — жестко ответил он.

— Но какой толк цепляться за столь мерзкую силу, которая тебе даже не принадлежит?

— Потому что с ней она чувствовала себя в безопасности.

Пока она переваривала эту простую и горькую правду, Кадра сбросил мантию, и перекат его мускулистого тела заставил ее пульс забиться в бешеном ритме. В его движениях всегда сквозила природная элегантность, ни единого лишнего жеста. Горло жгло. Он бывший аристократ. В конце концов, их прошлое не имело ничего общего.

Она поняла, что произнесла это вслух, когда его глаза метнулись к ней, а суровость пробила лед в их глубине. Он резко наклонился над умывальником, почти вслепую выполняя привычные движения, и тут она увидела это. Поняла, каково это — видеть его испуганным.

Ох.

Когда она вышла из ванны, он почти не смотрел на нее, словно готовясь к войне — об этом свидетельствовало свирепое выражение его лица. Пока он приводил себя в порядок, она завернулась в один из банных халатов из шкафа, все еще находясь в оцепенении. Она позволила собственным комплексом встать на пути к истине. Он действительно думал, что я уйду.

Его прошлое было мрачным, но едва ли темнее того, что она успела вообразить за время недолгого пребывания в Комисе, да и она давно знала, что руки Кадры обагрены кровью. И всё же это было не то, что он скрывал от нее. Было что-то еще. Что-то, из-за чего он с самого начала избегал этой темы. Она видела это по напряжению, сковавшему его мускулистую спину, когда он вышел из ванной и накинул халат. С грацией, не требующей усилий, он опустился в кресло у кровати, а темные пряди упали ему на лоб. Она гадала, как он выглядел тогда, в те годы.

— Думаю, моя юная версия нашла бы тебя весьма симпатичным в тринадцать лет, — задумчиво произнесла она.

Пальцы Кадры опустились от суровой линии губ. Он моргнул, когда она подошла к нему и опустилась на колени, прижившись щекой к бархатистой ткани у него на коленях.

Задрав голову, она грустно улыбнулась:

— Ты был едва ли ребенком, Кадра. Умным ребенком, вне всяких сомнений, но ребенком, которого заставили принимать взрослые решения.

Он тяжело выдохнул. Мозолистая ладонь легла ей на волосы, погладив их с захватывающей дух нежностью и странной окончательностью, прежде чем отпустить. Так, будто его следующие слова могли безвозвратно все изменить. Страх вплелся в ее ребра, когда его губы приоткрылись.

— Одиннадцать лет назад я создал «белый сон».

Правда.

Ее рот открылся. Закрылся. Она подняла голову, и нити, из которых состояли последние восемь месяцев, распустились, сплетаясь в совершенно иной гобелен. Его знание ингредиентов. Его странное напряжение во время рейдов по притонам «белого сна». Монеты, которые он выделял целителям, лечившим зависимость.

Дерево скрипнуло с обеих сторон от нее, когда он сжал подлокотники кресла.

— Клевисину нужен был новый товар. — Всякое выражение исчезло из его глаз. — Я высушил яд жуков в порошок и сконцентрировал его.

— Ты тоже его распространял? — Ее язык казался тяжелым, словно корабельный якорь.

Он пожал плечами с мрачной элегантностью:

— Бессмысленное различие. Стал бы, если бы побег сорвался.

— «Белый сон» спас столько же жизней, сколько и разрушил. Оружейника нельзя винить в том, как воины используют его мечи.

Это выбило из него воздух. Она заметила, как ослабла его хватка на подлокотниках.

Она положила подбородок ему на колено. Он, казалось, даже не заметил.

— Что-нибудь еще?

— Я начал убивать в девять. Клевисину нравились его игры, и я проявил к ним талант. Мало кто из моих жертв заслуживал этого.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Но ты скажешь мне, почему ты доверял мне настолько, что пытался короновать меня в Тетрархи в прошлом году, но умолчал об этом?

Его лицо было совершенно отстраненным:

— Ты бы ушла. — Он произнес это так, будто считал это единственно правильным исходом.

Сердце сжалось.

— Никогда, — ответила она на его убеждение. — Я знаю, на что люди идут ради выживания, пусть мне и посчастливилось избежать худшего. Ты бы не выбрался из того поместья, если бы тебе нравилось то, что там происходило. — Она закрыла глаза с дрожащим вздохом. — Ты сомневаешься в моем суждении?

— Нет.

— Тогда доверься мне, когда я говорю это. — Откинувшись назад на коленях, когда он потянулся к ней, она произнесла это резко, жадно и с той верой, что всегда питала к нему: — Я люблю тебя, Кадра.

Уловив ошеломленный трепет пустоты в его взгляде, она встала и наклонилась над его креслом.

— Я полюбила бы тебя и тогда, если бы знала тебя.

Порыв воздуха вырвался из его груди. Неверие. Облегчение.

Протянув руку между ними, она развязала узел на его халате, позволяя собственному соскользнуть с одного плеча.

— И я буду любить тебя, даже если ты боишься взвалить на меня свои тяготы.

Она позволила своему халату распахнуться и упасть на пол, обнажаясь перед ним. Тоска и голод зазвучали в ее крови, отражаясь в жадном румянце, охватившем его скулы. Он стал еще глубже, когда она опустилась на колени между его мускулистыми бедрами.

— А теперь назови меня своей.

Губы приоткрылись, зрачки расширились — перед ней сидел сломленный, полностью покоренный мужчина. Черные как смоль глаза ласкали ее, покрывая кожу мурашками. Она подалась на дюйм вперед, обхватив рукой тугой ствол его члена, и дыхание замерло на пике чистейшего предвкушения. Тяжело дыша, они смотрели друг на друга.

— Моя. — Его голос звучал низко и отчетливо, просачиваясь в ее кровоток. Любовь и голод, вино и молнии.

Горло сжалось.

— Больше не останавливайся. — Она взяла его в рот, наслаждаясь его грудным стоном и тем, как его бедра подались навстречу, стремясь сократить расстояние. Его пальцы почти отчаянно запутались в ее волосах, притягивая всё ближе и глубже. Она вцепилась в его бедра, жадно принимая его глубже под музыку его грубых звуков наслаждения.

Он скользил внутрь и выходил обратно, бормоча хриплые слова нежности и позволяя ей ласкать его языком. Она горела от жажды, зачарованная его глазами, широким разворотом покрытой легким пушком груди и глубоким тембром его голоса. Могущественный, как божество. Она поклонялась ему у его ног, втягивая щеки и смакуя его греховную похвалу.

— Черт, моя красавица. Возьми еще немного, — приказал он, а его челюсти окаменели.

Потеряв рассудок от возбуждения, она подчинилась, пока он со стоном не отстранил ее, раздвинув ее опухшие губы большим пальцем. Обхватив ее за талию одной рукой, он рывком поднял ее с пола и усадил себе на колени. Они двигались как единое целое: ее бедра инстинктивно оседлали его, тела скользили навстречу друг другу в слепом желании. Его поцелуй заглушил ее выдох удовольствия.

Запустив руки в ее волосы, он прижался губами к ее рту; зрачки полностью затопили черное море его глаз. Обычно он брал ее жестко, зная, как сильно ей это нравится, но сегодня он был почти диким — поглаживал ее грудь, ягодицы, покачивая ее на своем члене и покрывая их тела испариной.

Ее кожа пылала от жара, когда он погрузил два пальца ей в рот, прикрыв глаза от удовольствия, когда она принялась их посасывать. Он оставил их внутри, накрывая губами ее грудь, в то время как она жадно пробовала на вкус его кожу. Голод сковал ее, просверлил саму ее суть, когда он убрал пальцы и заменил их языком. Она извивалась на нем, отвечая на его поцелуи с приоткрытым ртом, кусая его за шею, царапая зубами подбородок и сбрасывая с его плеч мантию. Его зубы стиснулись, пресс заходил волнами, когда она провела ногтями по его животу, зарываясь пальцами в волосы на груди.

Окрашенные похотью глаза скользнули по ее обнаженному телу. Она застонала, когда он вошел в нее пальцем.

— Десять адских кругов, ты вся мокрая.

Еще одно оборванное ругательство, и ее голова коснулась кровати. Его язык скользнул по ее животу, а затем раздвинул ее, чтобы проникнуть глубоко внутрь, и он прорычал одобрение, когда она вцепилась пальцами в его волосы, бесстыдно отдаваясь во власть его рта. Он прижал ее бедра к постели — ненасытный, потерявший голову. В зеркале трюмо она видела свое отражение: припухшие губы, затуманенные от наслаждения глаза, хвалящая его и отчаянно жаждущая его. И всё это время он смотрел на нее с такой любовью — этот ее грозный, страшный мужчина.

Ее пульс неистово бился в венах, жаждая продолжения. Его губы не переставали терзать ее, щетина царапала внутреннюю сторону бедер при каждом движении челюсти. Все мысли испарились, когда экстаз закипел в самом ее центре. Дрожь пронзила ноги, сходясь внизу живота, и она взмыла ввысь, выкрикивая его имя, пока он ласкал ее сквозь накатывающие волны послевкусия.

По крайней мере, до тех пор, пока он не перевернул ее на живот, притянув колени к груди и усадив лицом к себе. Минуты и оргазмы слились в единый туман, пока она не рухнула лицом в кровать, умоляя о большем. Он отстранился и поставил ее на четвереньки. Его член напрягся до предела. Сдавленно выругавшись, он яростно провел рукой по стволу, стиснув зубы.

Она встретила его взгляд через плечо. Его глаза пылали жаром плавильни.

— Отдай мне всё.

Его мышцы напряглись, задрожали. Затем остатки самообладания покинули его окончательно. Набросившись на нее с проклятием, он прижался к ее входу и вошел до самого конца, заглушая ее крик. Он нашел нежную кожу между ее шеей и плечом, зажав ее зубами и оставляя метку, пока двигался свирепо, отчаянно.

Темное, вибрирующее мычание сорвалось с его губ, когда она судорожно сжалась вокруг его плоти. Он переплел их пальцы, входя все глубже. Она запрокинула голову на его мускулистое плечо, отдаваясь этому натиску под мольбы и всхлипывания, боготворя его низкие стоны удовольствия.

— Прекрасная женщина, позволяющая брать себя так жестко. — Повернув ее лицо к себе, он жадно впился в ее губы, прикусывая нижнюю губу зубами, прижимая ее верхнюю часть тела к постели и наваливаясь всем весом. — Тебе это нравится. Черт, мне тоже.

Она не могла говорить — лишь стонала, плененная ощущениями, и потому просто выгнула спину. Он оставил еще одну метку у нее на плече, проскользнув рукой под живот и лаская ее в такт своим мощным, требовательным толчкам. Катаклизмическое заявление прав.

Она почти всхлипывала в матрас от повторяющейся полноты, от шлепков их тел друг о друга, от отчаянных похвал на ухо и от того, как он раз за разом клялся, что принадлежит ей. Его движения были порочными и голодными.

Она горела изнутри, упиваясь его резким рычанием и чувством полной одержимости в его взгляде. Он двигался в исступлении, как человек, борющийся за собственный рассудок.

— Черт, черт. Я обожаю тебя. — Наполовину признание, наполовину мольба, эти слова сорвались с губ звериным, кипящим шипением. Одурманенная любовью в его глазах, полная потеря контроля на его суровых чертах лица — это было слишком. Она выкрикнула его имя, ее тело дрожало, сжимаясь вокруг него, пока она не задохнулась от воздуха, теряя рассудок. Ее оргазм накатил огненными волнами.

Он подался вперед, обхватив ее руками и продолжая двигаться сквозь ее экстаз. Нечленораздельный поток грязи и обожания сорвался с его губ, когда он напрягся.

— ЧЕРТ, — выплюнул он. — Сарай… — Ее имя оборвалось сдавленным стоном, когда его тело задрожало позади нее, а плоть дернулась между ее ногами. Он вдавил ее в матрас несколькими глубокими, мощными толчками, изливаясь в нее до конца.

Тяжело дыша, он прижал ее к себе, пока они оба приходили в себя после бури.

— Слишком сильно? — прошептал он ей в шею.

Она довольно замычала.

— Кажется, ты меня убил, — пробормотала она и почувствовала его улыбку, коснувшуюся ее волос.

Он прижал ее к защитному теплу своей груди долгим объятием, прежде чем неохотно отстраниться, чтобы вытереть ее.

Когда он вернулся и притянул ее к себе, в его движениях сквозило затаенное изумление и такая уверенность в обладании, какой она прежде в нем не замечала. — Спасибо.

Она провела пальцем по прямой линии его носа. — Теперь ты свободен от своих тягот?

— Осталась еще одна, — серьезно ответил он.

Она приподнялась на локтях, широко раскрыв глаза, пока он рассказывал о том, что начал видеть после возвращения с того света, и о сделке, которую заключил с Гневом. Огонь потрескивал в очаге, а за окном окончательно воцарилась ночь, когда он закончил.

— И ты чувствуешь себя хорошо? — встревожилась она. — Тельмар говорил что-то о том, что получатели силы Гнева сходят с ума. После схватки у «Эквитас» ты выглядел довольно скверно.

— Никаких изменений. — Он бросил на нее забавный взгляд. — Безумие может проявиться не сразу.

Он бы не стал шутить, если бы чувствовал себя плохо. — Я всегда считала тебя одним из Отверженных, — призналась она и рассмеялась, когда он сухо приподнял бровь.

Его губы скользнули вниз по ее шее, заставляя чувствительную кожу покрыться мурашками. — Я отдал тебе всё. Остальное — лишь детали.

Она провела ладонью вдоль его позвоночника.

— Например, как твой отец раз за разом ломал тебе спину. Ее что, нарочно плохо срастили?

— Ни один ребенок из Клана не должен бояться боли. Мы изучили ее вдоль и поперек.

Какая непостижимая степень жестокости. — Как твоя спина сейчас?

— Так, будто я способен на большее. — Его взгляд выразительно прошелся по ее раскрасневшемуся телу. — Соблазнительница.

Она покраснела. — Ну, я же не могла позволить тебе и дальше верить, что я уйду!

Он очертил ее подбородок грубым пальцем, и его мелодичный голос скатился до хрипоты. — Я обожаю тебя. Сами слова бессильны. Я не мастер говорить о таком, моя Сарай. — Он прижал ее руку к своему все еще часто бьющемуся пульсу, а его суровые черты лица дрогнули и обнажились.

— Я бы так не сказала. — Она потерлась щекой о его щетину. Она считала его глубоко закрытым и, пожалуй, слишком циничным, чтобы говорить о любви, но он просто не умел этого. Он никогда не знал ее в детстве и до сих пор учился произносить это слово, не говоря уже о том, чтобы поверить, что он сам достоин любви.

— Кажется, я родился около середины зимы, — пробормотал он спустя мгновение. — Клевисин не придавал значения датам рождения. Не было ничего, что удавалось бы мне или нравилось так же сильно, как пролитие крови. Я стал Тетрархом, чтобы не допустить появления таких людей, как в Клане. Это было практическое применение моих талантов. Полномасштабная преступность меня никогда не интересовала.

Он произнес это с абсолютной отстраненностью, так, будто вина не играла никакой роли в его решении — и это тот самый человек, который едва не покончил с собой из-за мысли, что оставил ее в ночь Падения. Сколько всего ты похоронил в себе, даже не осознавая этого?

— Кажется, я видела фрагменты твоей жизни. — Она моргнула, когда он ничуть не удивился. — Ты знал?

Он улыбнулся. — Я догадывался.

— Это из-за бога, нависшего над всей страной, верно? — Она вздохнула. — Как те северяне, что убивают с помощью «белого сна», и мое собственное желание перерезать всем горло у «Эквитас» чуть ранее. Кто бы это ни был, доброжелательным его не назовешь.

— Хм. — Он коснулся губами ее челюсти.

Ей нравилось видеть его таким расслабленным, когда вся угроза растворилась, а загорелая кожа подсвечивалась отблесками огня. Хищник на отдыхе.

— Я с ужасом думаю о том, чтобы покидать эту комнату. — И о переворотах, богах и людях, использующих свои голоса во зло.

Кадра провел костяшками пальцев по ее горлу.

— Земля может пасть, но я подниму тебя выше. Ни Разрушение, ни Смерть не предъявят на тебя прав, пока я держу тебя. Даже если после смерти я стану самым дотошным из Отверженных, ты все равно останешься моей. — Сила пульсировала от него волнами. — Ты понимаешь?

Очарованная, она кивнула.

— Будешь продолжать смотреть на меня так — и я возьму тебя снова, — пробормотал он.

— Правда? — с надеждой переспросила она.

— Тетрарх живет ради служения. — Он перевернул ее на себя, и в его глазах блеснул опасный огонек. Его жестко очерченная улыбка стала напряженной. — Богам нравятся их игры. Нам придется сыграть в них, если мы хотим узнать личность этого существа.

Ее пелена умиротворения рассыпалась прахом. — Поклянись мне, что ты не станешь делать ничего безрассудного. Того, что Ночео жаждет твоей смерти, и без того достаточно, чтобы еще и дразнить бога.

— Не стану. — Он успокаивающе провел рукой по покрывшейся мурашками коже. — Ночео тоже меня не убьет. Мы слишком равны по силам, да и моя смерть покажется ему невыносимо скучной.

Слава Эльсару за странные проявления жестокости. Она опустила голову ему на грудь. — Как нам строить планы против существа, которое может услышать каждое наше слово?

При всей нежности в его взгляде голос прозвучал решительно и мрачно:

— Мы подождем, пока они оступятся.