Я спрашиваю Вас, что не так

С радостью половой жизни?

Разве не Бог сам

Направляющий инстинктов?

Umbra et Imago «Gothic Ritual»

«Я только называю кошку кошкой… Женщина — это удивительная смесь из нервов, шёлка и рисовой пудры»

Фелисьен Ропс

12 октября 2024 года.

За окном хлестал косой дождь. Суббота выдалась настолько пасмурной, что свет пришлось включить с самого утра.

Я поймала приступ вдохновения и увлечённо печатала свой роман, когда зазвонил смартфон. Не глядя взяла трубку, продолжая стучать по клавиатуре:

— Алло?

— Здравствуй, Пенелопа. — На заднем фоне голоса Малкольма шумел город, затапливаемый потоками небесной воды.

— Привет… Ты уже в клуб едешь?! Всего же четыре часа дня.

— Из него. Блэквуд попросил открыть его пораньше, чтобы опустошить мои запасы элитного алкоголя.

— Дэмиен алкоголик?!

Малкольм засмеялся:

— Я преувеличил. Одолел пару стаканчиков.

— Был повод? — я спросила осторожно, не особо надеясь, что меня посвятят в дела важных домов.

— Его контракт с Линдой подошёл к концу.

— Не понимаю.

Линда, конечно, та ещё стерва, но не настолько же, чтобы праздновать расставание с ней.

— Кто-то, милая Пенелопа, ставит контракт превыше всего. И если там присутствует пункт: никакого общения после истечения его срока, то он будет его придерживаться, но попробуй это объяснить своему сердцу.

— Это же глупо, — искренне вырвалось у меня.

— Каждый выбирает свой путь. Ты сегодня занята?

— Допечатываю главу и как раз собиралась звонить тебе, чтобы спросить, какие у тебя планы на вечер.

— Допечатывай, высылай мне и приезжай ко мне.

— А если бы не дописала, то сказал бы оставаться дома? — беззлобно поддела я.

— Да. Ты не должна отлынивать и выходить из писательского ритма.

Надо было найти доминанта, который бы сказал: любовь моя, езжай ко мне, а я найму тебе в качестве литературного раба самую известную писательницу эротических романов, лишь бы ты проводила всё время со мной. Шучу.

— Так точно, сэр, — отсалютировала я, хоть он и не видит.

— Не паясничай, а собирайся, — засмеялся он, отключаясь.

* * *

Я жаждала произвести впечатление своим эффектным появлением, поэтому надела красное бельё и… плащ. Погода позволяла провернуть эту выходку, которую я подсмотрела в каком-то старом фильме и запомнила.

Как только Малкольм встретил меня и закрыл входную дверь, я сбросила мокрый плащ и ботильоны, оставшись в пламенеющем тонком кружеве. На фоне мощного дома в серой водолазке и таких же брюках, моя нагота смотрелась совсем беззащитно.

Глаза Торна сузились:

— Решила поиграть? За мной.

Замирая от предвкушения, я последовала за ним. Приведя меня в свою библиотеку, он ушёл и вернулся с метёлкой, вручив мне её.

— Стремянка сложена за дверью. Все шкафы в твоём распоряжении.

Он невозмутимо вернулся в кресло, где ждал моего приезда, надел очки, взял бокал вина и, открыв ноутбук, погрузился в чтение, возможно, моих глав.

Мой рот открылся. Закрылся. Пора бы уже привыкнуть к его методике воспитания, а точнее наказания. Физическое воздействие на меня не особо действовало. По словам Торна я не являлась мазохистской и не стремилась к боли. Я получала удовольствие в противостоянии и в том, чтобы меня могли обуздать. У Малкольма пока получалось.

Подарив своему бритому дому ещё один возмущённый взгляд, начала уборку пыли с книжных полок. Интересно, что будет, если подойду и смахну невидимые пылинки с лысой головы? Это станет моим последним посещением дома Торна?

Процесс затягивался, потому что я наконец-то могла осмотреть почти всё содержимое библиотеки. Если шкаф с философией и профильной литературой заставлял меня внутреннее содрогаться, то вот следующий уже заинтересовал. Здесь размещались любопытные издания: фетиш-фотоальбомы на подобии того, что я себе успела купить, книги по искусству шибари, альбомы художников-порнографов, чьи имена мне ничего не говорили, кроме разве что Фелисьена Ропса, с картиной которого успела недавно познакомиться. Репродукции цветных жизнерадостных акварелей XVlll века соседствовали с более чувственной и плотской графикой XIX века. Текст сообщал, что один венгерский живописец являлся придворным художником императорской семьи и запечатлевал моменты жизни монарших особ, а параллельно создавал множество работ с мужчинами, с восторгом зарывающимися лицами меж женских бёдер. Я внимательно листала альбом, забыв про своё «наказание».

— Как думаешь, это перекличка образов между художниками? — не выдержала я, повернувшись с раскрытыми репродукциями к Торну: на одной изображалась картина Ропса с женщиной на кресте, искушающей святого Антония, на другой — литография из серии "De Sceleribus et Criminibus", где на кресте был распят чёрт в рясе монаха, которого удовлетворяла ртом коленопреклонённая женщина. Но надо отдать должное рогатому, на следующей сцене уже он ублажал роскошную даму, раскинувшуюся на диване.

Малкольм поднял голову, посмотрев поверх очков. В данный момент он очень напоминал профессора, которого отвлекли от проверки дипломной работы.

— Между работами почти 30 лет. Скорее всего, это оммаж ван Маеле своему коллеге по ремеслу.

— Оба святотатцы, — подытожила я, ставя альбом на место и вновь взяв метёлку в руки.

— Мартин ван Маеле мне нравится чуть больше, — Малкольм поправил очки, возвращаясь к чтению. — В одно время он иллюстрировал эротические сборники, посвящённые порке.

Я усмехнулась, передвигая миниатюрную стремянку не выше барного стула. Перед глазами мелькнули узоры на корешках книг.

— Где-то в этой библиотеке скрыты референсы твоих татуировок… — вслух предположила я.

— Если внимательно вглядишься в некоторые экслибрисы, то найдёшь ответ, — внезапно соизволил подсказать мой образованный дом.