Ева

В больнице время снова перестало существовать нормально. Я помнила дорогу кусками. Свет фонарей за стеклом. Холод собственных пальцев. Ладонь Тимура, которую я не отпускала почти всё время. Врача рядом. Его вопросы, на которые приходилось отвечать несколько раз, потому что внимание постоянно уплывало. Потом яркий свет приёмного отделения. Каталка. Чужие руки. Тимура попросили остаться снаружи, пока меня осматривали. Вот тогда стало хуже. Не потому, что я не доверяла врачам. Наоборот. Я прекрасно понимала каждое действие и примерно представляла, что они ищут: неврологические симптомы после удара по голове, повреждение рёбер, внутренние травмы, состояние запястий, обезвоживание. Но стоило двери закрыться и Тимуру исчезнуть из поля зрения, тело отреагировало так, будто меня снова оставили одну в том помещении. Сердце забилось быстрее. Пальцы начали дрожать. Пришлось несколько раз напомнить себе, где я. Больница. Врачи. Безопасно. Я уже не там. Это помогло не сразу. К счастью, ничего критического не нашли. Сотрясение. Сильный ушиб левого бока и трещина одного ребра без повреждения лёгкого. Многочисленные синяки. Ссадины на запястьях. Рассечённая губа. Ушиб виска. Обезвоживание. Ничего из того, от чего человек обязательно умирает. Но когда врач перечислял всё это, я почему-то думала не медицинскими терминами. Я вспоминала, откуда появился каждый след. Рука на локте возле аптеки. Удар в живот. Лицо Беляева. Пол после камеры. Самир. От одной мысли о нём тело снова напряглось. Я закрыла глаза. Хватит. Не сейчас. Тимур оказался в коридоре. Сидел на стуле возле стены, локти на коленях, руки сцеплены. В другой ситуации я бы удивилась уже самому факту, что он способен настолько долго сидеть спокойно. Но сейчас это спокойствие было неправильным. Слишком неподвижным. Рубашку он сменил. Кровавой уже не было. Кто-то привёз ему одежду, пока меня осматривали. Но костяшки остались разбиты. Увидев меня, Тимур поднялся сразу. Я заметила, как взгляд быстро прошёлся по лицу, рукам, боку, будто он пытался проверить всё сам, хотя уже наверняка десять раз спросил врача. Я остановилась перед ним. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Потом я сама подошла ближе. Тимур обнял осторожно. Слишком осторожно для него. Руки легли на спину так, будто я могла рассыпаться. Я прижалась сильнее сама. Вот тогда он выдохнул. Не сказал ничего. И хорошо. Мне тоже не хотелось. Я просто стояла в его руках и впервые с момента похищения позволила себе окончательно понять: всё. Меня больше никто не держит. Никто не войдёт через дверь. Не включит камеру. Не будет решать, что со мной делать. Я дома ещё не была. Но уже была у своих. Отец приехал через сорок минут. С ним Марина. Вика осталась дома — отец не хотел тащить её в больницу посреди ночи, хотя она звонила мне трижды, прежде чем я вообще смогла нормально ответить. Когда папа вошёл, лицо у него было таким, что у меня впервые по-настоящему защипало глаза. До этого я не плакала. Даже в плену почти не плакала. Не потому, что была особенно сильной. Просто там слёзы казались роскошью, которую нельзя себе позволить. Сейчас можно. Отец обнял меня осторожно, но всё равно пришлось тихо втянуть воздух из-за ребра. Он сразу отпустил. Начал извиняться. Я засмеялась сквозь слёзы. Получилось странно. Марина стояла рядом, закрыв рот ладонью. Когда она наконец подошла, никаких привычных осторожных границ между нами не осталось. Она обняла первой. Я ответила. И только тогда поняла, насколько сильно соскучилась даже по нашему дому, где меня иногда раздражало всё подряд. По её замечаниям. По Викиным чашкам возле раковины. По папиному телевизору слишком громко вечером. По нормальной жизни. Тимур всё это время оставался немного в стороне. Отец заметил. Посмотрел на него. В коридоре на несколько секунд стало тяжело. Я знала этот взгляд. Он уже понимал достаточно. Его дочь похитили из-за мужчины, который сейчас стоял возле стены. Тимур не отвёл глаза. Не оправдывался. Не говорил, что сделал всё возможное. Просто принял. Наверное, именно это спасло от разговора, который мог закончиться плохо. Отец сказал только, что сейчас главное — я. Тимур кивнул. Всё остальное они отложили. Я была благодарна обоим. Мне оставили палату на ночь. На самом деле — уже почти на утро. Марина уехала домой, чтобы быть с Викой. Отец остался ещё на несколько часов, но позже я сама попросила его отдохнуть. Он не хотел. Пришлось напомнить, что мне двадцать три, а не двенадцать. Сработало плохо. Но всё-таки уехал. Тимур остался. Я проснулась через какое-то время от ощущения, что не могу нормально вдохнуть. Не физически. Ребро болело, но дело было не в нём. Мне приснилась дверь. Та самая. Сначала она не открывалась. Потом открылась. А за ней стоял Беляев. Я резко села. Боль в боку ударила сразу. Перед глазами потемнело. — Ева. Тимур оказался рядом почти мгновенно. Я не сразу поняла, что он сидел в кресле возле кровати. Схватил не меня. Только протянул руки, оставляя выбор. Я сама вцепилась в его запястье. Дыхание было слишком быстрым. Он ничего не спрашивал. Не говорил «успокойся». Просто оставался рядом, пока я снова не начала видеть палату, а не склад. Постепенно сердце замедлилось. Я отпустила его руку. На коже остались следы моих пальцев. — Извини. Тимур посмотрел так, будто слово его разозлило. Я сразу поняла. Не за это сейчас. Он сел на край кровати. Я заметила, насколько усталым выглядит лицо. Не спал, наверное, больше суток. — Ложись хотя бы здесь. Тимур отрицательно качнул головой. Я не стала спорить. Мне самой было спокойнее, когда он сидел рядом. Через несколько минут снова начала проваливаться в сон. Перед тем как закрыть глаза, увидела, как Тимур смотрит на мои запястья. И впервые подумала: он ещё не закончил. Не только с Самиром. С Беляевым тоже. ТимурЯ дождался, пока Ева уснёт снова. Только тогда вышел из палаты. Север ждал в конце коридора. Не заходил. Правильно. Я подошёл. Одного взгляда хватило. Беляев жив. Его увезли не в больницу. В другое место. И отец уже там. Я посмотрел через стекло двери в палату. Ева спала. Лицо даже во сне оставалось напряжённым. На щеке синяк. На запястьях повязки. Если бы кто-нибудь ещё вчера сказал мне, что я буду способен спокойно уйти от её кровати в такую ночь, я бы не поверил. Но сейчас была одна вещь, которую нужно закончить. Пока она спит. Пока я ещё помню лицо Беляева слишком хорошо. — Никого к ней не подпускай, — сказал я Артуру. Он нахмурился. — Я еду с тобой. — Нет. — Арс. Я посмотрел. — Останься здесь. Север понял. Не потому, что согласился с каждой мыслью. Потому что знал, куда я собираюсь. И почему не хочу, чтобы Ева проснулась одна. Через несколько секунд он кивнул. — Позвоню, если проснётся. Я ушёл. Беляева держали в старом складском помещении, которое использовали редко. Не том, где была Ева. Я бы не смог снова зайти туда сейчас. Да и не хотел. Отец стоял возле стола, когда я вошёл. Самир уже ушёл настолько глубоко, насколько смог. Но Беляев был его человеком. Одним из тех, кто точно знал больше большинства. Поэтому сначала он должен был говорить. Только потом всё остальное. Максим сидел на стуле. Лицо после нашей драки выглядело плохо. Нос сломан. Одна сторона опухла. Губы в засохшей крови. Но сознание ясное. Увидев меня, он даже усмехнулся. Вот этого я не понял. Самоуверенность? Попытка показать, что не боится? Или просто тупость? Я снял часы и положил на стол. Отец посмотрел. Ничего не сказал. Подошёл ближе. Беляев наблюдал. Я видел перед собой не мужчину на стуле. Видел запись с камеры у аптеки. Как он схватил Еву. Как бил. Как стоял рядом на видео. Как его рука касалась её лица. Как он смотрел, пока Самир унижал её перед камерой. Всё это существовало одновременно. Мне пришлось заставить себя сначала спросить о Самире. Максим не сразу начал говорить. Но теперь никакой легенды о случайной работе уже не существовало. Он знал, кто его нанял. Не всё. Но достаточно. Самир связался с ним через Громова несколько месяцев назад. Платил за людей, наблюдение, транспорт, силовую часть. Беляев отвечал за исполнителей. Он не знал, где Самир был все двенадцать лет. Не знал всей истории с отцом. И ему было похуй. Ему платили. Вот и весь мотив. Я слушал. Каждое слово делало желание убить его только сильнее. Но пока не трогал. Он назвал два объекта, которыми Самир пользовался после возвращения. Один уже пустой. Второй — дом за пределами Риги, оформленный не на него. Север проверит. Возможно, очередная пустышка. Возможно, наконец след. Отец задавал больше вопросов. Я почти молчал. Потому что всё нужное уже услышал. Самир жив. Скрывается. Беляев помог ему забрать Еву. И сейчас сидит передо мной. Когда стало ясно, что новой информации больше нет, отец остановился. Посмотрел на меня. В его лице было понимание. — Тимур. Я не ответил. Подошёл ближе. Максим впервые перестал улыбаться. Вот теперь страх появился по-настоящему. Он начал говорить, что приказ был не его. Что Еву нужно было взять живой. Что он не решал, как с ней будут обращаться дальше. Я смотрел. И впервые за эту ночь почувствовал почти спокойствие. Просто решение уже принято. Поэтому нечего обсуждать. — Ты её бил. Беляев замолчал. Я продолжил — Ты затолкнул её в машину. Ты держал её там. Стоял рядом, пока её били перед камерой. И после этого решил, что можешь объяснить мне, что «просто выполнял приказ»?Он попытался сказать ещё что-то. Я не слушал. Перед глазами снова было её запястье. Содранная кожа. Порванная блузка. То, как она вздрогнула в больнице от сна. Я достал пистолет. Отец не остановил. Беляев увидел. Теперь говорить начал быстрее. Предлагал адреса. Деньги. Имена. Всё, что несколько минут назад почему-то не существовало. Я почти усмехнулся. Всегда одинаково. Пока человек думает, что останется жив, у него удивительно плохая память. Я позволил договорить. Передал отцу всё новое коротким взглядом. Он запомнил. Потом снова посмотрел на Максима. — Самир велел тебе трогать её? Он замер. Вот этот вопрос оказался важен только мне. Беляев ответил, что Самир хотел напугать. Показать. Сломать сопротивление. Бить, если будет мешать. Я кивнул. Хватит. Поднял оружие. Максим впервые дёрнулся по-настоящему. Стул заскрипел. Он понял, что переговоров больше нет. Я не стал говорить длинную речь. Не хотел, чтобы последнее, что связывает меня с этим человеком, превращалось в красивую сцену мести. Просто сказал — Зря ты к ней прикоснулся. И выстрелил. Один раз. Этого хватило. После выстрела в помещении наступила тишина. Я стоял ещё несколько секунд. Смотрел на человека, который больше никогда не подойдёт к Еве. Никакого облегчения не пришло. Я его и не ждал. Её синяки не исчезли. Сон не станет спокойнее. Запястья не заживут быстрее. Самир всё ещё жив. Но Беляев — нет. И об этом я не жалел. Ни секунды. Отец вышел со мной на улицу. Рассвет уже начинался. Небо серое. Холодное. Я прислонился к машине и впервые за долгое время почувствовал усталость всем телом. Рашид стоял рядом. Несколько минут никто не говорил. Потом он сказал, что Беляев назвал ещё один адрес. Люди уже едут. Я кивнул. Самир. Следующий. Но сегодня я больше не поеду сам. Не пока Ева в больнице. Отец посмотрел на меня. Наверное, хотел начать разговор о брате. Я сразу понял. — Не сейчас. Он промолчал. Потом всё-таки сказал другое. — Я не знал, что он жив. Я посмотрел. В голосе отца не было оправдания. Просто факт. — Я верю. Это, кажется, удивило его. Но правда. После видео я видел лицо Рашида. Так не реагирует человек, который двенадцать лет что-то скрывал. Он действительно считал брата мёртвым. Почему Самир исчез. Как выжил. Почему ненавидит его настолько, чтобы спустя двенадцать лет вернуться и ударить через меня. Это ещё предстояло выяснить. Но не сегодня утром. Я сел в машину. — Я к Еве. Отец кивнул. И впервые ничего не добавил. ЕваПроснулась я уже после восхода. Первым делом посмотрела на кресло. Пусто. Сердце успело неприятно дёрнуться. Потом дверь открылась. Тимур вошёл. И я сразу поняла, что он куда-то ездил. Одежда другая. Волосы влажные от холодного воздуха. На лице та особенная усталость, которая появлялась после его другого мира. Я смотрела молча. Он подошёл. Сел рядом. Взял мою руку. Не разбитую. Несколько секунд просто держал. Я могла спросить. Где был. Что делал. Жив ли Беляев. Но почему-то ответ уже знала. Не фактами. По Тимуру. Внутри должно было появиться что-то вроде ужаса. Наверное. Вместо этого была только усталость. И странное понимание, которое самой себе не хотелось объяснять. Я не спросила. Тимур тоже ничего не рассказал. Не сейчас. Он наклонился и осторожно поцеловал мои пальцы. Потом остался рядом. Через некоторое время я закрыла глаза. Его ладонь всё ещё была в моей. На этот раз я уснула без двери во сне. А Тимур больше никуда не уходил.