Вот оно.
Зарефат, Пенсильвания, вымышленная локация из рассказа Мэри. Предположительно, недалеко от того места, где живем мы с ней. Город со сверхъестественной "Дверью", исполняющей желания, которые всегда идут наперекосяк.
И одна строчка в книге Вилли Э. - Салем Ковингтон, злодейский главный герой "Черной Сороки", был обучен всем оккультным учениям Америки, включая поу-вау. Магия поу-вау, как знают любители оккультизма, - дисциплина, возникшая (в некотором роде) в центральной Пенсильвании.
И в одно мгновение все встало на свои места. Черная Сорока, по канону, изучал магию поу-вау в центральной Пенсильвании, где находится космическая сущность, стоящая за Дверью Мэри. И это ставило Салема всего в одном неосторожно загаданном желании от моих собственных космических чудовищ - гематофагов.
Или, как любит выражаться наш друг и сварливый мудак Уэсли Саузард: "Вестерн, действие которого происходит в Пенсильвании, про борьбу с пришельцами".
В общем, заручившись разрешением Мэри использовать ее интеллектуальную собственность - Зарефат, мы с Вилли Э. предложили "Черную Сороку против Гематофагов" Полу Гоблиршу из "Thunderstorm Books", который, насколько я помню, сказал "Да" еще до того, как мы закончили первое предложение.
Я закончил свою половину "Сороки против Гематофагов" в 2022 году и передал ее Вилли Э. Янгу на доработку, которая, предположительно, все еще продолжается, пока я пишу это в начале 2026-го. Тем не менее, упоенный собственным успехом и окончательно утвердившись в том, что "Сорока против Гематофагов" - это канон в моей вселенной, я наткнулся на приглашение к публикации рассказов от Дона Нобла и Николаса Дэя из "Rooster Republic Press". Эти два достойных джентльмена - те самые, кто сделал обложку для тома, который вы держите в своих отвратительных, грязных ручонках.
Приглашение от "Rooster Republic" было для их серии "Two-Thousand Word Terrors", и я подумал: "Каково было тем жителям, что жили вокруг озера в Зарефате, когда оно впервые превратилось в кровь и заполнилось гематофагами?" (Это сцена из книги, которую вы, возможно, когда-нибудь прочитаете.)
"Кроваво-красное озеро" после этого просто вылилось из меня, полностью сформированное. Помню, что написал его за одну ночь, может, за две максимум. (Две тысячи слов, в конце концов, не так уж много.)
Во время перечитывания для этого издания я заметил в рассказе три момента, которые не очевидны из текста. Во-первых, в самом первом абзаце я упоминаю монстра под кроватью. Это очевидная отсылка к моей тогда еще грядущей повести "Тварь под твоей кроватью", о которой я упоминал ранее как о произведении в том же духе, что и "Безкожая".
Во-вторых, я ни разу не использую в рассказе термин "гематофаг" и не объясняю явно, что происходит. Средний читатель, вероятно, может догадаться, что миноги не так просты, как кажутся, и ему не нужно полное объяснение того, что случилось и как это связано с какой-то общей мифологией. Для фаната Козеневски, наверное, это небольшое удовольствие - понять, что происходит, но я не думаю, что это вредит рассказу, если читать его без подготовки.
В любом случае, в единственном случае, когда рассказчик использует термин, отличный от "минога" или "демон", он говорит "сангвивор", что является осознанной и почти точной инверсией "гематофага". (Sanguineus, лат. "кровь"+ vorare, лат. "пожирать" против hematin, др.-греч. "кровь"+ phaegin, др.-греч. "есть".)
Третий момент заключается в том, что этот рассказ (отчасти) нарушает принятые мной правила названий для коротких историй в Гематовселенной. Но мы обсудим это и многое-многое другое в следующем блоке комментариев. Двигаемся дальше к одному из моих любимейших рассказов - "Делериктус".
Безголовая женщина не перестает кричать. Ее мучительные вопли не прекращаются ни на секунду. Я даже не могу собраться с мыслями, чтобы составить нормальный план - мешает невыносимое давление в ушах. Едва могу сосредоточиться, но сквозь туман в голове только один вариант кажется разумным. Я на санкционированной миссии по поиску и сбору в дальнем космосе. Корпорация "Хестл" будет обязана раскошелиться на мою операцию по регенерации слуха.
- Ладно, - шепчу я, не слыша даже собственного голоса из-за бесконечного визга.
Я снова достаю из набора две цифровые отмычки. Это специальные инструменты, способные взломать почти любой дверной код за считанные секунды. Из-за длины и внешнего вида большинство жемчужных ныряльщиков называют их "палочками для еды" - это в духе нашего мрачного чувства юмора. Но я никогда не забуду, как мой инструктор на корпоративном обучении называл их "вязальными спицами".
Я делаю глубокий вдох и около минуты дышу часто и глубоко, чтобы подготовиться. Ввожу шестизначный код отключения шлема в свой планшет. Подтверждаю, перепроверяю и - еще разок, для надежности. Корпорация не хочет терять человеческие ресурсы из-за ошибок пользователя, так что все потенциально катастрофические решения нужно подтверждать как минимум трижды.
Я выдыхаю весь воздух из легких. Для непосвященных это может показаться нелогичным, но я слишком долго была жемчужным ныряльщиком, чтобы еще думать о задержке дыхания. Меня гораздо больше беспокоит разрыв легких, чем кратковременная потеря сознания от нехватки кислорода.
Сейчас я полагаюсь на всю свою подготовку и опыт. Пустые легкие - это херня, но я переживала это сотни раз. Методом проб и ошибок я знаю, что могу продержаться так целых тридцать секунд. Этого должно быть достаточно. Если нет - придется стиснуть зубы и сделать это сначала с одним ухом, а потом с другим. Я нажимаю красную кнопку, и мой шлем отстегивается.
Глаза мгновенно пересыхают, мозг начинает распирать череп изнутри. Без колебаний я вставляю "вязальные спицы" в ушные каналы. Никакого обратного отсчета или подготовки. Резким толчком я вгоняю оба длинных металлических стержня глубоко в слуховые проходы. Чувствую, как лопается и разрывается левая барабанная перепонка. Это не похоже на взрыв, как я ожидала. Ощущается скорее как влажное, медленное проникновение.
Правая отстает. Наверное, подсознательно сдерживаюсь. Из левого канала уже хлещет кровь, но, в отличие от обычной гравитации, она просто сворачивается в шарики и уплывает прочь. Этот балет был бы извращенно красивым, если бы не обстоятельства.
В поле зрения появляются большие черные пятна, как от ожога сигаретой. У меня осталось несколько секунд, но я буду проклята, если придется переживать этот цирк второй раз. Я вгоняю правую спицу так сильно и быстро, как только может человек.
Боль восхитительна, но нет времени ни приготовиться, ни осознать ее. Я вот-вот отключусь, а если я не надену шлем до этого, я умру. Я отпускаю вязальные спицы - они уплывают в разные стороны - захлопываю шлем на голове и нажимаю красную кнопку.
Мой скоростной костюм мгновенно восстанавливает давление. Я даже не пытаюсь включить гравитацию обратно. Часть блевотины уплыла за время без шлема, но теперь мой шлем заполняется кровью, текущей из обоих ушей.
Мне бы хотелось просто прижать костяшки пальцев к переносице и посидеть несколько минут, но, разумеется, шлем мешает.
Мне требуется мгновение - между болью, почти смертью и экзистенциальным ужасом, который держится в стороне только из-за первых двух проблем, - чтобы понять, что я больше не слышу крика. Я киваю. Отлично.
Адреналин отступает, и меня накрывает так, будто сверху свалилась тонна бетона. Я падаю. В невесомости, конечно, это просто значит, что я парю, лицом вперед, и только магнитные ботинки удерживают меня на месте.
Я вырубаюсь, и последний день перед этой роковой миссией прокручивается у меня в голове обрывками.
Если бы не силикатная взвесь, которой опыляют корпус "Боргвардта", этот громадный обсидиановый мертвец был бы совершенно невидим.
И я называю его "обсидиановым" не ради поэзии или красивого словца. Если этот корабль сделан не буквально из черного вулканического стекла, то из материала настолько невидимого для человеческого глаза и любого стандартного сенсорного оборудования, что нам просто повезло не врезаться в него. Учитывая, что размеры этой махины превосходят даже внушительный объем нашего спасательного судна на несколько порядков, такое столкновение превратило бы нас в подобие тонкого металлического блина.
Он огромен. Он черный. Или, если не черный, то свет не может его пронзить. Я могу различать его очертания и контуры только до тех пор, пока силикатная пыльца переливается на его поверхности, прежде чем развеяться в чернильной пустоте космоса.
Голографический дисплей над нашим столом для совещаний вычерчивает проволочную диаграмму, по мере того как информация с силиката постепенно заполняет пробелы. Мы все смотрим, затаив дыхание, как голограмма медленно эволюционирует от крошечного кусочка информации к почти полному чертежу мертвеца.
Хелена Марстерс, начальник службы безопасности, перестает ковырять в зубах кинжалом ровно настолько, чтобы присвистнуть от восхищения.
- Эта штука - настоящий бегемот.
- Закончили припудривать ей носик? - это Диана, недавно назначенный директор "Боргвардта".
Каким-то образом она единственная в комнате, кто не сидит на иголках в ожидании, пока голографический чертеж заполнится. Вместо этого она листает и утверждает заявки на снабжение в своем планшете.
- Да, госпожа директор, - говорит Келли Оверленд, операционная крыса, отвечающая за голографический проектор (и вообще за почти всю остальную технику на этой посудине).
Голос идет по громкой связи, потому что физически сама она находится в операторской. Я уже давно перестала считать разговор с бесплотным голосом чем-то странным, хотя моя дочь Сеси все еще иногда говорит о леди в стенах.
Диана с трудом поднимается, опираясь на стул и подтягиваясь на костылях. Хелена вскакивает, чтобы протянуть Диане спектрометрические очки. Как громила из охраны, Хелена постоянно их носит, отслеживая частоту пульса и жизненные показатели сотрудников, чтобы выявлять внутренние угрозы, симулянтов и тому подобное. Диана, старая школа до мозга костей, отмахивается от технологической помощи.
Но даже без оптических усилителей Диана замечает то, что я пропустила.
- Это что?
Используя костыль как трость, Диана опасно наклоняется вперед, заставляя нескольких членов экипажа позади нее качнуться и почти подскочить, чтобы подхватить ее, если она упадет. Она, конечно, никогда не падает. Иногда мне кажется, что она использует свою инвалидность как странное преимущество, потому что сотрудники часто недооценивают ее.
Диана указывает на странную маркировку на нижней стороне массы мертвеца и, сжав голограмму, как экран планшета, увеличивает ее.
- Derelict, U.S.[1], - произносит Хелена. - Брошенный корабль, происхождением из древней наземной нации Соединенных Штатов.
Я щурюсь. Может, она и права. Слова едва читаемы, нацарапаны чем-то похожим на красную краску. Но все буквы заглавные, и нет ни запятых, ни точек.
Я присматриваюсь внимательнее. Очевидно, это сделано второпях и любителями, вероятно, для заявки прав на спасение. Пробелы между буквами очень неровные, но будь я проклята, если две последние буквы должны быть отделены от первых восьми. По-моему, это одно слово.
Похоже, директор согласна с моей оценкой. Диана фыркает и тихо бормочет:
- Вряд ли.
Громкоговоритель издает сигнал, и бесплотный голос оператора Келли соглашается с нами:
- Это очень маловероятно, Хелена. Трудно сканировать, но ни форма, ни структура не указывают на многовековые технологии. На самом деле, если уж на то пошло...
Келли замолкает. Это на нее не похоже. Диана не из тех, кто терпит такие увертки.
- Если уж на то пошло, то... - громко подсказывает директор.
- Ну, на первый взгляд это не соответствует ничему, о чем у нас есть данные. Я бы сказала, это очень продвинутые технологии. Если это человеческого происхождения, то ни одна знакомая нам корпорация тут не замешана.
- Значит, это либо корабль давно исчезнувшей суперпродвинутой корпорации, либо машина времени из будущего, либо объект внеземного происхождения, - сказала Диана, отсекая осторожные слова Келли.
Хелена явно раздражена, что ей возражают. Она скрещивает руки, поигрывая кинжалом, которым до этого ковыряла в зубах, в полудемонстративной манере.
- Инопланетного происхождения, - говорит она, отметая два других нелепых варианта так же быстро, как и все мы. - То есть никто тут не видит, что эту зверюгу уже отметили на старом добром английском? U.S. Derelict - это же яснее ясного.
- Это слово одинаково и на английском, и на Космическом, - говорит Келли по громкой связи. - Оба языка используют латиницу. Это может быть шутка более поздней экспедиции. Или предупреждение.
Я подумала ровно об этом же. Но что-то в словах Келли задевает задворки моего сознания. Я наклоняюсь к дисплею.
- Латиница, - повторяю я, думая, что говорю шепотом, но в внезапной тишине комнаты мой голос звучит как сирена.
- Что ты имеешь в виду, Уинтер? - спрашивает Диана.
Я провожу пальцами по надписи на голограмме.
- Я просто подумала, что это больше похоже на "V", чем на "U". Как будто это латинское слово.