Неделю оплакивал их. Ничего не делал по дому. А потом вспомнил, как наутро после дедовых похорон вышел во двор, а там отец деревья высаживает. Ох, и обиделся же я на него. Все высказал начистоту. Что не любил он своего отца, моего деда, раз так легко делом глупым и никому не нужным занялся. Но объяснил он мне все как есть. Рассказал, что сам дед ему говаривал. Со времен первых людей не изобретено лекарство от грусти лучше, чем дело простое, полезное и благородное: да хотя бы деревья высаживать, дом строить, скотинку кормить. И земле, и человеку, и животине польза будет. Любую работу, душе приятную, делать надо.

Ушел я. Весь вечер искал дело: чтоб и полезное было, и мне самому по душе. Нашлось оно: точил до утра мечи в оружейной. Тридцать семь успел, а потом пришли воины наши, обсмеяли мою работу: мечи-то острые стали, но форму я испортил, на манер восточных сделал, с изгибом вовнутрь.

Расстроился я. Заплакал. Вернулся к отцу, а тот опять с утра деревьями занят. Рассказал ему историю, а он говорит, что Создатель так урок мне преподал, ведь выбрал я дело не то. А я разозлился и давай спорить: как же так? Это мечи-то наточить неправильное дело? Неблагородное? Неполезное? Улыбнулся отец и сказал, что и тут я услышал не все о свойствах дела правильного. Забыл я главное: оно непременно добрым быть должно. Затем спросил отец: как же доброе дело с мечами острыми связано? Сжал я кулаки, нахмурился, готовый объяснить ему, но, когда открыл рот, ни слова оттудова не вышло. И сказал отец:

— Вот… Не будет никогда военное дело с добром повязано. С необходимостью горькой — да, но не с добром. Не может быть добрым ни одно дело, венцом которого будет отобранная жизнь. Даже дикого зверя. И потому, сын, вынимай меч только в самом конце. По необходимости крайней.

Подумал я над словами его. Попытался найти правильное дело. Опять вспомнил о любимом дедушке. А потом спросил: что, если ничегошеньки делать не хочется? Если так плохо на душе, что не встанешь с постели? Что, если жить не хочется больше?

Отец ответил, что на такую беду есть очень простое правило: делай обратное. Когда хвораешь, пей целебные отвары и выздоровеешь. Когда слаб — займись тяжелым трудом, и окрепнешь. Когда голоден — поешь. Когда плохо на душе — делай обратное.

— Что же?

— Все то же доброе дело, — рассмеялся отец. — Даже если не очень хочется. Ты поймешь, когда сделаешь.

В тот день он дал мне корзинку яблок, в меду сваренных, и отправил по крестьянам — детишкам вкусность раздавать. Не знал я прежде, как много счастья может принести кому-то одно яблоко. Но увидел, что дети, сладость обычную получив, пляшут вокруг меня, будто я им сундук с золотом принес.

Простое доброе дело.

Вспомнил тот случай, пустил последнюю слезу и вновь за работу принялся.

«Когда плохо — делай обратное».

К вечеру, когда закончил часть крыши, и настроение поднялось. Поразмыслил, как же яблоню заколдованную из дома вывести. Все еще не нашлось верного способа.

Вышел на добрую сторону леса, ближе к Хвойному, по грибы, а когда возвращался, услышал: песнь кто-то горланит, да какую? О Буре! Обо мне поет, ту, что Перепейка в Зеркальном напел. Сразу понял я, что пришел-таки певун меня навестить.

Вышел я на дорогу, вижу: идет себе с обозом, барахла полным, да поет, каким хорошим человеком был этот «скрывшийся в ночи» богатырь. Я давай его нагонять и сам удивился тому, как рад встретить надоедливого певуна, но сердце упало, когда обернулся он и не Перепейкой оказался, а простым бродячим купцом.

— Откуда песню знаешь? — спросил у него.

— Дык ее каждый певун в деревнях теперь напевает. Один раз услышишь — как налипнет на душе. Тот, кто ее первым напел, должно быть, нашел заколдованные гусли иль у самого черта выменял на душу свою. А то как так получается — ни одного слова в рифму, а на душу ложится как родная.

— А видел его самого? Сочинителя.

— Не-а. Но говорят, что целые площади теперь собирает. Как же то модное слово… Концерты дает! Тут каждая девица за него замуж побежит. Хотя слухи ходют, что на голове у него ведро с волосами. Что лысый он, понимаешь? И что нет в теле его стройности, да и общей красивости лишен. И все равно — хорош песельных дел мастер! Даже как-то самому хочется в приключения податься и стать настоящим Бурей!

— Каким это еще настоящим?

— Ты, деревенщина, в лесу своем, видимо, новостей последних не слыхал, — усмехнулся он. — Стране нелегко сейчас. Молодой царь Еремей войско на юг повел и вернулся поверженный. Народ простой многих потерял. Все слабину царского трона почувствовали. Приграничные князья земли назад требуют. Разбойники появились на дорогах, приходится откупаться нам. Вот будь у нас богатырь… Вот о чем грезим. А тут песня эта о Буре и его чудном отряде появилась вовремя. Надежду простолюду дарит, что где-то живет он среди нас и справедливость мечом и добрым нравом сеет. Оттого и жаль, что выдумки все это. Что нет никакого Бури.

— Выдумки?! — удивился я.

— Ну мужик! Ну простой ты, конечно! Сам посуди: какой еще богатырь сегодня? Дык вымерли они — это всем известно. А зверь, пламенем чихающий? Его певун украл из сказок о драконах! Кто там еще? Сова, как человек ходючая и умные советы дающая? Бабьи сказки. А живой мертвяк? Ну то пущай будут, так сказать, сказочные допущения. Но все это ничего. Все прощаю ему, но женщина-воительница?! — усмехнулся он. — Эт ж надо выдумать такое! Баба с оружием, злые войска побивающая? Ха! Но народу хоть бы что. Душа наша — она ж простая. Хотим верить мы, понимаешь, мужик? В добро и в то, что есть еще на земле добрыни такие. Простой люд от зла оберегающие, — закончил он мысль свою, а потом посмотрел на меня новым взглядом и спросил: — А ты-то кем будешь? Стар, но крепок, вижу.

— Бурей, — ответил ему, а он посмотрел серьезно и давай смеяться на весь лес.

— Ох, веселый ты! Тот песенник концерты свои дает, а ты ходи и шутки рассказывай, не как шут, без кривляний всяких, а с суровым видом своим. Если народу этот неправильный «белый стих» понравился, то, глядишь, и «суровая шутка» тоже. Ну ладно, Лжебуря. Идти мне надо. Хочешь купить чего?

Он приподнял полотно и показал самый разный хлам. Тарелки, самовары, ножи восточные, кинжалами называемые, одежку диковинную, дудку, бусины всякие…

— А это что? — указал я ему на блестящий кругляш.

— А это делание новое. Только-только на наши земли приходящее. Вот раньше ты куды смотрел, чтоб лицо свое увидеть? В лужицу! А это, считай, куда хочешь с собой лужицу для смотрения на себя в карманцах несешь. Отражельем называется!

— А чего в нем нового? Если можно в меди да серебре, на худой конец и лужу найду.

— Качество, друже. Качество! Смотри! Каждую морщинку твою видно. А у тебя их на лице много. Будто шрамы какие.

Я взял отражелье, присмотрелся. И действительно: каждый прыщ, каждую морщинку разглядел. Испортилось настроение — постарел на гляд.

— Беру.

— Очень хороший выбор. Баба твоя подарку обрадуется! Будет с утра до ночи в отражелье глядеть на саму себя.

— Да нет никакой бабы, — ответил я нерешительно, но сразу Марфу вспомнил. Она-то не баба никакая. А женщина, красотою необычной наделенная.

— Ну, смотри сам! Хочу за отражелье два серебряных.

— В дар возьму, — ответил я и взял.

— Это как? — удивился он.

— Будешь деткам своим рассказывать, что тому самому Буре подарок сделал.

— Не шути так, мужик! — нахмурился он. — Отдавай обратно, коль платить нечем! Иль ты разбойник…

— Говорю же. Буря я.

Я свистнул, и из кустов с зайцем в пасти вылез Чудень.

— Ох, Создатель! — Купец запрыгнул в обоз. Да и кобыле его зверь мой домашний не понравился. — Чудной зверь! Тот самый?!

— А это сова, люду подражающая, — сказал я, когда ко мне подлетел Клюв, но по глупости стукнулся в мое плечо, упал наземь и принялся, как человек, в разные стороны расхаживать с грозным видом. — Мертвяк тут где-то неподалеку ходит, но могу женщину-воительницу показать. Правда, злобная она… Глядишь, за то, что не признал меня, голову твою с плеч…

— Не надо! Верю на слово! Так ты и есть богатырь?! Первый или последний.

— Я Буря, но никакой я не богатырь. Мужик простой. Деревенщина, но коль придется, и за рукоять меча могу взяться.

Шли домой мы в хорошем настроении, прознав об успехах песенных Перепейки.

Мне вдруг подумалось, что хорошо было бы вернуться в Солнцеград, но чего тогда жители, схоронившие царюшку, скажут? Создатель из могилы вынул? Иль самозванцем назовут? Дадут ли царство вновь с колен поднять? Решил — посещу под видом крестьянина однажды. Хоть на статую свою гляну. Говорят, более величавого изваяния нигде не встретишь. Кому ж, если не Владиславу Непобедимому, ее посвящать?

На радостях взял отражелье, посмотрел еще раз на себя, и тут-то ясно стало мне: не так что-то с харею моей!

— Горите, чертовы пятки! Это теперь что такое?!

— У-у?

— Ну посмотрите! Откудова у меня взялись зеленые глаза?

Я взял Чуденя за рога и встал лицом к лицу.

— Ну, скажи, не чудится ли мне? Зеленые ж?

Он склонил голову.

— Ну ты хоть кивни иль полай.

Он меня лизнул.

— Тьфу. Зеленые они у меня!

Я от зрелища этого так содрогнулся, что шрам на груди зачесался, а когда тронул его, понял: все из-за сердца заколдованного. Да если б утром не порезался и не увидел кровь алую, подумал бы, что уже зеленая, как у кикимор — тварей болотных.

— Горе, горе мне, братцы. Зря вы меня спасли.

Чудень толкнул меня и заскулил.

— А может, я не хотел вот так? Может, пошел в Великий поход, потому что помереть уже хотел. Посмотрите на меня! Ничего не осталось. Царство отдал. Живу на болоте, один, заколдованный. Будто Водяной!

— У-у.

— Ну да. С вами. А больше никого. И не хочу я больше в жизни своей людей никаких видеть. И правда, пусть думают, что не было никакого Бури. Пусть поют песни обо мне да сказки рассказывают. Глядишь, там и драконы, и великаны появятся. Преданием сделаюсь. Эх… устал я от людей.

— У-у?

— Всех людей не хочу видеть. И Марфу тем более. Хотя… другая она. Как… ну… как… Вот знаешь, Клюв, бывает человек как человек, а потом как поменяется… и не сам поменяется. Он-то прежний, но для тебя как будто другим сделается. Ну ты понял.

Мы подошли к воротам, я подхватил деревья недавно срубленные и занес на участок.

— У-у? — Клюв склонил голову.

— Да не знаю я! Чего пристал. Другая она, и все тут!

Чудень залаял.

— Ни за что! Ни за какое богатство мира! Хватит с меня женщин этих.

Мы вошли в дом, где я кровать, стол да стул уже соорудил. Из печи временной достал котелок, налил себе отвара травяного. Сел и уставился в окно, покамест без стекла. Задумался, голову кулаком подперев.

— Тут ведь такое дело… С Марфой не по себе мне. Есть в ней что-то такое, скрытое от глаз. Будто заколдованное… В глазах ее зеленых. И видит она меня другим.

— У-у?

— Ну. Без всего этого. — Я опять посмотрел в свое отражение. — Как человека видит, не воина и не царя, и оттого не по себе мне, будто знает она обо мне что-то потаенное. Мне легче, чтоб на меня как на Бурю смотрели. Чтоб побаивались и думали три раза, перед тем как что-то сказать мне, а Марфу вы знаете. Ей дай только ухи свободные. Наплетет всякого, чего было и не было. И шутить будет по-своему, жгуче. И ничего не ответишь ведь! Попробуешь, а она тебя твоим же словом на лопатки уложит! Ну, женщина. Все равно что ведьма. И глаза ихние. Зеленые. Как у меня.

Я помолчал немного, затем повторил:

— Как у меня…

И вправду. Зеленые глаза у многих, кто с природою, как с матерью своей, живет…

— Но ведь нет их! — Я вскочил со стула. — Нет ведьм. Мы перебили их всех! Или нет? Да мы еще больше перебили, чтоб наверняка!

Возможно ли такое, что Марфа — колдунья? При мне она ничего необычного не делала. Да, странная, грамоту знает, о зверях разных и растениях тоже, словечками сыплет чужими, носится с палкою своей, как с посохом… Бес! Будь он проклят! Они ведь знакомы. У них был какой-то уговор… Не будет бес с простым человеком беседы вести. Да и не знает человек, как вызвать хвостатого. А ведьма знает…

Я взялся за колотящееся сердце. А ведь оно подсказывало, что колдовство это со мной сотворила Марфа. Не везла она меня к целителям. Сама вернула к жизни, и оттого-то глаза мои цвет сменили. Я пропитан был ведьмиными чарами.

Этими же чарами девять ведьм пропитали яблоко, что убило мою Лизоньку.

Что же делать сейчас? Пойти и сказать ей, что все знаю? И что, если так? Да, я поклялся что есть мочи избавлять землю нашу от любого колдовства, но тогда ведь был я царем. А что сейчас? Сейчас я окружен колдовскими отродьями. И нет от них вреда мне никакого. И даже наоборот, добрее любого человека оказались.

А если мстить, то кому? Митар Темнолик и дочери его вместе с ним — всех сгубили. Кто сказал, что Марфа из них? За все эти годы никому на землях наших ведьмы больше не встречались, только на других были. Вот ведь, нашлась, пущай и по-другому называется, но была на севере та, что оставила проклятье на моих руках.

Неважно, кто Марфа. Суть ведь в том, несет она зло людям или нет?

— Не несет, — ответил я на свой же вопрос, — но о Лизе спросить я обязан. — Я опрокинул ногой стул. — Марфа — ведьма. Ну и дурак же ты старый! Как сразу-то не понял?

В тот же миг застучали в ворота так напористо, будто по душу мою пришли. Взял я топор и пошел к ним. Чудень же, вместо того чтобы ощетиниться, радостно залаял и завертел хвостом. Нет ни одного живого человека, которому он бы так обрадовался.

Кроме Марфы.

Я распахнул ворота, послышался удар, а затем треск, будто упала связка сухих веток. Это оказались не ветки, а кости, что начали собираться в Мурку. Чудень радостный принялся ему помогать. А Марфы с ним не было.

Обретя облик, мертвяк серьезно указал зверю на место, а затем посмотрел на меня и махнул в направлении, в котором мы поскорее должны были выдвинуться.

— А где Марфа? — нахмурился я. В ответ он несколько раз указал в ту же сторону, да так, что рука его отвалилась. — Марфа там?

Он закивал, потом задумался и помотал головой.

— Там или не там?!

Мурка изобразил людей, размахивающих мечами. Большего мне было не надо.