С неделю я горевал о приключившемся со мной. Знал ведь, знал с самого начала, что не должен поддаваться уговорам зеленоглазой старосты. И винить ее не было особого смысла. Кто она в руках Судьбы? Лишь инструмент. Откуда ей знать, что судьба вечно пытается подкинуть мне новое приключение. Всю жизнь так и играла в кости со мной Судьба. Бросала их и смотрела, что выпадет на мои плечи. Но со временем стал я замечать всякие странности, вокруг происходящие. Понял суть ее коварной игры. Отправлял вместо себя храбрецов-удальцов. Пущай в приключения ввязываются, а я — человек другого пошиба. Мне суждено весь род людской к свету вести.

И вспомнил я истинную суть свою.

Я царь! Но бывший.

Непобедимый воин! До недавнего времени.

Борец с нечистью! Пока сам ею не стал.

Какой есть Владислав… нет. Какой есть Буря, такой есть, и все тут.

Вернулся я к трудам, и больше никто меня не тревожил — ни неправильная сова, ни зверь чудной. Даже вороны, на смех поднимавшие, пропали.

Только Маришка была рядом. Днем с бревном поможет, а ночью горевать не даст.

Еще через неделю работа пошла как надо, силушка богатырская вернулась в тело мое. Нога больше совсем не болела, шрам на ней зеленым, колдовским стал. Только сердце шалило. Будто чужое. Если перетружусь, напоминало, что более не человек я.

Закончил пол и стены первого этажа и принялся крышу сооружать. Заметил, как смрад болотный отступать начал, а все потому, что дом из дерева, со своим благородным запахом, и в битве со зловонием он был молодцом. Давно я в деревянных домах не жил. Будучи царем, привык к мрамору и прочему камню.

И земля тверже стала под ногами. Почувствовала волю добрую над собой.

Разок-другой забредал деревенский люд. Я им помогал чем мог, а взамен полезностями обзаводился и едой. И разбойники являлись пару раз, мечи свои обнажали, но ничем хорошим для них это предприятие не заканчивалось. От обета не отказался, а потому никого жизни не лишил, но помял негодников так, что полезными люду простому сделаться захотели. Хорош я в воспитательных работах. Тут дело нетрудное — пересчитаешь молоточком пальцы, так человек сразу в хорошего оборачивается. Как колдовство, но лучше. Действенней.

Из Хвойного тоже вести доходили. Дела у них шли хуже прежнего. Староста, говорят, одиночество полюбила, нрав бойкий утратила и дела хозяйские организовывала плохо. Скоро придется к ним наведаться: на недели вперед огородиной закупиться и всяким нужным для стройки, и это меня тяготило. Может, поздно ночью прийти или рано утром, чтоб не столкнуться с нею? Надо было решать, да побыстрее.

Свое сажать пока получалось не очень хорошо. Ни дикий лук, ни кустики с ягодой корни пускать не хотели. Оно и понятно… Тут разве что вереск упрямый приживется. Ничего. Может, через годик огород свой все-таки появится, и тогда не придется в Хвойное ходить совсем, от красавицы прятаться. Да и как спрячешься с телом таким…

«Ох, богатырь, богатырь», — послышался в голове голос Марфин насмешливый. Так и захотелось ответить ей, что не богатырь я никакой.

Да… Частенько слышался мне голос ее. Бывало, и во сне увижу вместо Лизы. Слишком много времени мы вместе провели. Хотя нет, всего-то недельку, но та была полна приключений разных. Приключений, разговоров… Слов и мыслей Марфиных немало застряло в голове моей. Иногда грубых, иногда насмешливых, но были и такие, будто мы с ней…

— Никаких! — сказал я себе. Взял бревно на плечо и понес по тропинке.

Остановился. Развернулся, посмотрел в лес и сказал то, что давно сказать должен был:

— Знаю я, что вы тут. Выходите уже.

Захрустели ветки да листья, и выпрыгнул из-за сухого древа Чудень.

— Тоже мне, спрятался за тростинкой. Иди сюда.

Тот засеменил, опустив морду, будто виноват был во всех шалостях мира. Обнял я его и почесал бока, на которых все еще виднелись следы битвы нашей давней.

— Прости, Чудень, — сказал я. — Ты за меня в воду и пламя, в яму и гору, на мечи и стрелы, а я тебя прогнал.

На плечо мне сел Клюв.

— И ты тоже, глупая птица, прости. Хоть толку от тебя нет никакого.

Совенок клюнул меня в ухо.

— Простите оба. Ярость ослепила и обида за то, что сделалось со мной.

Вернулись втроем. Маришка приняла Клюва и Чуденя, будто детей, в долгом путешествии нагулявшихся. Продолжили строить дом вместе, а вечером в игру играли. Брошу маленькую веточку в одну сторону, палку — в другую. Клюв полетит за своей добычей, а Чудень — за своей. Кто первым вернет брошенное, тот и победил.

Вспомнилось, как в Зеркальном с костяшками Мурки в такую же игру играли. Эх, хорошо было с ним. Хоть и жмур. Будь человеком, может, и сдружились бы.

— Будь проклято все колдовство!..

Бросил я со злости не глядя палку, и улетела та в болото. Чудень — сразу за ней.

— Стой, оставь! Не лезь в болото поганое! — крикнул я ему, а его опасения мои только раззадорили. Вот глупый, все равно что сын мой, видит опасность и храбриться на людях пытается.

Долго не возвращался он. Пошел я за ним по смрадной липкой мерзости. Вижу — лает. Застряла палка в расщелине. Сунул руку и, немного повозившись, достал. И, словно молнией, в голову вдарило воспоминание, как меч черный, солнечный свет не отражающий, достал из болота этого. Как угостил его кровью своей. И как меч этот затем в бою с Проклятым царем на зов мой откликнулся: я только волею своей заставил его в руке оказаться. С помощью чуда того спас я Марфу и Проклятого убил.

Не скрывая страха, выставил руку ладонью кверху и сказал:

— Приди!

…

— Меч!

…

— Колдую!

Замер, прислушиваясь.

— У-у?

И снова тишина.

— Думаю, тут нужно правильное словцо подобрать. Ко мне — оружие!

…

— Явись, нечистая сила!

…

— Ыть!

…

— У-у?

Ничего.

— Что-то я делаю не так. А может, и не было его? Чудень, ты видел у меня меч?

Тот не ответил: уставился на дом и тихонько зарычал.

— Чудень?

Он пригнулся и напряг лапы. Я видел это не раз и быстро понял, что Чудень чувствует намерения живых существ. Чувствует, когда приближается нечто недоброе.

Мы быстро пошли в сторону дома. Оружия при мне никакого не было, поэтому пришлось сжать в руке палку, что бросал зверю.

Мы вышли с болота и аккуратно обошли дом. Некто сидел на крыльце, на деревянных ступеньках. Лица его я не видел, но смог узнать его доспехи — мои, царские. Я убрал палку.

— Еремей?

— Помнишь, ты говорил, что истинный шрам, такой, как сотня твоих, можно лишь заслужить? Что шрам, полученный в битве за святое дело, — это…

— Метка, оставленная Создателем только избранным воинам, — продолжил я мысль.

— Знак его любви. Как думаешь, теперь Он любит меня?

Еремей поднял на меня глаза. Я обошел его и оглядел всего как есть: латы были искорежены, смяты битвой — возможно, не одной, а лицо теперь наискосок пересекал ровный шрам. Шрам, изуродовавший лицо самого красивого жениха в Солнцеграде.

— Вижу, и слухи о монстре, помеси кабана, быка и волка, не врут. — Он кивнул на Чуденя. — Полезен в хозяйстве зверюга?

Я кивнул. Утаивать его не было смысла, поэтому я размножил слух о странной скотине, что завел на болоте.

— Я рад, что у тебя все хорошо, отец. А я вот — вернулся из похода. Если ты помнишь, мы выступили против южных горных народов. Варваров. — Он усмехнулся.

— А где войско твое?

— Возвращается в столицу. То, что от него осталось.

— …то, что осталось? — переспросил я.

— Горные варвары оказались не племенами с копьями да камнями. — Он встал и с трудом выпрямился. Битвы изнурили его, но Еремей Пламенное Сердце был из лучших моих воинов, даже без богатырской крови. — И оказалось, что их там много больше, чем я ожидал…

— Что произошло?

— Мы проиграли, — ответил он не сразу. Это был второй раз, когда я увидел на его лице слезы. Я знал, чего стоило ему произнести такое перед отцом, к величию которого он стремился с первого шага.

— Что… — Я сглотнул. — Что с Григорием и Радиславом? Что с твоими братьями?

— Жаль, что ты отказал мне, — ответил он. — Нам бы пригодился твой совет величайшего полководца.

— Что с моими сыновьями? — повторил я.

— Нет их больше. Как и половины войска.

Сердце мое заколдованное забилось сильнее. Я медленно потянул руки к Еремееву лицу, не зная, чего хочу больше, убить его или обнять. Убить собственного сына отцу не дано, но обнять я его мог, хоть ни разу в жизни своей царской не обнимал. Я прижал его к себе, но тут же он меня оттолкнул.

— Ты предал свой народ! — произнес он, но я понимал, что говорит в нем обида. Передо мной стоял малец с разбитой душой. Ищущий виновника своих бед. Не моих.

Я попятился и сел на колоду.

— Зря ты пошел в тот поход. Не нужно нам более никаких земель.

— Не ты ль сказал мне, что не будешь меня отговаривать?

— Коль вспоминаешь мои слова, вспомни и тот единственный совет, что я тебе дал: изучи своего врага! — не выдержал я.

Сын помолчал, затем словно сам себе, с горькой улыбкой кивнул.

— Если бы ты сказал «не воюй», я бы не стал нарушать твоего указа.

— Стал бы. — Я посмотрел в его глаза. — Мы оба это знаем, Еремей Пламенное Сердце, что стал бы. Когда явился ко мне, ты все уже решил.

Робкие слезы на его лице сменились гримасой боли. Сгорбившись, он заплакал. Я снова встал, протянул к нему руку, но он отпрянул, а затем выпалил:

— Ты не должен был уходить! Не должен был оставлять трон!

— Я отдал трон тебе, веря, что ты его достоин.

— Ты ошибся! Ты оставил его на глупого мальчишку! И ушел ты не ради меня, нет! Ты сам захотел уйти, ради этого! — Он указал на мой двор. — Ради лачуги в лесу!

Еремей схватил из костра горящее полено и швырнул в дом. Чудень зарычал, и сын, развернувшись к нему, неловко вынул из ножен меч.

— Чудень… — успокоил я зверя. — Погуляй-ка в лесу.

Он оглядел Еремея еще раз и ушел.

— В твоем решении мне не было места. Ты просто устал и сбросил с себя тяжесть короны! Ты отвернулся от своего народа. От царства, что сам и возвел.

— Если крестьянин повинен в предательстве, царь может приказать его казнить, — произнес я спокойно. За спиной Еремея задымилось мое крыльцо. — И раз ты тут, то можешь сам исполнить указ, как делали первые цари нашего рода. Без палачей.

Еремей усмехнулся. Поднял меч, посмотрел на него и вложил обратно в ножны, затем взял ведро воды и потушил им место возгорания — так же неуклюже, одной рабочей рукой.

— Крестьянин… ты должен мне десять монет, — напомнил он.

— Я верну, царь, — ответил я.

— Может, заодно и это вернешь? — Он снял перчатку и нарукавник с левой руки и обнажил окровавленный обрубок до изгиба локтя.

Я ничего не ответил.

— А. Прости, отец, забыл. Только царь несет ответственность за все свои решения.

Еремей ушел, а я сел на то же место, где встретил меня он. Я сидел так весь день и всю ночь, с горечью и теплотой вспоминая сыновей младших. Вот только мало чего я мог вспомнить, ведь все время, что они росли, я воевал, а в дни, что рядом был, уходил в царские дела. Зато помнил я Лизоньки упреки: мол, отцовский долг не исполняю. Я отвечал: «Отец я не только им, но и всей земле моей». Напоминал, что обязан сделать счастливым всякого подданного: и знать, и простолюд. И что каждый день строю я им, всем детям моим, будущее.

Казалось мне до ночи этой, что выполнил я задачу на славу. Но не оказалось сыновей в будущем этом.