15 декабря 2023 года, пятница

Площадь, раскинувшаяся между воротами Кванхвамун и мэрией Сеула, была заполнена людьми, несмотря на поздний час. Жители города пришли поглазеть на фестиваль фонарей, приуроченный к концу года, да пошататься по рождественской ярмарке. Не обошлось и без очередной демонстрации – с другой стороны площади то и дело раздавались агитационные лозунги. Одним словом, это был шумный и суетный конец года. В то же самое время совсем неподалеку, в зале Культурного центра имени короля Седжона, чарующий голос контратенора пленял сердца зрителей.

Это было особое новогоднее выступление контратенора Ли Гёндо, известного как «единственный кастрат Кореи». В финальной части оперного концерта, когда певец уже второй раз выступал на бис, прозвучала ария «Позволь мне оплакать» из оперы Генделя «Ринальдо». Настолько сильно было впечатление, произведенное исполнением контратенора, что многие зрители уж и забыли вытирать слезы, полностью погрузившись в музыку. Под стоячие овации концерт завершился. После нескольких поклонов Ли Гёндо наконец покинул сцену, и в зале вновь зажегся свет, открылись двери.

Когда зрители, оживленно обсуждая впечатления от выступления, направлялись к выходу, некоторые из них вдруг остановились, переглядываясь. Им будто бы послышался пронзительный высокий звук, но они не были уверены до конца, слышали ли они это на самом деле или то было лишь отзвуком концерта, звучавшим в их головах. Однако сомнение тотчас было развеяно – по оперной зале разнесся душераздирающий женский крик. Стоило закричать одной, как ее вопли подхватили другие, будто охваченные паникой. От возвышенного и восторженного настроения, оставшегося после концерта, моментально не осталось и следа – их сменили растерянность, тревога и страх.

Крики доносились из женской уборной. Кто-то выбегал оттуда с побелевшими от ужаса лицами, крича и прикрывая лица руками. Кто-то, оцепенев от ужаса и не в силах двигаться, лишь беспомощно вопил. Все взгляды были прикованы к маленькому синему кейсу, лежавшему на полу. Из него вытекала жидкость, напоминающая кровь. Соприкасаясь с сухим льдом в кейсе, она шипела и превращалась в пену, выделяя клубы пара. Сквозь пар виднелся округлый темно-красный предмет, напоминавший перезрелый персик. Предмет оказался мужским половым органом – яичками. Морщинистая кожа, обволакивающая две округлые формы, будучи отделенной от тела, производила чудовищное впечатление.

Охранники и сотрудники театра поспешили вывести зрителей из здания. Вскоре прибыли полицейские в форме и с рациями. При их содействии оставшихся внутри женщин вывели наружу и усадили на стулья или прямо на пол. Вход в уборную был оцеплен желтой оградительной лентой. Под руководством начальника группы полицейские начали опрашивать свидетелей. Установив в общих деталях суть произошедшего, они принялись что-то срочно докладывать по рации.

На крики к зданию Культурного центра стеклась толпа зевак. Парочки, семьи, женщины после встреч выпускниц и собраний, а также группа пожилых мужчин в военной форме, похожих на отставников, – все с тревогой перешептывались, пытаясь понять, что произошло. У Культурного центра, где и так было довольно людно под конец года, теперь и вовсе стало яблоку негде упасть. Пока полиция с трудом сдерживала толпу, к месту происшествия прибыла толпа журналистов.

– Как же они все узнали? Прямо как стервятники – слетаются на запах падали.

– Ну и дела… В соцсетях уже начался переполох. «В женской уборной Культурного центра имени короля Седжона – отрезанные мужские яички, ужас!» Вот, смотрите.

Один из журналистов, чуть ли не тыча телефоном в лицо инспектору, тут же заявил:

– Все равно фото уже выложили, так что дайте и нам сделать снимки места происшествия!

Чуя запах сенсации, журналисты, которым запрещали фотографировать, продолжали возмущаться.

– Нельзя, ни в коем случае! Вы понимаете, что тогда произойдет? Да, свидетели успели сделать фото до нашего приезда, тут уже ничего не поделаешь. Но до приезда криминалистов нам нужно сохранить место происшествия в том же виде. Стоит одной волосинке там оказаться – и всё, конец! Вы же понимаете. Да и эти снимки в интернете – их же выложили обычные люди, но вы разве смогли бы такое опубликовать? И какой тогда вам смысл это всё снимать? Вон, смотрите, на другой стороне очередной митинг – об этом лучше репортаж сделайте!

Пока часть журналистов спорила с полицией, другие ухитрились проскользнуть к охранникам и свидетелям, чтобы взять интервью.

Тем временем прибыли следователи из отдела по особо тяжким преступлениям, оценили ситуацию и опросили свидетелей. Вскоре вслед за ними на место прибыли и криминалисты с оборудованием. Они сразу же попросили полицейских отвести людей подальше от уборной и оцепили территорию желтой лентой с надписью «место преступления – вход воспрещен, идет следствие».

Криминалисты установили в этой зоне ширму и переносной шатер, разложили оборудование и надели защитные костюмы, шлемы, перчатки и бахилы. Операторы тщательно сфотографировали все место происшествия и его окрестности, не упуская ни единой детали. Руководитель команды и еще один криминалист фиксировали личные данные свидетелей, охранников и администраторов, затем с их согласия брали образцы: отпечатки пальцев и подошв, мазки из ротовой полости и образцы ткани одежды.

Детективы в это время поднялись в диспетчерскую Культурного центра, проверили записи камер видеонаблюдения, дали распоряжение не удалять их, пока не будет получен ордер на изъятие, и на всякий случай перенесли записи, сделанные в течение последних суток, на внешний хранитель.

Когда все приготовления завершились, мужчина с резкими чертами лица, судя по всему, руководитель команды следователей отдела по особо тяжким преступлениям, начал серьезно обсуждать с руководителем криминалистов ход обследования места происшествия. Получив краткие разъяснения, криминалист кивнул.

– Приятно, когда профайлер сам приходит на место и лично указывает, на что нужно обратить внимание. Нам так гораздо проще работать.

– Все это пока не точно, поэтому не слишком полагайтесь на эти спешные выводы. Ну, я думаю, вы и сами разберетесь, на что обратить внимание.

– Конечно, детектив Мэк.

– Удачи, Чин Кёнвон.

Криминалисты тщательно обследовали указанные профайлером участки, начиная с зоны возле уборной и постепенно продвигаясь внутрь. Они фотографировали и снимали видео, затем по указанию руководителя последовательно применили специальные источники света: белый, синий, бирюзовый, инфракрасный и ультрафиолетовый. Если предмет отличался по цвету от окружения или светился, его измеряли и фотографировали. После этого объект с помощью пинцета помещали в пакет для вещественных доказательств или снимали с него отпечатки.

Закончив осмотр и сбор доказательств снаружи места преступления, криминалисты натянули черные занавески на все окна и двери уборной, чтоб в ней не осталось ни одного источника света. Единственный луч тщательно обследовал внутреннее пространство, выявляя все точки, на которые реагировали датчики или специальные вещества. Криминалисты устанавливали в этих местах маркеры с номерами или наклеивали ленты и фотографировали каждый участок. В кромешной тьме вспышки камер, то и дело с хлопками раздаваясь в темноте, сверкали как фейерверки.

Руководитель группы криминалистов несколько раз проверял, не пропущен ли какой-либо участок, после чего распылил реагент для выявления скрытых следов крови. Пространство вокруг яичек засияло голубым флуоресцентным светом. Наконец, после того как все было сфотографировано и образцы крови собраны, включили свет. На полу уборной были хаотично расставлены желтые маркеры, на стенах, стеклах, дверях и оконных рамах были наклеены ленты с номерами. Камеры протягивали свои объективы между маркерами, словно змеи, пробирающиеся в кроличью нору.

После завершения съемки сняли отпечатки пальцев и следов обуви, собрали волосы, грунт, пыль, тканевые волокна и другие следы, помещая их в отдельные контейнеры для доказательств. На каждом контейнере были указаны имя и должность криминалиста, а также дата и время сбора. Синий кейс, стоявший посреди уборной, уже был отправлен в лабораторию Сеульского полицейского управления для проверки отпечатков пальцев и ДНК, а яички поместили в холодильный контейнер и доставили в Национальный научно-криминалистический центр.

Тем временем журналисты, столпившиеся за желтой оградительной лентой, пытались заснять работу криминалистов. Они изо всех сил старались выудить хоть что-то у руководителя группы расследования – начальника детективного отдела. Однако тот был занят: он давал брифинг прибывшему позже начальнику следственного отдела и одновременно разговаривал с кем-то по телефону. Журналистам оставалось только пытаться разобрать его слова по движениям губ. Набросать черновик статьи и уже перед самым дедлайном добиться какого-то четкого заявления от руководителя – таким был их план.

Имя руководителя 5-й следственной группы отдела по особо тяжким преступлениям полицейского управления города Инван – Ли Мэка – было на слуху у детективов, прошедших службу в Инване. Он поступил в полицейский спецназ через отдельный набор для отслуживших в войсках особого назначения и, пройдя службу в спецназе, продолжил работать детективом в уголовном отделе. В отличие от других бывших спецназовцев, которые стремились попасть в охранные подразделения, где их опыт был незаменим, Ли Мэк добровольно выбрал работу в уголовном отделе, хотя ему и пришлось переучиваться, что замедлило его продвижение по службе. Проще говоря, он, в отличие от многих, выбрал нелегкий путь.

Ли Мэк избегал и самого быстрого способа оказаться на виду у начальства и получить повышение, а именно медийности. Несколько недавних серийных убийств и дело об убийстве женщины-врача, которое чуть ли не закрыли из-за отсутствия улик, были раскрыты благодаря его вдумчивому анализу и нестандартному подходу к оценке вещдоков. Хотя об этом знали все специалисты по расследованиям и причастные журналисты, сам Ли Мэк не любил давать интервью и вообще избегал упоминаний своего имени в прессе. Поэтому после раскрытия дела интервью обычно давали другие детективы или кто-то из руководства, и общественность даже не догадывалась, что за этими делами стоит Ли Мэк. Некоторые журналисты настойчиво пытались взять у него интервью, но никому это так и не удалось.

Этот раз не стал исключением. После того как руководитель группы криминалистов указал основные места, на которые следовало обратить особое внимание, Ли Мэк в одиночку приступил к анализу места происшествия. Доложив о ситуации вышестоящим сотрудникам и отчитавшись перед начальником следственного отдела, он, оставив за спиной кричащих журналистов, выскочил через задний вход и растворился в толпе. От журналистов сразу посыпались недовольные возгласы и ругательства.

– Вот гад, что он о себе возомнил!

– Неужели так сложно хоть пару слов сказать?

Недовольные журналисты снова направились во временный пресс-центр в лобби.

– Э-э… э… господа журналисты, я – начальник следственного отдела полицейского управления Инван. Понимаю, что у вас много вопросов, но прошу не забывать о том, что нам стало известно о данном происшествии совсем недавно и расследование только-только началось. Я постараюсь ответить на ваши вопросы, основываясь на том, что мне известно. Но на данном этапе расследования о многом мы еще не знаем. Это очень деликатное дело, и… э… секунду, что там у меня записано… а, и есть моменты, которые в силу тайны следствия я сообщить не могу, прошу меня понять.

– В полиции рассматривают это дело как убийство?

– Ну, это станет ясно только после заключения экспертизы Национального научно-криминалистического центра…

– Личность жертвы установлена?

– Мы работаем над этим…

– Кого вы рассматриваете в качестве преступника?

– Как я сказал, расследование только началось…

– Что вам вообще известно? Начните с этого.

– А, да, дайте секунду, посмотрю в свои записи… Все произошло в Культурном центре короля Седжона…

Начальник следственного отдела провел пресс-конференцию в своей характерной манере – много говорил, но все не по делу и так и не сказал ничего толкового. Журналисты отправили статьи прямо с места событий, процитировав начальника следственного отдела там, где он подтвердил информацию, которую они и так уже разузнали сами, а информацию, которая, по словам начальника, была «еще не подтверждена», «расследовалась» или «нуждалась в дополнительном подтверждении», записали как цитаты некоего «анонимного источника в полиции».

Когда пресс-конференция закончилась, а журналисты, продолжавшие задавать вопросы, наконец отстали и начальник следственного управления сел в машину, ожидающую его на стоянке, дверь со стороны водительского сиденья открылась и молодая женщина ловко запрыгнула на сиденье.

– Госпожа Ан, ну ты же знаешь – нечего мне тебе больше сообщить! Да и разве тебе не пора уже сдавать статью?

– Да знаю я, что вы ничего не знаете, а потому и сказать вам нечего. Но это я кое-что вам как раз хочу сообщить.

– Это что же?

– Вы знаете, кто такие кастраты?

– Кастелы?

– Нет же, кас-тра-ты!

– Это еще что?

– В XVIII веке в Италии, в эпоху барокко, женщинам запрещали петь в опере. Для женских партий, требовавших высоких нот, мужчин-певцов кастрировали в раннем возрасте, до того как у них ломался голос. Кастраты – как раз те самые кастрированные певцы.

– Сейчас не время обсуждать оперу. Я занят, поговорим позже.

– Да, а что такое вы тогда нашли на месте преступления?

– Зачем спрашиваешь, если сама знаешь?

– А где именно нашли?

– В женской уборной оперного театра.

– Знаете, кто сегодня выступал на сцене оперы?

– Откуда мне знать?

– Это вам информация к размышлению. Я уже кое-что рассказала. Потом не говорите, что не знали. Кстати, как там Ли Мэк? Этот тип доставляет вам столько неприятностей. Ну все, пока-пока!

– Эй, госпожа Ан, подожди!

По дороге в полицейский участок начальник позвонил Ли Мэку:

– Эй, Ли Мэк, слышал что-то о кастела… ай, нет, кастра… А, певцах-кастратах!

– А, кастраты. Сегодня в Культурном центре как раз выступал контратенор, которого называют единственным певцом-кастратом Кореи. А что?

– Помнишь ту журналистку из «Сеульского вестника»? Она мне как раз что-то о кастратах говорила, а еще что ты обнаглел и стоит тебя отчитать. Может, поговоришь с ней сам?

– Не стоит. Это все уловки этих пронырливых журналистов. Я сегодня посмотрю, как движется анализ улик, и зайду к вам с докладом. Отключаюсь.

– Эй, Ли Мэк! Эй! Ха, ну какой наглец! Как он смеет класть трубку вперед начальства?!

С того вечера, примерно с 23:00, в интернете начался переполох. Причиной стала статья «Сеульского вестника» под заголовком «Убийство века с участием кастрата, полиция идет по ложному следу».

В отличие от других СМИ, которые просто кратко изложили обстоятельства дела и слова начальника следственного управления, «Сеульский вестник» подробно рассказал читателям, кто такие певцы-кастраты, и недвусмысленно намекнул о связи происшествия с выступавшим в тот день на сцене певцом Ли Гёндо.

Особое внимание привлек приложенный к статье файл с записью голоса начальника следственного отдела: «Кастелы? Это еще что?» В материале критиковали полицию за невежество, за то, что там не удосужились сопоставить все факты и упустили из виду то, что в день обнаружения мужских яичек в том же месте на сцене выступал певец-кастрат. Статья мгновенно заняла первое место по просмотрам и количеству комментариев, появившись на главных страницах всех новостных порталов. В социальных сетях начался хаос: особенно популярными стали посты, высмеивающие начальника: «Кастелы? Это еще что?»

16 декабря 2023 года, суббота

На следующий день тираж «Сеульского вестника» в считаные минуты разошелся во всех газетных киосках. По телевидению тоже освещали нашумевшую статью, пригласив экспертов и обозревателей. Особый резонанс вызвало интервью журналистки Ан Сунок, автора той самой статьи, в прямом эфире новостной программы на кабельном канале «Сеульский вестник-ТВ», принадлежащем медиа-холдингу «Сеульского вестника».

– В эпоху барокко XVII–XVIII веков, в которую и происходили события фильма «Фаринелли-кастрат», кадры из которого вы сейчас видите на экране, укрепилась власть консервативного католического фундаментализма. На территориях, контролируемых папой римским, женщинам не позволялось выступать ни в церковных хорах, ни на оперной сцене. Поэтому мальчиков, у которых еще не начал ломаться голос, кастрировали, чтобы вырастить из них певцов с высоким и тонким, как у женщин, голосом – так называемых кастратов, – они и выступали на сцене вместо женщин. На сцене оперного театра Культурного центра, где произошло нынешнее происшествие, проходил концерт контратенора Ли Гёндо – единственного в Корее певца-кастрата, как его называют. В уборной концертного зала была обнаружена часть мужского тела, ассоциирующаяся с кастратами. Однако полиция даже не знает, что такое кастрат, поэтому, судя по всему, расследование пойдет не слишком гладко. А теперь мы предлагаем взглянуть на эксклюзивные кадры, сделанные нашей съемочной группой.

На экране возник кадр с выступающим на сцене Ли Гёндо – макияж как у женщины, андрогинная внешность. Затем появились кадры с поспешно садящимся в машину начальником следственного управления – и наложенным поверх аудио – «Кастелы? Это еще что?» – и субтитрами. Редакторы на славу постарались над монтажом видео и выставили полицию в негативном свете.

Начальник следственного отдела полицейского участка Инван в одночасье стал всеобщим посмешищем. Шумиха не ограничилась одним только Инванским участком – на ушах стояла вся полиция. В полицейское управление Инвана один за другим поступали звонки из Управления полиции Сеула, из пресс-службы Национального агентства полиции, из следственного управления и отдела внутреннего контроля – и сотрудникам приходилось раз за разом повторять одни и те же оправдания. О похвале за то, что накануне они всю ночь обеспечивали порядок на фестивале фонарей, куда стеклось более ста тысяч человек, и задерживали участников незаконных демонстраций, перекрывавших дороги, не приходилось и мечтать. Телефон Ли Мэка снова был выключен. Начальник управления грозно приказал руководителю следственного отдела немедленно уладить ситуацию. Выйдя из кабинета начальника управления, тот ворвался в следственный отдел, словно разъяренный бык, чуть не сорвав с петель дверь.

– Где этот гад Ли Мэк? У нас теперь что, полицейскому можно разгуливать с выключенным телефоном? Пятая следственная группа, всем собраться здесь немедленно!

Кабинет был заполнен людьми, но никто не смог ничего ответить начальнику отдела. Все присутствовавшие: полицейские из других групп, подозреваемые, потерпевшие и свидетели – гражданские, находившиеся на допросе, – лишь растерянно смотрели на него. Никого из пятой следственной группы на месте не было. Начальник все никак не мог успокоиться и снова заорал:

– Куда все подевались? Я вас всех за самовольное оставление поста под дисциплинарку отправлю!

Начальник первой следственной группы, до этого лишь наблюдавший за ситуацией, подошел к нему и что-то прошептал на ухо. Тот переспросил:

– Правда?

И ткнул его в спину.

– Веди.

В подвале участка начальник первой группы открыл дверь пустой комнаты, которую раньше использовали как склад, и вошел внутрь. На одной из стен, служившей экраном, проецировались фотографии с места происшествия в Культурном центре. В это помещение Ли Мэк стащил ненужную мебель и проектор и обосновал здесь временный центр расследования происшествия. Начальник следственного отдела уже успел остыть, а гнев его сменился любопытством. Ли Мэк стоял у стены, служившей экраном, и что-то записывал на передвижной доске. Наконец он заметил начальника и руководителя первой группы.

– А вот и вы, начальник. Нелегко вам пришлось из-за этой статьи про кастратов, да? Да они всегда так делают – лишь бы продать материал. Не берите в голову. Я как раз почти закончил первичный анализ и собирался вам доложить. Очень кстати, что вы пришли. Присаживайтесь.

Начальник фыркнул:

– Ха, подложил мне свинью, а сам спокойно своими делами занимается. Да что с тобой говорить… как об стену горох. Эх. И вообще, ты бы хоть телефон включал, даже если занят! Ты должен всегда быть на связи!

Ли Мэк пропустил замечание начальника мимо ушей и как ни в чем не бывало продолжил совещание. Когда началась серьезная дискуссия между пятой группой и командой криминалистов, начальник, подавив раздражение, неловко опустился на свободный стул. Вскоре обсуждение подошло к концу. Руководитель криминалистической группы вывел на экран сводку результатов профайлинга, и Ли Мэк начал излагать выводы.

Потерпевший: (если по результатам экспертизы Национального научно-криминалистического центра будет подтверждено, что это часть человеческого тела) взрослый мужчина, личность которого установить не удалось. Вероятность того, что преступник и потерпевший являются одним и тем же лицом, крайне низка, однако полностью не исключена.

Характер повреждений: отсечение области яичек и последующее избавление от них (жив ли потерпевший – не установлено).

Место преступления:

– место изначального преступления – неизвестно;

– место последующего преступления – место избавления от отсеченной части – женский туалет у входа в Большой зал Культурного центра имени короля Седжона в Сеуле.

Время преступления:

– время первой и второй части преступления – неизвестно;

– время третьей части преступления – избавления от органа – 15 декабря, пятница, в промежуток времени с 20:30 (антракт во время спектакля) до 22:02 (момент обнаружения посетителем после окончания представления).

Орудие преступления: острый режущий предмет, использованный для отсечения яичек. Синий футляр для Библии, в котором транспортировалась отсеченная часть тела, и сухой лед. Прочее – неизвестно.

Пути проникновения к месту и отступления: по результатам предварительного просмотра записей с камер наблюдения вокруг Культурного центра, а также у входов и в коридорах, признаков несанкционированного проникновения или бегства с места преступления не выявлено. Предполагается, что маршрут преступника совпадает с маршрутами обычных зрителей, посетителей близлежащих заведений и сотрудников. Пространство активно используется не только зрителями спектакля, но и посетителями кафе, выставочных залов и случайными прохожими, что крайне затрудняет идентификацию подозреваемого. Проводится детальный анализ.

Мотив преступления: среди вариантов – умысел, импульсивный порыв или неосторожность – наиболее вероятен умысел. Возможны как корыстные, так и эмоциональные мотивы. Среди эмоциональных – стремление привлечь внимание и получить признание, публичный вызов, желание посеять страх и тревогу, то есть социальная мотивация. Среди корыстных вероятность извлечения некой неизвестной выгоды через создание общественной паники или срыв коммерческой деятельности. Также нельзя исключать, что преступник – психопат с выраженной склонностью к садизму и демонстративности.

Уровень планирования, осторожности, бдительности и навыков: отсутствие свидетелей, отсутствие заметных подозрительных действий на записях камер, а также отсутствие отпечатков пальцев на синем футляре для Библии (по данным осмотра места происшествия) указывают на то, что преступление было не импульсивным, а тщательно спланированным, с высоким уровнем осторожности и самоконтроля. (Требуется подтверждение экспертизы.) Судя по исключительно аккуратному разрезу в области яичек, преступник, вероятно, обладает опытом, навыками или оборудованием, превышающими уровень обычного человека. Однако тот факт, что чехол для Библии был брошен на пол так, словно его просто швырнули снаружи, не совпадает с уровнем хладнокровия и тщательности, проявленным при подготовке. Для объяснения этого несоответствия требуется дополнительная информация.

Поведение подозреваемого: выбрав оптимальный момент в общественном месте с большим потоком людей и завершив преступление за минимальное время, не будучи замеченным, подозреваемый продемонстрировал эффективность и расчетливость. Признаков эмоционального всплеска или импульсивности не выявлено.

Характеристики подозреваемого: количество лиц – неизвестно. Поскольку местом избавления от улики был выбран женский туалет, высока вероятность, что преступник – женщина. Однако если во время спектакля, когда вход и выход были перекрыты и туалетом никто не пользовался, объект был заброшен внутрь снаружи, преступником может быть и мужчина. При отсутствии каких-либо сведений о первичном (заманивание или похищение жертвы) и вторичном (отсечение яичек) этапах преступления, если судить только по третьему этапу (избавление от данной части тела в женском туалете), можно предположить, что подозреваемый отличается дерзостью и высокой способностью сливаться с окружающими, не выделяясь среди людей. Данных о психологии, характере, эмоциональном состоянии, социальных связях, профессии, навыках, возрасте или образовании нет. Однако отсутствие свидетелей и явных отпечатков пальцев, а также особенности места происшествия указывают на то, что преступник обладает достаточными знаниями о процедурах полицейского расследования и, возможно, заранее посещал объект или проводил своего рода репетицию. Версия о психопате и серийном убийце не исключается.

Отличительные признаки: синий футляр для Библии, отсеченные яички, женский туалет.

Вероятность рецидива или последующих преступлений: судя по тому, что футляр находился в положении, словно его швырнули, возможно, преступник ранее не совершал подобных действий и является новичком. Однако, за исключением этого момента, отсутствие признаков паники, тревоги или растерянности указывает на длительную подготовку и высокую степень организованности. Кроме того, вне зависимости от того, был ли мотив связан с демонстрацией или вызовом либо с некой неизвестной выгодой, учитывая объем времени и усилий, вложенных в подготовку и исполнение, маловероятно, что цель была полностью достигнута одним преступлением. Ожидается продолжение преступных действий.

Дальнейшие перспективы расследования: необходимо вести расследование, не исключая все возможные версии, при этом сужая круг основных подозреваемых. Установить личность потерпевшего, а также его местонахождение и то, жив ли он. Выявить всех зрителей спектакля того дня, сотрудников и иных лиц, входивших в Культурный центр, проверить наличие подозрительных обстоятельств. Провести комплексный анализ вещественных доказательств и результатов экспертизы; изъять и детально анализировать записи камер видеонаблюдения; дополнительно опросить свидетелей и сотрудников Культурного центра; запросить данные обо всех случаях соединений через базовые станции мобильной связи в районе, к которому относится Культурный центр; провести негласную проверку контратенора Ли Гёндо и его окружения; усилить меры безопасности в общественных местах, где возможно совершение повторного преступления.

Поскольку случай является беспрецедентным и не имеет аналогов, а доказательств и улик недостаточно, ожидаются серьезные трудности в расследовании. В то же время из-за широкого освещения в СМИ вероятны рост тревоги и страха в обществе, а также социальная нестабильность, включая возможность подражательных преступлений. В связи с этим необходимо проявлять особую осторожность при взаимодействии с прессой, не допуская утечки конкретной информации о деле и ходе расследования.

Начальник отдела внимательно слушал спокойные и логично выстроенные объяснения Ли Мэка, то и дело кивая, но под конец нахмурился и спросил:

– То есть, если подытожить, мы не знаем ни мотива преступления, ни кто подозреваемый, ни личность потерпевшего, ни жив он или мертв, ни будет ли новое преступление – ничего не знаем, так выходит?

– Если быть точным, ничего пока не установлено окончательно, – ответил Ли Мэк. – Но уже есть возможные варианты, направление расследования определено. Будем следить за развитием событий.

– Этот твой профайлинг – сплошная неопределенность.

– Но в итоге мы ведь с помощью этого самого профайлинга раскрыли не одно дело.

– Пришли мне эти все материалы по электронной почте и распечатай один экземпляр. Доложу начальнику управления и вышестоящим.

– Будет сделано. Но вы должны проследить, чтоб ничего из материалов не просочилось в прессу. Если обнародуют результаты анализа и направление расследования, преступник может изменить способ действий и уничтожить улики. Или еще того хуже, начнутся подражательные преступления – возникнет такой хаос, что мы с этим не справимся.

– Эй, за кого ты меня принимаешь? Меня и так от прессы уже тошнит. Так что давай за работу, и сделайте так, чтоб журналисты перестали кричать, что полиция бездействует.

– Понял. Отдельный пресс-релиз подготовлю и представлю вам на утверждение.

– Ладно. И мобильный держи всегда включенным. Другим можешь не отвечать, но мои звонки принимай всегда. Если не можешь ответить, перезванивай как можно быстрее. Понял?

– Так точно, мы немедленно приступаем к расследованию.

– Опять этот сопляк пропустил мои слова мимо ушей…

Отдав честь начальнику, Ли Мэк распределил задания между детективом Кимом и детективом Паком и дал им четкие указания. Начальник, с недовольным видом покачав головой, вышел из комнаты. Руководитель первой группы подмигнул Мэку и последовал за ним. Получив указания, оба детектива тоже покинули помещение. В комнате остались только Ли Мэк и Чин Кёнвон.

– Почему ты всегда так себя ведешь? Игнорируешь вопросы начальника, пропускаешь его слова мимо ушей. Чего ты добиваешься, зля начальство?

– Я? Когда это?

– Каждый раз одно и то же. И в итоге не получаешь признания, даже раскрыв крупное дело. Когда семь лет назад я пришел в полицию младшим экспертом-криминалистом, ты уже был сержантом. А теперь я уже лейтенант, а ты все еще в том же звании. Из-за тебя и другие детективы, которые с тобой работают, страдают!

– Так почему же они не жалуются и не уходят в другие отделы?

– Как будто ты не знаешь! В участке Инвана, где в основном дела по нарушениям закона о митингах да мошенничеству, отдел по особо тяжким преступлениям и так в загоне. А уж пятая группа, куда спихивают самые нудные и сложные дела… Это же настоящий отстойник. Идти больше некуда.

– Эй, Кёнвон, это ты просто талантливая, поэтому и продвигаешься по службе быстро. Получить звание сержанта в тридцать с небольшим, как я, – это тоже очень быстро. И вообще, где ты видела, чтобы сержанту давали должность начальника группы?

– Причем тут возраст? Важна выслуга. Ты в восемнадцать добровольно пошел в спецвойска в армии, три года отслужил, потом пошел в полицейский спецназ, отработал обязательный срок – и уже почти десять лет в отделе по особо тяжким преступлениям. Твои ровесники, выпускники полицейской академии, в основном уже капитаны, а самые шустрые – и майоры. Сам все знаешь, а говоришь ерунду. И раз уж заговорили – начальник группы? У тебя всего два подчиненных, да и то проблемные. Вы же как команда мусорщиков – берете только тяжелые, неприятные дела, от которых все отказываются. Потому и показатели поднять сложно. А когда вы, надрываясь, анализируете и расследуете, да еще и чудом раскрываете крупное дело, которое никто не хотел брать, лавры достаются другим группам. А ты еще и журналистов игнорируешь, держишься с ними холодно – вот и выходят потом зловредные статейки, поливающие полицию грязью.

Пока Чин Кёнвон, все больше распаляясь, отчитывала своего коллегу, Ли Мэк сидел, подперев подбородок, и молча слушал ее с серьезным выражением лица. Затем поднял голову и посмотрел на нее.

– Как думаешь, почему именно Культурный центр?

– Что?

– Концерт певца-кастрата – это совпадение или он и был целью? Ну-ка, выведи-ка снова на экран фотографии с места – общий план, окрестности и снимки улик.

– Ох, я с ума с тобой сойду…

Лицо Чин Кёнвон исказилось. Казалось, еще мгновение – и она либо разрыдается, либо взорвется. Но, глядя на Ли Мэка, предельно сосредоточенного на деле, она постепенно успокоилась. Словно под гипнозом, Чин Кёнвон села за компьютер и вывела на экран фотографии, которые он просил. Ли Мэк взял у нее пульт и принялся перелистывать снимки, анализируя их. Пора было Чин Кёнвон оставить его одного. Испытывая смесь досады, обиды и в то же время жалости, она медленно вышла за дверь.

Начальник отдела взял распечатанные Чин Кёнвон результаты первичного анализа и направился в кабинет начальника участка. Он готовился сначала выслушать разнос, а уже потом докладывать. Но когда начальник участка неожиданно по-доброму его встретил и предложил присесть, ему стало еще больше не по себе. Наблюдавший за его реакцией начальник участка успокоил его:

– Начальство просило вам передать слова поддержки и утешения.

– Что? Но ведь только что грозились служебной проверкой и дисциплинарными мерами. С чего вдруг?

– С чего вдруг? Ты же вчера отлично справился с обеспечением порядка на массовом фестивале. И с этим… как его… делом о кастеле – первоначальные меры были приняты грамотно.

– Делом о кастрате…

– Да-да, кастрате. Ха-ха-ха.

– А про служебную проверку из-за публикаций в СМИ или требование отчета о случившемся ничего не говорили?

– Нет, такого не было. Это, конечно, мое личное мнение, но, похоже, наверху даже довольны тем вниманием, которое пресса проявляет к этому делу.

– В каком смысле?

– Эх ты, совсем не разбираешься в политике. Скандал с коррупцией в высших эшелонах, трагедия в районе Итэвон, дело морской пехоты, дипломатические конфликты, экономический спад… В стране в последнее время неспокойно, понимаешь?

– Да, это верно… А!

– Дошло наконец-то?

– Да… То есть это дело, которое может отвлечь внимание общественности, – как скандалы с наркотиками у знаменитостей или сексуальные скандалы?

– Тсс, следи за языком. Неизвестно, где могут быть журналисты. Я ничего такого не говорил. Нам из-за этого дела ужасно тяжело, ясно?

– Да. Понял.

– Поэтому… по возможности понемногу подкидывай прессе информацию о ходе расследования и деталях дела. Пусть тема остается в новостях. Только аккуратно, чтобы не слишком бросалось в глаза.

– Сделаю, как вы сказали. Ли Мэк уже провел первичный анализ дела…

– Ох, голова кругом. И без того забот хватает, а еще Ли Мэк со своим профайлингом… Я, между прочим, человек ученый, в аспирантуре учусь, а он, говорят, даже университет не окончил. Обычный выпускник школы – и так все усложняет. Мне докладывай просто: прямые улики обнаружены, подозреваемый установлен, преступник задержан. С остальным сами разбирайтесь.

– Понял. Приложу все усилия, чтобы как можно скорее задержать преступника.

– Только не перегибай палку. Не хватало еще, чтоб что-то пошло не так. Расследование должно быть прозрачным, открытым, с постоянным информированием общества – чтобы пресса продолжала освещать дело. Сделай все как следует. Понимаешь, о чем я?

– Да, конечно. К слову, вы же знаете, что это для меня последний шанс получить звание суперинтенданта полиции…

– Эй, ты что забыл, что за место – полицейский участок Инвана?

– Это первый и лучший в Республике Корея участок, защищающий государство, охраняющий… точнее, охранявший Голубой дом[1].

– И что это значит?

– А?

– В участке, который защищает государство, какой отдел самый важный?

– Ну… охрана и разведка…

– Ты когда-нибудь видел, чтобы начальник уголовного отдела Инванского участка становился суперинтендантом?

– Ну… это…

– Вот именно. Значит, одного задержания мало.

– А… да.

– Скажи-ка, может, экзамен на звание суперинтенданта существует?

– Никак нет!

– Тогда, может, его дают по заслугам или по способностям?

– Нет.

– Тогда не забивай голову лишним и делай, что тебе говорят. Понял?

– Так точно. Я полностью полагаюсь на вас, господин начальник, на человека с лучшими политическими инстинктами в нашей полиции и такими связями на самом верху.

Когда начальник уголовного отдела вышел из кабинета, его телефон тихо звякнул. Это было сообщение от Ли Мэка.

Начальник криво усмехнулся и нажал на телефоне кнопку быстрого набора «3». Номер принадлежал лейтенанту Чхве Гёну, начальнику административной группы, а по совместительству его ближайшему доверенному лицу.

– Зайди ко мне в кабинет. Срочно.

Вернувшись к себе, начальник разложил на столе распечатанный Чин Кёнвон отчет о первичном анализе дела и распечатку пресс-релиза, присланного Ли Мэком, и принялся их сравнивать. Заголовок пресс-релиза гласил: «Происшествие с обнаруженным предметом, предположительно являющимся частью человеческого тела».

В тексте релиза указывались дата и место происшествия, перечень и количество изъятых на месте вещественных доказательств, краткое содержание показаний свидетелей и причастных лиц, сообщалось, что Столичное управление полиции Сеула и Национальный научно-криминалистический центр проводят анализ улик. Отмечалось, что пока не подтверждено, является ли найденный объект действительно частью человеческого тела, не установлено, жив ли предполагаемый потерпевший, отсутствует информация о подозреваемом и что расследование ведется по всем возможным направлениям. Для короткой новостной заметки материала было достаточно, но ничего интригующего или сенсационного, способного привлечь внимание публики, в нем не содержалось. На губах начальника заиграла едва заметная улыбка. Он взял лист бумаги и начал что-то быстро записывать. И в этот момент дверь распахнулась, и кто-то вошел в кабинет без стука.

– У вас все в порядке?

– Эй ты, тебе столько лет, а до сих пор не научился стучать, перед тем как входить?

– Раз уж вы настроены на шутки, значит, у начальника участка вас не слишком сильно пропесочили.

– Хватит болтать. Садись.

Спустя некоторое время были подготовлены три версии материала, и каждая отправилась по своему адресу. Первая – пресс-релиз Ли Мэка в первозданном виде – была разослана по электронной почте всему пулу аккредитованных журналистов. Редакции газет и телеканалы добавили к нему немного подробностей – свидетельства очевидцев, комментарии экспертов – и выпустили в целом схожие сообщения.

Вторая версия представляла собой «эксклюзивный» материал: к официальному пресс-релизу были добавлены фрагменты, которые начальник уголовного отдела дописал от руки, – а что-то, наоборот, было вычеркнуто за ненадобностью. В этих дополнениях содержалась часть результатов первичного анализа, которые Ли Мэк настоятельно просил держать в строгом секрете. Начальник поручил Чхве Гёну отдельно вызвать журналистку Ан Сунок из «Сеульского вестника», передать ей материал так, чтобы никто об этом не узнал, и особо подчеркнуть необходимость сохранения анонимности источника – и дать указания ни при каких обстоятельствах не раскрывать, от кого получены сведения.

Третий документ – отчет о первичном анализе, подготовленный Ли Мэком, – начальник сфотографировал на телефон, нашел в контактах профессора Ли Чундо и отправил ему снимки сообщением с пометкой: «Для справки. Строго конфиденциально. Просьба удалить сразу после прочтения».

Профессор Ли Чундо был частым гостем телевизионных эфиров и широко известной фигурой. Говорили, что он тесно связан не только с высшими чинами полиции, но и с политическими кругами. Начальник уголовного отдела решил задействовать все связи, повышающие его шансы на продвижение. Профессор Ли Чундо был одним из тех, на кого он делал ставку.

17 декабря 2023 года, воскресенье

Последствия оказались колоссальными. Это был второй эксклюзив Ан Сунок из «Сеульского вестника», которая уже стала известной после первого громкого материала о певце-кастрате. Ее статья выгодно отличалась деталями и подробностями от других, однообразных статей, написанных как под копирку на основе официального пресс-релиза полиции, и в итоге практически монополизировала общественное внимание. В довершение ко всему, в главном выпуске новостей телеканала «Сеульский вестник-ТВ» выступил известный криминальный психолог профессор Ли Чундо и представил подробный профайлинг по делу кастрата и психологический портрет предполагаемого преступника. Рейтинг передачи мгновенно взлетел до первого места среди других новостных программ. Сюжет с участием Ли Чундо и статья Ан Сунок вместе только усиливали популярность друг друга и распространялись в социальных сетях, групповых чатах и интернет-сообществах в геометрической прогрессии. В итоге «Сеульский вестник» и «Сеульский вестник-ТВ» в кратчайшие сроки получили рекордную прибыль за всю историю своего существования и сорвали рекламный куш.

Увидев присланные коллегами-следователями ссылки на статьи и видеосюжеты, Чин Кёнвон ознакомилась с ними и буквально вскипела от ярости. Все то, что они с Ли Мэком анализировали вместе, было выставлено на всеобщее обозрение так, будто это сами журналисты дошли до всего в ходе своего журналистского расследования. Чувство было не из приятных – будто кто-то как вор прокрался в дом и вынес из него все самое ценное, а теперь еще и с бахвальством выдавал это все за свою собственность. Особенно раздражал профессор Ли Чундо в кадре. Он то и дело бросал взгляды на лежащие на столе записки – было очевидно, что он еще не успел запомнить и заучить аналитические выводы до той степени, чтобы выдавать их за свои, не подсматривая в написанное. И все же в его мимике и тоне сквозили натянутая, преувеличенная уверенность и плохо скрываемое тщеславное самолюбование.

– Опираясь на многолетний опыт в области криминального профайлинга и проведя профессиональный анализ… Да, к слову, заранее прошу прощения – я не могу раскрывать сведения, относящиеся к следственной тайне. Кроме того, прошу учесть, что мои выводы основаны лишь на ограниченной информации, к которой у меня есть доступ. Так вот, по результатам моего анализа, потерпевший в этом деле – неустановленный взрослый мужчина. Характер причиненного вреда – отсечение жизненно важной части тела с последующим избавлением от нее. Полиция, вероятно, считает, что до получения точных результатов судебно-медицинской экспертизы нельзя однозначно утверждать, идет ли речь действительно о части человеческого тела – а именно о яичках – и жив ли потерпевший. Однако лично я расцениваю это как убийство.

– Господин профессор, вы сейчас сделали крайне важное заявление. Все остальные СМИ сообщали, что обнаруженный на месте предмет еще не подтвержден как часть человеческого тела. И только журналистка Ан Сунок из «Сеульского вестника» прямо указала, что это часть человеческого тела, причем жизненно важный орган взрослого мужчины. Вы первый среди экспертов-криминологов не только подтвердили, что это часть человеческого тела, но и конкретно назвали ее яичками… и смело квалифицировали дело как убийство. Есть ли у вас особые основания или зацепки для такого вывода?

– Разумеется. Во-первых, после эксклюзива Ан Сунок не сделала ни одного заявления, опровергающего приведенные в статье умозаключения, так ведь? Другие СМИ по привычке просто переписали официальный пресс-релиз полиции. Полагаю, журналистка Ан Сунок провела дополнительное расследование. И я тоже. Однако источник раскрыть не могу. Скажу лишь, что он надежен и обладает авторитетом. Во-вторых, реакция очевидцев. Один-два человека могли бы что-то не разглядеть или излишне остро отреагировать, но одну и ту же схожую реакцию продемонстрировали очень многие. В интернете и социальных сетях даже были выложены фотографии, сделанные свидетелями. Сейчас они удалены или скрыты, но факт остается фактом. И в‐третьих, сотрудники научно-криминалистической экспертизы полиции обладают достаточным опытом и профессионализмом, чтобы отличить часть человеческого тела от имитации. Просто до официального заключения Национального научно-криминалистического центра по правилам судебной экспертизы используется формулировка «пока не подтверждено», вот и все. И, наконец, самое важное – почему я считаю это убийством. Отсечение жизненно важной части тела сопровождается массивной кровопотерей и шоком. Если операция не проводилась в специализированном медицинском учреждении, логично предположить летальный исход. Именно поэтому я квалифицировал это как убийство.

– Что ж, после ваших объяснений, профессор, все становится предельно ясно. Пожалуйста, продолжайте.

– Да. Самое необычное в этом деле – предмет, в котором находилась отсеченная часть тела потерпевшего. Вот что особенно поразительно – это синий футляр для Библии.

– Что? Футляр для Библии? Вы уверены? Это слишком шокирующе…

– Да, я это проверил. Кто-то может сказать, что речь идет о следственной тайне, но здесь затронуто конституционное право граждан на получение информации. Кроме того, в этом деле крайне необходимы сообщения от людей из окружения преступника. Поэтому сегодня я решился обнародовать этот факт.

– Разумеется, граждане имеют право это знать. Если это действительно так, то подобная информация, безусловно, должна быть раскрыта. Конечно, раз уж профессор Ли Чундо, который является советником Министерства юстиции, прокуратуры, суда и полиции, подтвердил это, я не сомневаюсь в правдивости данной информации… просто… это такие шокирующие факты, и мы впервые их слышим! Если же в них есть неточности или ошибки, просим следственную группу полиции незамедлительно связаться с нашей редакцией. Профессор, продолжайте, пожалуйста.

Дальнейшие объяснения профессора Ли Чундо практически дословно повторяли содержание отчета о первичном анализе, составленного по итогам совместного совещания научно-технической группы и группы № 5 отдела по расследованию особо тяжких преступлений под руководством Ли Мэка и Чин Кёнвон. Правда, местами профессор добавлял собственные, ничем не подкрепленные соображения и излишние комментарии. Главная проблема же заключалась в другом: в эфире открыто прозвучали конкретные детали способа совершения преступления и упоминание синего футляра для Библии – а эти сведения должны были оставаться строго засекреченными. Более того, среди различных предварительных версий о мотивах и характеристиках преступника он осветил лишь наиболее сенсационную и представил ее как основную и самую вероятную. Это была версия о психопате – серийном убийце.

– Мотив преступления, по всей видимости, связан с желанием продемонстрировать себя миру, привлечь внимание и получить признание через СМИ и телевидение. Учитывая крайнюю дерзость, извращенность и садистский характер преступления, велика вероятность, что мы имеем дело с психопатом – серийным убийцей, действующим в одиночку. – Психопат – серийный убийца? Вроде Ю Ёнчхоля, Ли Чхунчже, Чон Намгю, Кан Хосуна[2] и им подобных?..

– Более того, это новый тип психопата-убийцы. И здесь ключевое значение имеет именно то, что он действует в одиночку! Ранее таким образом в одиночку в основном действовали террористы. Но в данном случае мы видим, что преступник сумел бесследно похитить взрослого мужчину, аккуратно отсечь часть его тела, а затем прибыть в многолюдный Культурный центр, где он оставил в женском туалете футляр для Библии с сухим льдом внутри…

– Что-что? С сухим льдом?

– Так, прошу эту часть вырезать. Это следственная тайна.

– Но мы сейчас в прямом эфире…

Словно пытаясь замять допущенную ошибку, профессор Ли Чундо повысил голос, и в его тоне зазвучала жесткость.

– Куда важнее характеристики преступника, не так ли? Новый тип «одинокого волка» – психопата – серийного убийцы!

– А… да.

– Такое отсечение части тела не каждому под силу. Поэтому я предполагаю, что преступник – специалист в области медицины или ветеринарии либо техник с большим опытом кастрации скота.

– Профессор, спасибо вам за столь поразительную и шокирующую информацию. Однако хотелось бы еще раз напомнить нашим зрителям, что значительная часть сказанного сегодня носит характер субъективных предположений. На этом мы завершаем интервью. С нами был криминальный психолог профессор Ли Чундо. Спасибо вам за участие!

Стоило передаче выйти в эфир, она создала огромный резонанс в обществе – особенно потому, что полиция не сделала ни одного официального заявления по поводу слов профессора Ли Чундо. На поток вопросов от журналистов, аккредитованных при полиции, представитель ведомства лишь повторял словно заведенный: «Мы не можем давать конкретные комментарии или подтверждать факты по делу, находящемуся в стадии расследования». В такой ситуации высказывания профессора стали восприниматься как достоверный факт и стремительно тиражировались, заполняя информационное пространство.

Пылая от ярости, с покрасневшим лицом, Чин Кёнвон пинком открыла дверь отдела уголовных расследований и стремительно направилась к группе № 5 отдела по особо тяжким преступлениям.

– Эй, Ли Мэк, что это такое? Разве так можно?!

– В том и дело… Я настойчиво просил сохранить все в строжайшей тайне…

– Но кто тогда? Начальник? Неужели это он слил всю информацию?

В этот момент за спиной раздался громкий голос:

– Эй! Кто сказал, что я слил информацию? Ты лично видела, чтобы это я сделал, Чин Кёнвон? Я о тебе был гораздо лучшего мнения. Ошиваешься с этим упрямым типом – и сама такой же стала? Как ты смеешь оговаривать начальство?

– Господин начальник, дело не в этом. Просто на телевидении и в интернете…

– Выводы вашего анализа везде, да. Но разве есть доказательства, что информация ушла от меня, а?!

– Господин начальник!

Когда Ли Мэк, нахмурившись, громко окликнул начальника, и Чин Кёнвон и начальник резко переменились в лице.

– Ли Мэк, не надо. Все, хватит. Господин начальник, простите. Я погорячилась.

– Ну-ну, бывает. Я бы на твоем месте тоже разозлился. Понимаю. Да и не так уж плохо, что ваш анализ попал в публичный доступ. Могут появиться наводки, сообщения от граждан. К тому же тот профессор по телевизору все свел к версии о психопате – серийном убийце, в отличие от нас… В общем, дело серьезное, давайте сделаем все возможное, чтобы раскрыть его как можно быстрее. Договорились? Ну, удачи!

Начальник уголовного отдела поспешно вышел из кабинета, не дожидаясь, пока Ли Мэк что-нибудь скажет. За ним последовал и Чхве Гёну.

Детектив Ким и детектив Пак из пятой группы отдела по особо тяжким преступлениям переглянулись и зашептались:

– Похоже, начальник и правда боится нашего Ли Мэка.

– Ага, так быстро сбежал – как будто совесть у него нечиста.

– Чин Кёнвон, если больше нечего сказать, давайте уже начнем наше совещание.

– Как скажете, сержант Ли Мэк, которого даже начальник уголовного отдела боится.

– Ну и зачем вы заговорили о званиях? И без того обидно, что нашего начальника Мэка недооценивают – при его-то способностях и результатах, – проворчал детектив Пак.

– А почему, вы думаете, начальник отдела его боится? Да ведь он же полицейский, отказавшийся от повышения! Человек, которому ни терять, ни добиваться нечего, – вот он и боится. Если вам так обидно – продвиньте своего начальника группы по службе. Кто, если не вы, его команда? А я до тех пор буду напоминать о звании каждый раз. Сержант Ли Мэк! – бросила Кёнвон, выходя из отдела. Никто не нашелся, чем ответить на ее ехидные слова.

18 декабря 2023 года, понедельник

Ли Мэк и пятая группа после следственного совещания решили сосредоточиться на трех направлениях: установление личности потерпевшего, тщательная проверка территории в районе происшествия, составление профиля предполагаемого преступника и допрос свидетелей и иных лиц, проходящих по делу. Ли Мэк приступил к формированию круга подозреваемых с помощью дополнительного профайлинга. Жертвы сексуального насилия и их семьи, религиозные фанатики, специалисты по кастрации животных, радикальные преступники, движимые ненавистью к мужчинам, социально неблагополучные элементы… Улик по-прежнему было слишком мало.

Судя по особенностям поведения предполагаемого преступника, преступление было тщательно спланировано, продумано до мелочей, совершено дерзко и без признаков колебаний или сомнений. И только в самом конце действия преступника слишком уж выбивались из общей картины – об этом свидетельствовала поспешность и небрежность, с которой произошло избавление от отрезанной части тела. Но более всего Ли Мэка смущала одна конкретная деталь. Из-за сообщений в прессе дело негласно связали с выступлением кастрата-певца. Это отлично подходило для сенсационных новостных заголовков; в конце концов, такая связь действительно могла существовать; но если преступник выбрал это место по совершенно иной причине, не связанной с концертом? Тогда расследование рисковало пойти в неверном направлении.

Резкий звук телефонного звонка вырвал Ли Мэка из раздумий. Звонил детектив Пак, отвечавший за опрос свидетелей.

– Шеф, почему вы не сказали, что знаете Ли Гёндо? – спросил он.

– Ли Гёндо? О ком это ты?

– Певец-кастрат Ли Гёндо. Тот, что выступал в Культурном центре имени короля Седжона.

– А, тот певец. И с чего ты взял, что я его знаю?

– Он говорит, что был вашим другом детства…

– Вот как? Он сейчас рядом с тобой?

– Нет, я уже опросил его. Сказал, что передам вам. На всякий случай ваш номер я ему не дал. Пришлю вам его контакты сообщением. Дальше сами решайте, связываться с ним или нет.

– Понял, детектив Пак. Спасибо за работу.

Мэк откинулся на спинку кресла и, устремив взгляд в пятно на потолке, принялся перебирать воспоминания.

– Ли Гёндо… Неужели тот самый Гёндо?..

Дом Ли Мэка, место, откуда он родом. Католическая церковь на окраине городишка Тондам, неподалеку от демилитаризованной зоны[3] и американской военной базы. Приют «Дом Боско» рядом с ней – место, куда родители, не способные или не желающие растить собственного ребенка, приносили – нет, бросали – младенцев. Ли Мэка тоже оставили там сразу после рождения. Кто были его родители и по какой причине они отказались от него, он так и не узнал.

Гёндо был из того же приюта, младше Ли Мэка на два года. Он был для Ли Мэка всего лишь одним из младших детей. До тех пор, пока не произошла страшная трагедия – смерть Соын, которая была для детей как мать, а затем внезапное исчезновение ее младшей сестры Чуын. После смерти Соын, когда дети, потерявшие названую мать, искали, на кого им теперь положиться, Гёндо выбрал Мэка. Было ли это осознанным выбором или он просто пошел за старшим товарищем, который лучше всех дрался, Ли Мэк уже не помнил. Зато он ясно помнил другое: Гёндо прекрасно пел. В детском церковном хоре он всегда исполнял сольные партии, а в хоре начальной школы Тондам его голос выделялся ярче всех.

Стоило ему подумать о Гёндо, как перед глазами всплыло лицо Джины – подруги, которая в детстве занимала все сердце Мака. Гёндо занимался с ней в одном хоре. Каждый раз, когда Джина, у которой, в отличие от Мэка и Гёндо, были родители, приходила в приют навестить Мэка и его брата-близнеца Сана, Гёндо первым выбегал навстречу, крича: «Джина!» Эта сцена отчетливо сохранилась в воспоминаниях Мэка. Неужели тот самый знаменитый певец Ли Гёндо, выступавший в Культурном центре, где и произошло происшествие, – тот самый Гёндо?

– Алло. Меня зовут Ли Мэк, я начальник пятой группы отдела по особо тяжким преступления полицейского участка Инван. Это номер Ли Гёндо?

На том конце провода повисла долгая тишина.

– Алло? Господин Ли Гёндо?

– «Господин Ли Гёндо»? Ха-ха, забавно, что ты меня так называешь.

– Что?

– Ты чего, Мэк? Неужели и правда меня забыл? Или делаешь вид, что забыл?

– Э-э… Это правда ты, Гёндо? Тот самый Гёндо?

– А что, есть какой-то другой Гёндо? Стал полицейским – и совсем изменился… Я вот по одному твоему «алло» сразу понял, что это ты.

– А-а… Прости. Прости, Гёндо. Я и представить не мог, что такой знаменитый певец может оказаться кем-то, кого я знаю. Прости.

– То есть ты думал, что только ты один можешь осуществить мечту детства и стать полицейским, а остальные приютские и в люди выбиться не смогут? Ну, это ты сильно ошибаешься.

– Нет, Гёндо, конечно, я так не думал. Прости. Когда ты свободен? Я приеду к тебе.

– Ого. Это чтобы арестовать меня как убийцу? Или сначала допрос?

– Ты важный свидетель по делу, так что допрос, конечно, будет. Но проводить его буду не я – помнишь детектива Пака? Он этим займется. А я хочу увидеться с тобой просто так, не по делу. Ты не против? Сможешь найти время?

– Найти время? Ты даже не представляешь, как сильно я хотел тебя увидеть. Если ты приедешь, я могу и концерт отменить.

– …Спасибо. И прости. Напиши мне в сообщении удобную дату и место. Я сразу приеду.

Конечно, насчет отмены концерта он, скорее всего, преувеличивал. Сказать, что готов отменить выступление ради встречи с другом детства… Пусть это и были лишь слова, но в них чувствовалось, как сильно Гёндо ценил Мэка и скучал по нему. В мире, который привечал лишь тех, кто рос в полной семье, а остальные чувствовали себя чужаками, сердце Мэка со временем очерствело, – но слова Гёндо будто снова заставили его биться. Мысль о том, что в этом мире есть кто-то, кто по нему скучает, на мгновение всколыхнула его.

Гёндо назначил встречу на четверг, в пять вечера, в офисе своего агентства IMG в Ынбон-доне[4], районе Сондон-гу. В час пик машина то трогалась, то вновь замирала в пробке, и в голове Мэка всплывали воспоминания о 1999 годе, о том времени, когда ему было тринадцать и он учился в начальной школе[5].

В тот год его близнеца Сана, с которым он был словно единым целым, усыновили и забрали в Америку полковник размещавшихся в Корее войск США Джонс и его жена. Мак, потрясенный и раздавленный горем, без раздумий сбежал из приюта. Позже он стал жить в Сувоне, в доме лейтенанта Ча Хэёна, пытался освоиться в новой обстановке… Но вот незадолго до летних каникул его настигла еще одна шокирующая новость: умерла директор «Дома Боско» Ли Ёнсун. Придя на поминальную службу, Мэк заметил Чон Умина, ухмыляющегося во весь рот. Вспышка ярости была мгновенной – он не сдержался и ударил его. В ту же секунду на него набросился Угюн, старший сын президента Чона, и принялся избивать. Все это произошло на глазах у прихожан, заполнивших церковь. Хэён среагировал быстро – оттащил Угюна и, подняв Мэка, который уже даже не защищался, вынес его из церкви, собираясь везти в больницу. Но Мэк, годами тренировавшийся в смешанных единоборствах, серьезных травм не получил. Вместо того чтобы отправиться в больницу, он в тот день купил любимые детские сладости и отправился в «Дом Боско». И первым, кто выбежал ему навстречу, был Гёндо.

– Это же Мэк! Это я, Гёндо. Ты меня не забыл?

– Привет. Как ты?

– Хён, ты в порядке? Говорят, кто-то тебя избил до смерти?

– Ага, я уже на самом деле обратился в призрака. Бу!

– А-а-а!

– Ха-ха, дурачок. Со мной все нормально, цел и невредим.

– Как и ожидалось от нашего силача Мэка. А этот Чон Умин, говорят, вообще валялся без сознания.

– Пойдем внутрь. Хэён накупил кучу сладостей. Устроим вечеринку, как в старые времена.

– Ура, сладости!

Пока остальные дети, смеясь, уплетали угощение, к Маку подошли Ли Гёндо и Кан Дупиль. Дупиль был лучшим другом Гёндо – молчаливый, всегда немного зажатый, он неизменно держался позади него. Пел он тоже неплохо, пусть и не так, как Гёндо, поэтому вместе с ним участвовал в церковном и школьном хорах. После смерти Соын и исчезновения Чуын оба особенно тянулись к Сану и Маку, а с Джиной, которая тоже пела в том же хоре, поддерживали близкие отношения.

– Мэк, тебе повезло.

– Почему?

– Ты живешь вдвоем с тем дядей-полицейским.

– А разве здесь, в «Доме Боско», плохо, Гёндо? Старшие, товарищи, монахини, учителя…

– Все равно мы все разойдемся по своим путям. Все уже решили, куда пойдут… Я тоже на следующей неделе уезжаю – в одну протестантскую церковь.

– Протестантскую? Но мы же при католическом храме. Почему ребенка из «Дома Боско» отправляют в протестантскую церковь?

– На детском песенном конкурсе наш школьный хор Тондам занял третье место. А второе место взял хор «Ынчхон» – это приют при одной церкви, и их наставник – пастор той церкви.

– И ты поешь так хорошо, что пастор тебя заметил?

– Ну, в нашем хоре из сирот только я и Дупиль. К тому же «Дом Боско» на следующей неделе закрывается. Пастор пообещал, что будет за нами хорошо присматривать, ну и вот…

– А ты сам хочешь ехать?

– Не знаю… Было бы здорово как у тебя – жить с таким же выходцем из сирот, свободно и весело. Но у меня так не получится; значит, ничего не поделаешь.

– Дупиль, а ты? Ты хочешь переехать к тому пастору, в хор «Ынчхон»?

Мэк обратился к Дупилю, который, как всегда, молча стоял за спиной Гёндо.

– А? Я? Ну… Если с Гёндо – мне все равно куда.

– Понятно.

Мак снова повернулся к Гёндо:

– Но здорово, что ты сможешь продолжать заниматься любимым делом.

– Это да. Когда вырасту, стану знаменитым певцом и обязательно найду свою маму.

– Конечно. Ты отлично поешь, у тебя получится. Гёндо, тебе и правда повезло.

– Кстати, Мэк. На конкурсе ребята, приехавшие из Сеула, рассказывали про Джину…

– Джину? Мин Джину?

– Ага. У нас в хоре есть девочка, которая перевелась в ту же школу, что и Джина.

– И что? У нее все хорошо? Она тоже участвовала в конкурсе?

– Да… Только…

– Что?

– Я точно не знаю, но говорят, у неё что-то произошло. Она ушла из хора и перевелась в другую школу.

– Что? Что случилось?

– Толком никто не знает. Говорят, кто-то на нее напал. После этого она ни с кем в школе не общалась, всегда держалась одна – а ее одноклассники из-за этого начали над ней издеваться. Один из них жил по соседству. По дороге в школу Джина ткнула ему в лицо шариковой ручкой – кровищи было!.. Говорят, она проткнула щеку насквозь. Учителя и взрослые ничего не рассказывали – мол, детям такое знать не нужно. Но один мальчик, который жил рядом с ее домом, все видел. Приезжали полиция и скорая… А потом семья Джины вскоре переехала. В ту школу она так и не пришла.

В тот момент заведующая позвала Мэка в кабинет, и разговор с Гёндо на этом оборвался.

И лишь спустя долгие годы при самых странных обстоятельствах им предстояло встретиться вновь.

21 декабря 2023 года, четверг

Сеул под конец года весь буквально стоял в пробках – особенно на участке от района Чонно-гу и вплоть до моста через реку Ханган на самом востоке города. Выстроившиеся в ряд машины напоминали кадры документального фильма с вереницей беженцев во время войны. Кто-то особенно раздражительный постоянно жал на клаксон, кто-то пытался лавировать меж дорожных полос и встревать перед другими машинами – то и дело тут и там возникали словесные перепалки. Ли Мэк же был абсолютно спокоен – более того, он был глубоко погружен в свои воспоминания 24-летней давности.

Из глубоких раздумий его вывела перепалка, разгоревшаяся перед ним. Какой-то мужчина что-то яростно возражал полицейскому, который и без того был занят тем, что пытался урегулировать возникшую на перекрестке пробку, – водители, стекающиеся на него со всех сторон, не собирались уступать друг другу и буквально блокировали дорогу. Рядом стоял мальчик лет десяти, по всей видимости сын мужчины, – он плакал и дергал его за брюки. Похоже, мужчина уже долгое время не мог сдвинуться с места в этой пробке, не выдержал и решил выместить гнев на полицейском. Глядя на то, как отец орет на полицейского в форме, мальчик испуганно плакал и пытался его остановить.

Мэка, познавшего несправедливое отношение, мало что могло вывести из себя. Но стоило ему увидеть ребенка, напоминавшего его самого – сироту, брошенного родителями, – как он терял самообладание. Он действовал инстинктивно. В один момент он уже стоял между мужчиной и полицейским.

– Похоже, вы очень рассержены. Я водитель машины, что стоит в трех автомобилях позади вас. Как видите, из-за вас все эти машины не могут проехать, и ваш сын сильно напуган. Давайте на этом остановимся – сядьте обратно в машину, пожалуйста.

– Ты еще кто такой?! С чего это ты встаешь на сторону мусоров?! Это он перекрыл только нашу полосу и пропускает машины со всех остальных полос! Небось получил указание сверху – пропускать важных шишек или богачей!

– Послушайте, этот спор ни к чему не приведет. Посмотрите на своего плачущего сына – на улице холодно, не стоит продолжать это все. Пожалуйста, возвращайтесь в машину. Это мое последнее предупреждение.

– Последнее предупреждение? И что ты мне сделаешь? Хочешь помериться силой? А?!

Внезапно мужчина схватил Мэка за грудки. Однако в следующий момент уже он сам закричал и осел на землю – пальцы Мэка уже надавили на тыльную сторону его ладони, и мужчина, не выдержав боли, рухнул на колени. Мэка этот тип мало заботил – он первым делом повернулся к ребенку. Водители, которые до этого сигналили и, опустив окна, осыпали руганью тех, кто перекрыл дорогу, притихли.

– Ты в порядке? Не волнуйся. С папой все будет хорошо.

– Дядя-полицейский, вы не заберете моего папу в тюрьму?

Мэк подмигнул полицейскому, и тот, до этого стоявший в растерянности, наконец открыл рот.

– А? А, нет, что ты. Наоборот, я пришел помочь таким водителям, как твой отец. Дорога сильно забита, вот папа и рассердился, я все понимаю. Не переживай.

– Правда? Спасибо вам.

Мэк погладил мальчика по голове.

– Какой ты хороший мальчик. Как тебя зовут?

– Чунсо. Чхве Чунсо.

Мужчина, все еще морщась от боли, поднялся на ноги, придерживая одну руку другой, словно ему все еще было невыносимо больно.

– Это насилие, самое настоящее насилие – нападение! Эй, мусор, ты же все видел? Немедленно арестуй его. Как это называется?.. Точно, задержание на месте преступления!

– Во-первых, я не «мусор», а полицейский, – последовал спокойный ответ. – И все, что я видел, так это то, как вы схватили этого мужчину, а затем сами же упали. Так что если и нужно кого-то арестовать, то не его, а вас. Он – потерпевший. Мужчина, вам причинен вред? Если считаете, что подверглись нападению, я оформлю протокол.

– Когда тебя хватают за грудки, это крайне неприятно и болезненно – это явный акт насилия. Если этот господин пожелает официального разбирательства, я, разумеется, заявлю о причиненном мне вреде. Однако… – Мэк сделал паузу.

Глаза мужчины расширились; он нервно сглотнул.

– Однако?..

– Кажется, этот мужчина потерял равновесие и, падая, случайно меня задел. Так что мотива преступления и злого умысла тут особо и нет… И потом – разве можно допустить, чтобы этот добрый и смелый ребенок разочаровался во взрослых?

– Дядя, пожалуйста, простите моего папу. В последнее время он обидел каких-то тетенек, вот и переживает из-за этого. Пожалуйста, простите его… Прошу вас…

– Чунсо, что значит «простите»? Папа ни в чем не виноват. Папа – пострадавший, понял?

– Итак, господин, решать вам, – сказал полицейский. – Видите камеру видеонаблюдения на том светофоре? И в видеорегистраторах окружающих машин все наверняка записано. Доказательств более чем достаточно. Если желаете, я оформлю дело официально.

– Да нет, я вовсе не настаиваю на официальном разбирательстве… Да и сын тоже просит прекратить… В общем, стражи порядка и правосудия должны работать как следует, ясно? Как следует! Пойдем, Чунсо.

– До свидания.

Мальчик, которого отец потянул за руку к машине, вежливо поклонился Мэку и полицейскому.

Мэк и полицейский помахали ему в ответ.

– Большое вам спасибо. Не так уж часто гражданские помогают полиции в подобных непростых ситуациях…

Мэк наклонился к уху полицейского и прошептал:

– Я из своих. Начальник пятой группы отдела по особо тяжким преступлениям участка Инван. Держитесь тут.

Полицейский, глядя в спину Мэку, широко улыбнулся и отдал ему честь.

Мэк, медленно продвигаясь по намертво вставшему проспекту Тонхо-ро, миновал туннель Кымхо, затем, следуя указаниям навигатора, пробрался через район Кымхо-дон и по узким переулкам района Ынбон-дон, рассекая плотный поток машин, словно косяк рыб. Наконец он прибыл в жилой квартал с рядами старых многоквартирных домов. В конце узкой длинной улицы на холме виднелось старое кирпичное здание церкви с крестом на крыше. За ним и находилось то место, куда он держал свой путь, – серый бетонный дом, судя по всему, недавно отстроенный. Мэк специально выехал заранее, предвидя сильные пробки, но все же опоздал и приехал к зданию IMG на 15 минут позже назначенного времени.

Остановив машину перед шлагбаумом у въезда на парковку, Мэк нажал на кнопку интеркома и сообщил свои данные и цель визита. Шлагбаум поднялся. На стойке регистрации на первом этаже он снова сказал, что пришел к Ли Гёндо, показал удостоверение личности – и лишь после этого прошел турникет, ведущий к внутреннему лифту. Охранник сказал Мэку выйти на пятом, самом верхнем, этаже. Рядом с кнопками этажей в лифте висели таблички: «Отдел планирования», «Маркетинговый отдел», «Переговорные», однако возле кнопки четвертого этажа, обозначенного буквой F, не было никакой надписи – лишь пустое место. Когда Мэк вышел на пятом этаже, перед ним снова оказалась преграда – полупрозрачная стеклянная дверь. Он нажал кнопку вызова для посетителей на интеркоме, установленном на уровне глаз на правой стене, и через мгновение услышал «Проходите» – и дверь открылась. Его встретила женщина лет двадцати пяти: черный жакет, белая блузка, волосы аккуратно собраны. Строгая осанка, невозмутимое лицо… Она производила скорее впечатление телохранителя, чем офисной сотрудницы.

– Здравствуйте. Детектив Ли Мэк, верно?

– Да. Я пришел к певцу Ли Гёндо.

– Вы немного опоздали. Он уже ждет. Прошу сюда. Как вы знаете, из-за того происшествия вся компания сейчас на ушах стоит.

Где бы Ли Мэк ни находился, он всегда внимательно осматривал окружающую обстановку – привычка профайлера. Поначалу владельцы и сотрудники мест, становившихся целью его досмотра, выражали крайнее недовольство, но со временем Ли Мэк научился осматривать все вокруг одними лишь движениями глаз, никому не заметными. В каждом углу и в центре потолка офиса IMG были установлены камеры видеонаблюдения. В каждой из четырех зон, разделенных перегородками, сидел сотрудник – и у всех у уха были телефонные трубки. Они едва успевали отвечать на звонки журналистов, добивавшихся комментариев по делу кастрата, и на встревоженные обращения фанатов.

Сквозь шумное офисное пространство, где беспрерывно звонили телефоны и голоса сотрудников сливались в гул, они прошли к двум дверям. Сотрудница остановилась перед ними. Справа висела табличка «Кабинет генерального директора IMG», а рядом – маленькая дверь без какой-либо надписи, в нее девушка и постучала. Дверь в ту же минуту отворилась, словно только и дожидалась их. Гёндо радушно обнял Мэка, и Ли Мэк заприметил очередную камеру видеонаблюдения на потолке.

– Детектив Ли Мэк, добро пожаловать! Сколько лет, сколько зим!

– Рад тебя видеть, Гёндо. Ты так похорошел, что я едва узнал тебя.

– Это ж каким жалким и невзрачным я был в детстве, если ты меня теперь не узнаешь?

– А, нет, я не это имел в виду…

– Ха-ха, да шучу я, шучу. Надо же, сам Ли Мэк смутился. Вот уж неожиданно, а? Ха-ха.

– Господин детектив, что вам принести выпить? – спросила сотрудница, все еще стоявшая у двери.

– Да, действительно, где мои манеры – гостю сразу надо было что-то предложить! А что у нас есть?

– Кофе, зеленый чай, апельсиновый сок и вода.

– Мэк, что будешь? В детстве ты любил сок, помнишь?

– Ты и это запомнил? Сейчас я предпочитаю кофе. Холодный, горячий, в банке или из автомата – без разницы, какой есть.

– Ха-ха, очень по-полицейски. Хм, а мне что бы выпить?

Сотрудница бросила на Гёндо выразительный взгляд.

– Вы же знаете, что певцу, для которого голос – это все, нельзя пить что попало… Дайте термос, я вам наполню. А гостю приготовлю кофе.

Ли Гёндо, по лицу которого проскользнула гримаса как у ребенка, которому не дали конфету, вновь взял себя в руки и, подведя Ли Мэка к дивану, сел рядом с ним.

– Я ни дня не забывал о тебе, а ты, похоже, совсем обо мне забыл. «Господин Ли Гёндо», надо же… Словно я тебе совершенно чужой человек. Обидно даже…

– Прости, Гёндо. Я же тебе уже тогда сказал, что…

– Подожди, я точно помню ту реплику. – Ли Гёндо прищурился с озорной улыбкой. – А-а… «Прости. Прости, Гёндо. Я и представить не мог, что такой знаменитый певец может оказаться кем-то, кого я знаю. Прости». Так ведь? Точно?

– Как это ты помнишь мои слова лучше, чем я сам? Невероятно.

– Такая уж у меня работа – постоянно приходится заучивать тексты мюзиклов и опер, да и песни мы поем то на итальянском, то на немецком, то на английском – каждый раз слова учим заново. Запоминать реплики – дело привычное. А уж по телефону ты сказанул так сказанул, аж само в голове засело! Ха-ха.

Раздался стук в дверь, и сотрудница принесла кофе и термос Ли Гёндо.

– Вам больше ничего не нужно?

– Нет, этого более чем достаточно.

– Хорошо. Если что-то еще понадобится, позовите.

Сотрудница вышла и тихо закрыла за собой дверь.

– Это, похоже, какой-то особый напиток для певцов?

– Этот? Говорят, его состав разработал какой-то профессор – намешал все, что полезно для горла. На вкус странный, иногда даже начинаю подозревать, не травят ли меня понемногу. – Ли Гёндо рассмеялся. – Да шучу я. Чего ты такой серьезный? Хочешь попробовать?

Ли Мэк невольно чересчур сильно замотал головой. Видимо, это показалось Ли Гёндо забавным – он разразился смехом, так что на глазах выступили слезы.

– Кстати, Гёндо, когда мы заходили, я заметил, что на соседней двери висит табличка «Кабинет директора». Директора сегодня нет?

– А, директор. Пишется «директор», читается «хозяин». – Ли Гёндо рассмеялся и повторил, нарочно четко произнося каждый слог: хо-зя-ин.

– Хозяин?

– Да шучу я, шучу. Ты что, став детективом, совсем потерял чувство юмора? Эх, где тот прежний весельчак Мэк! – хихикнул он.

Сколько бы лет ни прошло и как бы ни повзрослел Ли Гёндо, Ли Мэк все равно подмечал его внезапные реплики будто не к месту и наигранно громкий смех. Возможно, ему стало не по себе от проницательного взгляд Мэка – Ли Гёндо поспешил продолжить:

– У тебя ведь тоже есть начальство, раз ты в полиции? Начальник участка или кто-то вроде того. Наш директор тоже постоянно твердит: береги горло, следи за формой, то делай, это не делай… куча указаний. Вот я и зову его иногда в шутку «хозяином».

Не успел он договорить, как дверь резко распахнулась и в комнату вошел мужчина лет шестидесяти с небольшим.

– Гёндо! Я смотрю, у тебя гости?

– Да, директор. Это мой старший товарищ, которым я восхищался в детстве. Помните, я рассказывал? Приют «Дом Боско».

– А, то место, где ты был до того, как встретил меня? Очень приятно. Гёндо мне как родной сын, так что вы, можно сказать, друг моего сына. Если что-то понадобится – говорите без стеснения. Кстати, вы ведь из полиции? Детектив?

– Да. Начальник пятой группы отдела по особо тяжким преступлениям полицейского участка Инван, сержант Ли Мэк. Рад знакомству.

– Я тоже немало помогал полиции, прокуратуре и Министерству юстиции в качестве советника, так что можно сказать, мы одна семья. Ну, не буду вам мешать – до встречи в следующий раз.

– Да-да, конечно.

Только после того, как директор вышел, Ли Мэк наконец вспомнил, где он раньше видел этого человека.

– Гёндо, это ведь тот самый Ко…

– Да, директор Ко Ильмин. Ну, общественности он больше известен как пастор Ко Ильмин. Самый близкий к полиции, прокуратуре и тюрьмам пастор.

– Значит, это он забрал тебя из «Дома Боско» в хор «Ынчхон»? Тот самый пастор?

– Угу.

– И он же глава твоего агентства?

– Верно. С одиннадцати лет он мой опекун, учитель, менеджер и директор.

– Тогда понятно, почему ты называешь его «хозяином».

– Да говорю же, это шутка, шутка. Забудь.

– Кстати, а что стало с Дупилем? Он же тоже вместе с тобой перешел за пастором в хор «Ынчхон»?

В тот же миг выражение лица Ли Гёндо переменилось.

– А? Ты вспомнил Дупиля? Впервые встречаю человека, который его вспоминает.

– Ну как же я мог его забыть? В «Доме Боско» вы с ним были не разлей вода. И в детском церковном хоре, и в школьном хоре начальной школы Тондам – везде вместе. В итоге и в «Ынчхон» вы тоже пошли вдвоем.

– Говорю же, впервые встречаю человека, который это все помнит. Дупиль был очень тихим и молчаливым – наверное, поэтому почти никто о нем не помнит.

– Почти никто? То есть ты все это время наводил о нем справки?

– Да нет, не то чтобы специально его искал. Просто на разных мероприятиях случайно встречал людей, и так выходило, что о нём заходила речь.

– Кого именно? Среди них есть те, кого я знаю?

– Это допрос? Ты же сказал, что пришел ко мне не по делу. Или… надеешься узнать что-нибудь о Джине?

– Нет-нет, ничего такого…

– Эх ты, детектив, а такой наивный. Даже покраснел. К сожалению, те, кого я встречал, были не из «Дома Боско», а из «Ынчхона»… И никто ни разу не спрашивал меня о Дупиле. Ты первый.

– А ваш директор, который только что заходил? Он-то должен знать?

– Директор? Мы как-то не говорили об этом… Ну бог с ним, но неужели ты не знаешь о Джине?

– Не знаю. Я ничего не слышал о ней с того дня в «Доме Боско», после смерти Ли Ёнсун. И что ты тогда рассказал – это последнее, что я слышал о Джине.

– Братец Мэк, а ведь ты был с ней очень близок. Вы с ней и Саном были как три мушкетера…

– Да уж… Наверное, они сейчас где-то неплохо поживают.

– Да, сейчас ни Сана рядом нет, ни Джины, да и ты… Одинокая у тебя жизнь, Ли Мэк.

– Эй, зато у меня есть друг, добившийся такого успеха, – разве это не здорово? Ты гордость нашего «Дома Боско». Ли Гёндо, звезда и величайший певец Кореи. Все разлетевшиеся по свету ребята из «Дома Боско», глядя на тебя, наверняка обретают надежду. Спасибо тебе, Гёндо, что вырос таким достойным человеком.

– Ты чего это вдруг как старик заговорил…

То ли от волнения, то ли от смущения на лице Ли Гёндо появилось странное выражение, и он украдкой вытер уголки глаз.

– Да что ты, правда… Так смутил меня, аж до слез довел. Ли Мэк, ты точно детектив? Больше на актера мелодрамы похож – так убедительно играешь.

Раздался стук в дверь, и через мгновение она открылась.

– Прошу прощения, что прерываю вашу беседу. Господин Гёндо, вам уже пора выезжать.

– Правда? Уже так поздно?

– Ох, прошу прощения. Я, кажется, отнял у нашего певца слишком много драгоценного времени. Гёндо, я правда рад был тебя увидеть. Ты человек занятой и знаменитый, не буду даже надеяться на частые встречи, но как появится время – звони. Если не буду занят расследованием, то приеду. Ты обычно здесь бываешь?

– Конечно. Все, что мне нужно, находится здесь. Весь четвертый этаж – моя личная репетиционная и студия звукозаписи. Заходи в любое время, когда сможешь. Давай теперь видеться чаще, братец Мэк.

– Договорились. Будем на связи.

Выходя из офиса в сопровождении сотрудницы, Ли Мэк достал из кармана телефон. Семь пропущенных вызовов, около десяти сообщений. От Чин Кёнвон, которая звонила трижды, пришли еще и три сообщения с настойчивой просьбой срочно перезвонить.

Остальные звонки были от журналиста, аккредитованного при участке Инван, от начальника и от детектива Пака, который занимался опросом свидетелей и окружения, включая Ли Гёндо. По очередности и по количеству звонков стоило первой набрать Чин Кёнвон, однако Ли Мэк нажал на пропущенный от детектива Пака. Приложив телефон к уху и одновременно попрощавшись с сотрудницей, он услышал голос Пака на другой стороне трубки.

– Начальник!

– Да, детектив Пак.

– Вы встретились с Ли Гёндо? Ну как он? Что-нибудь удалось выяснить?

– Подожди секунду. Я в лифт захожу. Спущусь на парковку – перезвоню.

Добравшись до подземной парковки, Ли Мэк снова набрал детектива Пака, открыл дверь машины и сел за руль.

– Да, Пак.

– Ну что, есть что-нибудь?

– Ты же знаешь, я пришел не по делу. Это личная встреча, мы знакомы с детства.

– Да ладно вам, начальник. У детектива не бывает личных встреч. Все – либо проверка, либо расследование. Ну так что?

– Пока ничего конкретного. Но попробуй аккуратно достать информацию по директору Ко Ильмину. И еще есть один человек – Кан Дупиль.

– Дубил?

– Не Дубил, а Дупиль. Кан Дупиль.

– А, Кан Дупиль. Кто это?

– Он рос в одном приюте с Гёндо. Был тихоней, практически всегда молчал. Они пели вместе в хоре. А потом так и перешли вместе из «Дома Боско» в хор мальчиков «Ынчхон».

– Значит, были друзьями?

– Можно и так сказать. Но Гёндо всегда выделяли, хвалили, он был в центре внимания, а Дупиля никто особо не замечал.

– Ага! Зависть, ревность и все такое?

– Возможно. Но не факт. Я не помню, чтобы Дупиль завидовал Гёндо… Скорее наоборот – он его практически обожал и все время ходил за ним хвостиком. У меня вообще не так много воспоминаний о них двоих. В общем, после перехода в «Ынчхон» о Дупиле никто не слышал. Сегодня я спросил о нем у Гёндо – и он был удивлен уже тем, что я вообще им интересуюсь. Сказал, что никто никогда не спрашивал у него о Дупиле.

– И какое это может иметь отношение к нашему делу?

– Не знаю. Поэтому и говорю – проверь. Кто из нас начальник группы, я или ты?

– Понял. Если у вас сработала чуйка, то это почти как видение у шамана. Копну поглубже. Кстати, как вы назвали Ко Ильмина – директор?

– Да, он глава агентства Ли Гёндо. Ты что, не знал?

– А, мы еще не взялись за агентство. Но имя Ко Ильмин… Ко Ильмин… Где-то я его уже слышал…

– Он состоит в консультативном совете по предупреждению преступности при Национальном полицейском управлении. Также числится советником при прокуратуре и Министерстве юстиции. Иногда появляется в газетах и на телевидении.

– А, тот пастор?

– Да, пастор Ко Ильмин.

– И этот человек – глава агентства Ли Гёндо?

– Именно. Генеральный директор IMG. Я задумался, что означает IMG. В английских именах ведь сначала идет имя, потом фамилия.

– Ко Ильмин… Значит, «IM» – это Ильмин, а «G» – Ко?

– Верно. И еще: двадцать четыре года назад Гёндо перешел из «Дома Боско», где мы тогда жили вместе, в хор мальчиков «Ынчхон». А им как раз руководил пастор Ко Ильмин. С тех пор он и держит Ли Гёндо при себе. А вот что стало с Кан Дупилем, который тогда ушел вместе с ним в «Ынчхон», неизвестно. И еще…

– Что?

– Здание агентства IMG находится в жилом квартале на холме, среди старых многоквартирных домов. Причем прямо за церковью. Само расположение уже странное, но для такого места внутри слишком много камер видеонаблюдения… И еще – стоит мне заговорить о пасторе Ко Ильмине, как Гёндо весь аж каменеет и тут же переводит разговор. Может, я и чересчур подозрителен, но у меня ощущение, что тут что-то нечисто.

– Понял. Без шума, аккуратно, но копну поглубже. Если что-то всплывет – доложу.

– Хорошо. Спасибо за работу.

– Рад служить!

Пока Ли Мэк разговаривал с детективом Паком, Чин Кёнвон звонила ему несколько раз. Закончив разговор, он набрал ее.

– Знаешь, когда ты не берешь трубку, я еще могу подумать, что ты на срочном расследовании. Но если линия занята, значит, у тебя было время болтать с кем-то другим, игнорируя мой срочный звонок?

– Да нет же, совсем не так. Прости, что не ответил. Я говорил с детективом Паком. Я только что встретился с одним важным свидетелем, которого он опрашивал.

– И с каких это пор начальник группы лично встречается со свидетелями, закрепленными за Паком?

– Ну… просто этот свидетель – человек, которого я знал раньше.

– Ладно, неважно. Пришли результаты из Национального научно-криминалистического центра и из столичного управления полиции.

– Так, и что там?

– Если честно, мне уже совсем не хочется тебе это говорить.

– Кёнвон, ну не начинай. Я тебя потом чем-нибудь угощу вкусненьким!

– Только когда тебе надо, ты и по имени зовешь, и угостить обещаешь. А обычно такой холодный и невозмутимый – только по званию и обращаешься.

– Как я при людях буду с тобой на «ты» общаться? Ты еще не забывай, что, вообще-то, по званию выше меня.

– Эх, а ты все равно больше на мошенника похож, чем на полицейского. А я тут чистая жертва.

– Прости. Что там нашли? В столичном управлении – частичный отпечаток, а в Национальном научно-криминалистическом центре – следы ДНК?

– Вот умеешь ты человека припереть к стенке. Зря я вообще звонила. Это я одна тут места себе не нахожу, хотела поскорее сообщить результаты. А ты, выходит, уже все знаешь.

– Да что я знаю? Просто предположил. Правда нашли? И частичный отпечаток, и ДНК?

– Да. Частичный отпечаток на футляре Библии, который я упустила на месте преступления, нашли при детальном анализе в столичном управлении. А в Национальном центре на яичках нашли ДНК, не принадлежащую потерпевшему.

– Частичный отпечаток… Хм, может, его стоит проверить на АДИС?[6] ДНК-профиль по базе данных уже проверили?

– Отпечаток очень фрагментарный, зафиксирована всего пара характерных точек… Но все равно попробуют проверить. Я получу изображение и сравню с отпечатками свидетелей, которые собрала на месте. По ДНК – ни в базе Национальной службы, ни в базе Прокуратуры совпадений нет.

– Понятно. Все равно это неплохой результат. Когда появится подозреваемый, можно будет сравнить. И, Кёнвон, ты ничего не упустила на месте. Такой отпечаток не увидишь невооруженным глазом, да и со специальным источником света его трудно различить. Наверняка проявился только в лаборатории – после окуривания цианоакрилатом или обработки реагентами. А ДНК на месте преступления не обнаружить невооруженным глазом. Главное, что вещественные доказательства были хорошо сохранены, поэтому в лаборатории их и нашли. Ты молодец, лейтенант.

– Ох ты, вот это называется сам напросился на похвалу, да? Но все равно приятно. И впредь говори со мной помягче, подобрее.

– Есть, госпожа лейтенант!

– Опять начинаешь. Кстати, я еще не докладывала об этом ни начальнику следственного отдела, ни кому-то еще. А то вдруг снова сразу сольют журналистам.

– Правильно сделала. Пока оставим это между нами. Постараемся максимально оттянуть доклад. За это время еще раз обсудим план расследования. Мне нужно ехать, так что я отключаюсь. Свяжусь позже.

– Эй, Ли Мэк! Стой!

Мэк нажал кнопку завершения вызова; улыбка играла на его лице. Разговор закончился, но двигатель он не завел. Вернее, не смог.

Голос Кёнвон, по которому он легко мог представить ее чуть насупленное от обиды выражение лица по ту сторону линии, ее светлый, добрый характер – все это каждый раз что-то будоражило у него внутри. Но никто не должен был об этом догадаться. Ни в коем случае. Потому что это было бы предательством. Жестоким предательством по отношению ко всей семье Чин, к той доброте и заботе, которые они ему когда-то подарили.

Сирота, не знающий даже, кто его родители. Драчун, так и не окончивший университет. Уже то, что ему позволено стать полицейским, можно считать чудом. И к такому ему тянулась Кёнвон, но он все время отталкивал ее, не оставляя ни единого шанса на сближение. Он слишком хорошо знал собственную опасность. Свой темный секрет – внезапные приступы тяжелой депрессии. С такой тенью внутри он не мог позволить себе сблизиться с кем-либо. Ни с Кёнвон, ни с остальными. Он машинально провел рукой по широкому ремешку часов на левом запястье – под ним скрывался глубокий шрам, который никто не должен был увидеть. И задумался о том дне, когда он впервые встретил Кёнвон.

Двадцать четыре года назад, в тот день, когда он приехал в «Дом Боско» на поминальную мессу по директору Ли Ёнсун и в последний раз видел Гёндо и Дупиля, заведующая передала Мэку коробку из-под рамёна, на которой черным маркером снаружи было написано: «Ли Сан», «Ли Мэк». Это была одна из коробок с вещами, оставшимися после директора. Забрав коробку, Мэк низко поклонился заведующей и вошел в ныне пустующую комнату, где раньше жил вместе с Саном, закрыв за собой дверь. Внутри коробки лежали фотографии – с самого первого дня, как Сан и Мэк появились в «Доме Боско». Открытки и письма, которые они писали директору на дни рождения, Рождество, Новый год и другие важные праздники. Грамоты и объяснительные записки – после драк и проступков. Среди всего этого лежали и пеленка, и одеяло, в которые были завернуты двое младенцев, оставленных на рассвете 25 декабря 1987 года у двери приходского дома при церкви. И записка: «Простите. Позаботьтесь, пожалуйста, о Сане и Мэке. Хвала Иисусу». Мэк взял записку в руки и застыл. Его взгляд впился в неровные строчки, будто хотел прожечь бумагу.

– Мэк, идем! Мэк! Ты где? – донесся снаружи голос Хэёна.

Но Мэк не слышал. Последние строки записки, написанной, вероятно, матерью – аккуратным, красивым почерком, – расплылись то ли от слёз, то ли просто от влаги и так поглотили его, что он совершенно позабыл обо всем. Дверь резко распахнулась.

– Вот ты где, мелкий. Я тебя сколько раз звал, а ты ни слова в ответ.

– А… Хэён, прости.

– Что это у тебя?

– То, что директор оставила после смерти.

– Дай-ка посмотреть.

– Нет, не надо… Ты зачем меня звал?

– Ничего себе. У нас теперь секреты появились? Обидно, между прочим.

– Да какие секреты. Дома покажу.

– Ладно, поверю. Нам пора ехать. На дорогах наверняка будут пробки, лучше выехать пораньше.

За день слишком много всего произошло в жизни Мэка – аж голова шла кругом. И то, что произошло на мессе, уже вообще вылетело из головы. Сумму, предложенную адвокатом президента Чона в качестве компенсации за побои, они с Хэёном решили пожертвовать «Дому Боско». Но по-настоящему Мэка занимали совсем другие вещи: записка, которую, несомненно, написала его мать, и то, что случилось с Джиной. Хэёну он решил рассказать позже. Тот и без того был измотан – расследования, подготовка к повышению, разбирательства из-за выходки Мэка. Не хотелось добавлять ему новый повод для беспокойств.

После поминальной мессы Мэк замкнулся и почти перестал есть. Часто сидел с угрюмым выражением лица, уставившись в пустоту, и не откликался, когда его звали. Прошла неделя, и даже надежда Хэёна и классного руководителя на то, что все наладится, начала таять. В конце концов Хэён, получив согласие Мэка, отвел его в университетскую больницу, где было отделение детской и подростковой психиатрии. После обследований и консультаций Мэк остался ждать в коридоре, а Хэён сел напротив врача, чтобы выслушать результаты.

– Вы ведь хорошо знаете о ситуации Ли Мэка? – спросил врач.

– Да. Я его законный опекун, и мы живем вместе. Я знаю его еще с тех времен, когда он жил в приюте.

– Раньше у него бывали такие эпизоды? Молчаливость, отсутствие аппетита, проблемы с концентрацией?

– Нет, насколько мне известно. Он с самого младенчества рос в приюте без родителей, но всегда был бодрым, крепким. Хорошо дрался, обладал лидерскими качествами, младшие за ним тянулись.

– У него ведь был брат-близнец?..

– Да. У него есть брат-близнец Сан. Его одного усыновили, увезли в Америку. Тогда Мэк тяжело это пережил. Даже сбежал из приюта – я его нашел. Но даже тогда все было не так серьезно. Когда я предложил ему жить со мной, мы без проблем прошли судебную процедуру оформления опеки.

– А после этого?

– Мы переехали из Тондама в Сувон, стали жить вместе. В новой школе он быстро освоился, никаких особых проблем не было… до недавнего времени.

– До недавнего?

Хэён рассказал о поездке в Тондам. Врач понимающе кивал.

– Человеческая психика – сложная вещь. Болезни, вызванные бактериями или вирусами, легче диагностировать и лечить. Но когда проблема возникает из-за изменений в окружающей среде, отношений с людьми, собственных мыслей и чувств – все иначе. Если говорить прямо: учитывая симптомы, которые демонстрирует Ли Мэк, и результаты психологических тестов, можно сделать вывод, что это начальная стадия детской депрессии.

– Детская депрессия?..

– Пожалуйста, не пугайтесь и не тревожьтесь слишком сильно. Многие не знают, но в нашей стране детская депрессия встречается довольно часто. Учеба, семейные конфликты, отношения со сверстниками – дети нередко испытывают чрезмерный стресс. К тому же, если опекун будет слишком сильно переживать, ребенок может еще больше замкнуться, и это негативно скажется на лечении.

– Понимаю… Тогда Мэк?..

– Судя по всему, самым значительным фактором стало внезапное расставание с братом-близнецом, с которым он был как одно целое. Внешне могло казаться, что он справился с утратой, но, похоже, пустота, оставшаяся после брата, все это время оставалась глубокой раной в сердце Ли Мэка. Вы ведь слышали выражение: стакан полон воды и кажется, что все в порядке, но последняя капля – и вода переливается через край?

– Да, это называют точкой перелома…

– Говорите, вы полицейский? Тогда неудивительно, что вы это знаете. Потеря близнеца – это вода, наполнившая стакан до краев. А недавняя поездка в приют стала той самой каплей, после которой вода перелилась через край.

– Что мне теперь делать, доктор?

– Прежде всего я выпишу препарат с минимальными побочными эффектами – важно принимать его строго по назначению и вовремя. Кроме того, некоторое время стоит раз в неделю посещать детскую психологическую клинику недалеко от дома. Подойдет любой вид терапии, который ему понравится, – арт-терапия, музыкальная терапия, игровая терапия. И постарайтесь создать для него светлую, спокойную, свежую атмосферу дома. Но избегайте слишком резких и неестественных перемен – они могут стать для ребенка дополнительной нагрузкой. Все должно происходить мягко и естественно…

– Он ведь скоро поправится?

– Постарайтесь не торопить события. При раннем и правильном лечении прогноз при детской депрессии лучше, чем у взрослых. Но вам стоит настроиться на то, что это будет долгий путь – как марафон.

К счастью, благодаря усилиям Хэёна, лекарствам и психологическим консультациям состояние Мэка заметно улучшилось. Он уже мог обходиться без таблеток, а сеансы терапии сократили до одного раза в две недели. Тем временем наступили летние каникулы. Пока другие дети взволнованно рассказывали о поездках с семьей или о том, как поедут к бабушке в деревню, лишь один Мэк молчал. Он не хотел быть обузой для Хэёна, занятого расследованием, и собирался тихо провести каникулы дома. Но Хэён неожиданно сам ему кое-что предложил: провести лето в Институте криминалистики профессора Чин Хёнсу – его наставника еще со времен полицейской академии. У Хэёна намечались частые засады и выезды на места в связи с текущим расследованием, поэтому просто не было времени приглядеть за Мэком.

Институт криминалистики находился в Йонъине, провинция Кёнгидо, у подножия горы Попхвасан. Справа с горы стекал ручей, превращаясь в небольшой поток, а перед зданием раскинулся широкий луг – идеальное место для детских игр. Дочь профессора Чин Хёнсу, Кёнвон, была на три года младше Мэка, обожала детективы Артура Конан Дойла и Агаты Кристи, а еще зачитывалась комиксами «Детектив Конан». Мама Кёнвон была необыкновенно доброй женщиной. Впервые в жизни Мэк поймал себя на мысли: «Вот бы она была моей мамой». Двор перед институтом и первый этаж здания всегда превращались в игровую площадку и «следственную лабораторию» Кёнвон и ее друзей. Они приняли Мэка в свой маленький детективный клуб и радостно его приветствовали. И сам Мэк быстро влился в компанию, будто был знаком с ними уже много лет. Это было лето, полное смеха и приключений, – может, даже более счастливое, чем те дни, когда он бегал по холмам Тондама вместе с Саном и Джиной. Симптомы детской депрессии исчезли без следа. И Мэк тайком снова и снова молился о том, чтобы это счастье длилось вечно.

Но, как это обычно бывает, у всего хорошего есть конец. И этот конец всегда приходит слишком быстро. Каникулы подходили к концу, настало время Мэку покидать институт. И если сам он был не слишком умел в выражении чувств, то Кёнвон разрыдалась и наотрез отказывалась его отпускать.

– Не хочу расставаться с Мэком! Ни за что не отпущу!

– Кёнвон, успокойся… Мы же увидимся на следующих каникулах.

– Как я дождусь следующих каникул?! У тебя ведь нет родителей, так оставайся жить у нас! Тебе же тоже этого хочется? Правда?

– Кёнвон, мне тоже очень хорошо с тобой и твоими родителями, но у меня есть Хэён. И еще школьные друзья, тренер по единоборствам, старшие товарищи из зала… Я не могу все это бросить и остаться здесь. Ты же понимаешь, да?

Когда Мэк начал перечислять дорогих ему людей, маленькая Кёнвон уже не могла упрямиться дальше.

– Мы не будем жить вместе, но будем часто созваниваться. И на каждых каникулах я буду приезжать к тебе – как настоящий старший брат, договорились?

– Правда? Обещаешь?

– Конечно!

Они скрепили это обещание клятвой на мизинцах. И Мэк сдержал слово. На каждых каникулах он приезжал в институт, играл с Кёнвон и заодно учился у профессора – научной криминалистике, психологии преступников, профайлингу. Кёнвон же привязалась к нему даже сильнее, чем к родному брату, и полностью ему доверяла. А для Мэка время, проведенное в Институте криминалистики, стало чудодейственным лекарством, которое исцелило его детскую депрессию.

22 декабря 2023 года, пятница

В зале вовсю шла уборка перед открытием, а в гримерке в темноте сидели человек пять-шесть и что-то обсуждали вполголоса.

– Нет, а вы вообще знали? Что в тот день проходило выступление кастрата?

– Я не знала…

– Я тоже.

– Я просто выбрала это место, потому что в тот день в ресторане тот тип встречался со своими сослуживцами в честь Нового года…

– То ли сами небеса на нашей стороне, а то ли это шутка судьбы.

– В любом случае хуже от этого не будет. Хоть этого и не было в наших планах.

– Точно. Кастрат – звучит неплохо.

– А что по поводу того, что мы отклоняемся от цели?

– Сильно не отклонимся. Это может привести к некоторому смятению, но так даже лучше.

– Тогда давайте смотреть, как будет складываться ситуация. Кастрат!

– Похоже, мистер С думает так же.

– Ха-ха-ха, чертов мистер С. Все им отрезать надо, ублюдкам. Резать, резать!

– Суджин опять не приняла таблетки? Ей нельзя так постоянно срываться.

– Это я забыла. Суджин, иди сюда. Ну-ка выпей.

– Да плевать мне на лекарства, я им всем все поотрезаю!

Женщина с короткой стрижкой и крепким телосложением схватила Суджин за плечи и с трудом оттащила в угол, где заставила ее принять лекарство. Еще некоторое время Суджин кричала и в припадке пинала попадавшиеся под ноги вещи, но, видимо, лекарство начало действовать, и она постепенно успокоилась.

– А этот мистер С, который нам помогает… ему правда можно доверять?

– Можно. Просто постарайтесь понять, что есть причины, по которым он не может раскрыть свою личность. Если вы доверяете мне, можете доверять и мистеру С.

– Вам, директор, я жизнь готова доверить. Но это не значит, что автоматически поверю и ему. Вдруг вас обманывают и используют?

– Нет. Я узнала о мистере С. раньше директора. Это я его и представила. Прости, что говорю только сейчас, но ему можно верить. Вы же знаете, как важно для нас доверять друг другу и держаться вместе.

– Ах, черт, выходит, только я ничего не знала? Это тот самый тип, который сказал, что кастрат – это тот, кого кастрировали, а тот, кто кастрирует, называется кастратор, да?

– Да. Я потом проверила – так и есть. Тот, кому отрезали, – кастрат, тот, кто отрезает, – кастратор.

– Но если все мужики – наши враги, то мистер С. тоже ведь мужик с причиндалами?

На мгновение повисла неловкая тишина. Ее нарушил низкий мужской голос:

– А про меня вы не забыли? Я, вообще-то, тоже тут.

– Ну вы, дядя Чансу, на нашей стороне, так что для вас делаем исключение.

– Не все мужчины – насильники. Так что исключение – не только я, не надо всех сваливать в кучу.

– Если честно, я и вам не доверяю, дядя. Понимаете? Мы не причиним вам вреда, пока ваша цель – месть за жену – совпадает с нашей. Не забывайте об этом, господин мужчина! И ни в коем случае никому не сливайте нашу внутреннюю информацию. Знаете ведь, что будет, если это случится?

– Он столько помогает нам, а ты, Джису, правда перегибаешь. С чего ты думаешь, что вообще нормально так себя вести?

– А ты у нас сама прям вся святая. Ну что ж, давайте, продолжайте со своим клубом друзей, а мне работать надо, я выдвигаюсь на место.

Джису, не скрывавшая своей враждебности по отношению к мужчинам, поднялась с места. Когда она открыла дверь, чтобы выйти, в свете стала видна татуировка у нее на затылке.

– И мне пора. Директор, вы принесли ту вещь?

Женщина, бросив короткий взгляд на обмякшую Суджин, которую сама же и напоила лекарством, взяла у директора переносной холодильный контейнер и вышла следом. По крепкому телосложению и байкерскому костюму было сложно определить ее пол, а стоило ей еще и надеть шлем… После того как они ушли, оставшиеся еще немного поговорили, а затем один за другим тоже покинули комнату.