Я энергично кивнул.
- Ну, я была в команде с Кассандрой...
- Антрополог, да?
- Нет, она марксистский экономист.
- Ах да. Продолжай.
- И Джедом, Конрадом, Катриной, Дафной - той высокой Дафной со светлыми волосами - Майком, Руди и Доком.
Я кивнул при знакомых именах.
- Мы пошли налево. Каждый день мы шли до полудня, что-то ели и шли дальше, пока не наступало время ночлега. Примерно через месяц мы начали встречать людей, которые не слышали о нашем университете. Но они всегда жаждали новостей из дальних мест. Никакого разнообразия, конечно. Ни стариков. Ни детей. Ни чернокожих. Ни азиатов. Ни латиноамериканцев. Только однообразные, вездесущие белые. Везде, где мы бывали, все казалось мирным - в отличие от варварского поведения и банд насильников по ту сторону разрыва. Как ни странно, примерно через шесть месяцев людей стало мало. А через неделю после этого они исчезли полностью. Мы остались одни. Книги продолжались. Спальни продолжались с тем же интервалом, что мы всегда видели, но людей не было.
- Сначала это было приятно. Мы резвились, как дети в каком-то тайном месте, но через месяц мы начали чувствовать одиночество. Через год нам нечего было сказать друг другу, и мы так раздражали друг друга, что начали спать по отдельным комнатам по ночам. Но у нас была задача, и мы шли дальше. Мы шли еще год и не сказали друг другу ни слова. На следующий год девушки объединились и иногда разговаривали. Еще через год завязалось несколько романов, и время от времени продолжались разговоры. На пятую годовщину нашего похода мы внезапно остановились. Никто ничего не сказал. Мы просто перестали идти, посмотрели друг на друга, развернулись и пошли домой. Я не могу передать, каково это было - снова встретить людей. Думаю, первый мужчина, которого мы встретили, подумал, что мы спятили, но прошло больше девяти лет с тех пор, как мы видели другое лицо, и мы не могли оставить его в покое. Я уверена, он чувствовал себя знаменитостью, когда мы все перед ним пресмыкались. Девять лет с всего лишь восемью лицами. Это было ужасно.
Она замолчала, погрузившись в раздумья.
Я сказал:
- Я слышал то же самое от тех, кто поднимался вверх и вниз. Через некоторое время люди исчезали, но книги продолжались и продолжались... Разве верхняя группа не отсутствовала двадцать пять лет?
- Двадцать три, но кто считает?
- И одна никогда не вернулась? Джулия Хэтч, кажется? Я немного знал ее.
- Думаю, да. Они рассказывали, что когда они наконец развернулись, она просто сказала: "Только не я", - и продолжила подниматься. Интересно, продолжает ли она подниматься до сих пор.
Я заметил, что Сандра теперь действительно хмурилась на меня. Я знал, что через мгновение она уйдет в сердцах. Но мне просто хотелось поговорить с Рейчел.
Она тоже заметила Сандру.
- Тебе лучше идти. Она не очень довольна.
Я покачал головой и понизил голос:
- Ты думаешь, что это действительно зороастрийский Ад?
- Ах. Наш местный неверующий. Как ты можешь сомневаться? Нам всем рассказал одну и ту же историю великий демон. Каждые пятьдесят ярдов висит табличка, которая говорит нам об этом. И я не вижу никакого способа обойти реальность нашего нахождения здесь. Мы все просыпаемся по одним и тем же правилам, в одной и той же последовательности. Почему ты сомневаешься?
- Я не сомневаюсь по-настоящему - я просто хочу сомневаться. Думаю, отчасти дело в отсутствии разнообразия, отсутствии нюансов, как прожилки на листе или зерна в полевом шпате, в отсутствии разнообразия и деталей. Я постоянно думаю об идеалистической перспективе, что наши умы находятся где-то в банке и все это - всего лишь проекция. Такой ввод было бы легче поддерживать, если бы не нужно было беспокоиться о детализации крыла стрекозы.
- Ты веришь, что это так? Что реален только ты? - хитро спросила Рейчел.
Я вздохнул:
- Нет. Не совсем. Я не могу воспринимать солипсизм всерьез. - Я улыбнулся ей и добавил: - По крайней мере, я знаю, что ты реальна.
Она широко улыбнулась, забавляясь моим сентиментальным заявлением, но быстро взглянула туда, где стояла Сандра.
Сандра исчезла. Я был рад. Странно, что в один день я засыпаю в ее объятиях, а на следующий - уже ничего не чувствую, словно отрубили выключатель. Но нет, это тоже было нечестно. Это накапливалось долгое время. Наши молчания становились все длиннее. Наши ссоры - все чаще. Как оставаться с кем-то, когда нет мечтаний, которые можно строить? Нет цели, которую можно достичь? Нет смысла? Отсутствие смысла - вот чудовище, которое в конце концов отталкивало нас друг от друга. Всегда.
- Люди постоянно говорят мне, что Бог благ, - сказал я, - что мы должны каждый день молиться о Его милости. Но зачем молиться? Все нам дано. Для защиты? Зачем? Даже если мы умрем, мы просто проснемся на следующее утро, как ни в чем не бывало. Ускорит ли молитва поиски? Я не видел никаких тому доказательств. Зачем благодарить этого Бога, который осудил нас на бесконечный Ад? Мы все медленно сходим с ума. А задача? Мы все знаем, что она невыполнима. Книга о нашей жизни? Должно быть миллиарды таких книг. В какой детализации? С чьей точки зрения? Книга о каждой секунде нашей жизни заняла бы тома. Книга о моей жизни с моей собственной точки зрения сильно отличалась бы от точки зрения наблюдателя, который любил меня, или того, кто ненавидел. Какая книга правильная? - Я выплескивал все это, но, казалось, не мог остановиться. Столько раздражений в этом месте, столько бесконечных, бессмысленных разочарований.
- Поэтому я не хочу верить, - продолжил я. - Во время моей земной жизни я верил, что буду жить со своей драгоценной женой вечно. Я верил, что однажды стану Богом. Я верил в добро к ближнему. Я посещал прихожан. Я платил десятину. Я служил в своем церковном призвании. Тот Бог имел больше смысла, чем этот когда-либо мог иметь, и все же просыпаюсь ли я в Целестиальном Царстве в окружении моих ушедших родных и друзей? Нет, я оказываюсь на складном стуле в кабинете какого-то демона, сидящего за столом с изображением горящих в Аду людей в окне за его спиной. Итак, все мои убеждения исчезли тогда. Почему я должен доверять чему-то сейчас? Кто знает, возможно, через сто миллиардов лет я найду свою книгу. Я засуну ее в прорезь, и бац - я узнаю, что нет, зороастризм тоже не истина, а на самом деле правы были баптисты, и это всего лишь часть предварительного залпа Бога в вечность ужасов. Так что бац, плюх - и я оказываюсь в море кипящей серы. Или, может быть, это какой-то странный философский Ад, где мы должны пережить каждый возможный Ад, который когда-либо был или может быть описан. - Я сел, расстроенный и подавленный. - Так что... думаю, у меня не слишком много надежды на то, что все наладится.
Она опустилась на колени рядом со мной и взяла мои руки в свои. Она ничего не сказала; полагаю, говорить действительно было нечего. Наступит завтра, мы обсудим что-нибудь, поедим из киоска и ляжем спать.
Она задумчиво посмотрела на меня, печально улыбаясь самой себе.
- Я помню, когда я только попала сюда, я была вегетарианкой, глубоко приверженной тому, чтобы есть как можно ниже по пищевой цепочке. Когда я была жива, я не хотела быть частью индустриального пищевого комплекса с его вопиющей жестокостью по отношению к животным. И вот однажды кто-то, наблюдая за тем, как я ем, сказал: "Что, думаешь, где-то в большой вселенной есть Ад, где люди управляют куриной фабрикой? Или другой, где они готовят эти блюда для киосков и отправляют их сюда по какому-то конвейеру?" Абсурдность этого никогда не покидала меня. Здесь мы не можем ни о чем заботиться. Мы не можем изменить что-либо - весь смысл изъят, мы не знаем, откуда что берется и куда уходит. Нет контекста для наших жизней. Мы все белые, равные нули, экземпляры одной и той же абсурдности, повторяющиеся снова и снова. Мы пытаемся выцарапать какую-то надежду или смысл с помощью нашего университета, но в конечном счете не к чему прикрепить смысл. Мы прокляты.
Она сказала это холодно, без жалобы, глядя на свои руки, затем добавила:
- Ну, по крайней мере, я могу наслаждаться стейком. Я почти уверена, что он не имеет никакого отношения к корове. Как он мог бы?
Я кивнул, протянул руку и взял ее ладонь. Она была слегка прохладной, но ее осязаемость была реальной и мягкой. Я нежно поглаживал ее пальцы и массировал ладонь большим пальцем. Я почувствовал, как она расслабилась и вздохнула. Ни коровы, ни курицы, ни свиньи не были связаны с нашей едой, в этом я тоже был уверен. Здесь не было жизни. Ад был машиной. Кроме нас. Здесь, ее рука в моей была единственной реальностью, которая отделяла нас от холодного клацанья Ада. Я гладил ее руку, и она вздыхала - разве это не было смыслом? Разве это не то, за что мы могли ухватиться? Я мог быть с этой другой. Я не мог сформировать других отношений, но, возможно, ее рука в моей была достаточной и необходимой. В Аду не было чувства места, потому что все места были одинаковы. Однообразное единообразие. Место без места. Место без контекста. Но здесь, сейчас, я мог гладить ее руку, и она вздыхала. Она была различием. Возможно, каждый человек был единственным различием во всех этих залах неизменных рядов книг, киосков, часов и ковров, и за это, по крайней мере, мы должны были держаться.
Я заметил, что мы остались одни. Кто-то только что сказал, что еще одно предложение найдено примерно на сотню этажей выше, и все бросились наверх, чтобы увидеть его.
Она посмотрела на меня.
- Ты хочешь подняться и посмотреть на текст? Может быть, он компенсирует сегодняшнее разочарование.
Я не отпускал ее руки.
- Рейчел, если хочешь, можешь идти... - Я не успел договорить, потому что она поцеловала меня. Самый глубокий, самый удовлетворяющий поцелуй, который я испытал за сотню лет. Мы так и не узнали, что это был за текст.
Любили ли вы кого-нибудь тысячу лет? Я бы поспорил, что это невозможно, но именно столько мы были вместе. Тысячу лет мы путешествовали по залам Ада вместе. Я не помню ссор. Она была волшебной. Ночи были чудесными. Дни полны смеха и долгих, неторопливых разговоров. Однажды пятьдесят лет мы обсуждали собак и решили провести несколько лет, притворяясь собаками, бегая на четвереньках и питаясь только собачьим кормом из миски, иногда грызя мясную кость. Как ни странно, это прижилось, и несколько человек присоединились к нашей стае. Мы зубами стаскивали матрасы с кроватей и спали на полу.
На 708-м году нашей совместной жизни мы затеяли сложную игру в салки, в которой участвовали сотни людей и которая длилась более двенадцати лет. Мы разработали серию сложных стратегий для освобождения пленников и привлечения союзников, когда мы были водящими - и мы всегда были водящими вместе. Мы были командой, Рейчел и я. О, как я по ней скучаю. Я думаю, что наша любовь могла бы длиться вечно. Я уверен, что так бы и было. Она была такой... нет, я не буду обесценивать это, пытаясь выразить словами и короткими предложениями. Я любил ее. Этого достаточно.
ВСЁ НАЧАЛО РАЗВАЛИВАТЬСЯ, когда Дайр Дэн, "пророк гибели и истины", приобрел популярность и собрал последователей числом в несколько десятков тысяч мужчин и горстку женщин. Он утверждал, что пришел с другой стороны разрыва и что сам Бог посетил его. Бог явился к нему в комнате ночью и повелел ему встать и услышать истину. Вот как, по его словам, проходил разговор с Богом:
БОГ. Преклони колени предо мной, слизняк. Обитатель Ада. Смердящий в ноздрях Великого Бога, в чьих руках твое уничтожение. Преклонись, червь ничтожнейший. Трепещи, пятно на бытии, извращенный и нечестивый струп.
ДАЙР ДЭН. Говори, о Великий. Я твой слуга.
БОГ. Ты не слуга мне, гной желчи. Ты для меня меньше, чем полуостатки червя, выброшенного из недоеденной птицей пищи, оставленного в канаве сохнуть, гнить и смердеть. Не докучай мне криками о "слуге" и не шепчи бесполезной лести в уши мои.
ДАЙР ДЭН. Да, Господи.
БОГ. Но Я сделаю тебя орудием. Те, кто в этом Аду, должны узнать, кого они оскорбили своим грехом. Они должны ощутить Мой гнев. Настало время, когда их следует бичевать. Ты будешь как бич в Моей руке. Ты будешь мечом в Моем сжатом кулаке. Ты приведешь их к наказанию. Дни мира в этом Аду окончены. Убивай их снова и снова. Насилуй их, пытай их, причиняй им боль и огонь. Не оставляй им ни мгновения покоя. Научи их гневу, рожденному их грехами и мятежами. Поражай их, когда они бодрствуют. Рази их, когда они спят. Режь без пощады. Кромсай без жалости. День настал. Научи их ужасам справедливого Бога!
ДАЙР ДЭН. Будет исполнено.
И так дайриты распространились, словно мор. Их число росло под обещанием светлого рая, который настанет, когда они до предела иссекут Ад. За год их количество возросло до тысяч. Они вербовали новообращенных по обе стороны пропасти, на обоих берегах библиотеки. Никогда прежде мы не видели такого ужаса. Они охотились стаями от десяти до тридцати мужчин и иногда с несколькими женщинами. Они были связаны клятвой причинять столько боли, сколько смогут. Если ты не присоединялся, они держали тебя в плену днями. Занимаясь пытками. Я не стану это описывать. Это выше моих сил. Мы стали как звери. Мы бежали. Прятались. Бежали. Смотря по обе стороны библиотеки, ибо обе стороны работали сообща, чтобы выследить нас. Мы хотели лишь добраться до мест, где нет людей, но дайриты тщательно охраняли границы четырех направлений.
Однажды, в это время ужаса, два человека выскочили из одной из лестничных клеток недалеко от того места, где мы наслаждались едой. Их лица были искажены безошибочным ужасом. Они посмотрели на нас и закричали: "Бегите!"
Мы знали почему. Нам не нужно было других предупреждений. Рейчел и я сорвались с места. Мы побежали налево так быстро, как могли. Мы видели, как по ту сторону разрыва дайриты на той стороне направляли стаю на нашей стороне к нашему местоположению. Мы бежали быстрее, наши ноги работали, как у спринтеров. Внезапно перед нами из лестничной клетки хлынула банда. Мы затормозили, развернулись в другую сторону, вбежали в другую близлежащую лестничную клетку и устремились вниз. Мы летели вниз по лестнице, а звери с горячим дыханием гнались за нами, как волки. Мы спустились на другой уровень и повернули направо. Нам следовало повернуть налево. Если бы я мог загадать одно желание в этой бесконечности безумия, если бы я мог получить ответ на одну молитву в этом пустом месте, я бы пожелал, чтобы мы повернули налево, а не направо. Почему? Почему? - это вопрос, который я задаю себе с тех пор.