За углом, в Эльдорадо, был мой любимый винный магазин. И я сразу увидел, что ситуация выходит из-под контроля. Когда я подъехал к обочине, какой-то бездомный подонок пожирал маленькую мексиканскую девочку. Стыдно сказать, но это был опустившийся белый мужчина. На тротуаре кричали еще трое. А один чернокожий – надо отдать ему должное – пытался оттащить этого ублюдка от куска щеки, который тот только что оторвал от лица этой хорошенькой мертвой девочки.

Я вышел из машины с оружием наготове и направился прямиком к этому подонку с набитым мясом ртом. С такого близкого расстояния я не промахиваюсь. Его куриные мозги не поспели за пулей, которая устремилась к кирпичной стене тайского массажного салона за 20 долларов. Пуля победила. И он рухнул. Не успел я опомниться, как какая-то потрепанная чикса обняла меня сзади и запричитала:

- Грасиас! Грасиас! – и зарыдала, когда этот белый подонок рухнул на бетон и остался лежать там.

Чернокожий парень повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. И неважно, был он в стельку или нет, одно можно было сказать наверняка: он был жив на все 100 %. Смелый, злой и напуганный. Он смотрел на меня и на мой пистолет, который по-прежнему был нацелен ему в голову. В его глазах читался вопрос:

"Ты и меня убьешь?"

Потом я подумал о той маленькой девочке, которая не сделала ничего плохого, кроме того, что родилась не того цвета кожи. Я кивнул чернокожему парню в знак уважения за его храбрость. Убрал пистолет в кобуру. Увидел, как он вздохнул с облегчением. Оттолкнул чиксу, которая поцеловала меня в щеку. И невозмутимо вошел в винный магазин. Взял две пинты "Джека Дэниэлса" и пачку "Мальборо Ред", на всякий случай. Улыбнулся Гасу, дешевому филиппинскому ублюдку за прилавком, и дал ему ровно столько, сколько он просил. И вышел, чувствуя себя королем мира. Не успел я опомниться, как уже мчался по Эльдорадо со скоростью 60 миль в час, не обращая внимания на красные светофоры. Я доехал до Стандард-авеню, где перед Священной ревенантской церковью Всемогущего развернулась сцена, заставившая меня резко сбавить скорость. Священная ревенантская церковь была одной из тех чокнутых конфессий, которые верили, что Христос вот-вот вернется. Они все время назначали время. Но оно не наступало. И они назначали его снова. И так уже сорок лет.

Я не верил во всю эту чушь. Я знал, что Христос не вернется, пока не станет совсем плохо. Он не приходит на футбольные матчи, как бы сильно ты ни болел за свою команду. Он не приходит только потому, что новый Папа Римский неравнодушен к неудачникам, слабакам и педерастам. Он не приходит, даже если ты вкладываешь каждую крупицу своей праведной молитвы в самые праведные дела на свете. Это не входит в его обязанности. Его задача – вдохновлять нас на выполнение ЕГО работы, чтобы, когда мы наконец исполним Его пророчество и подготовим почву, все встало на свои места. Линии фронта нужно не просто провести, а провести с безжалостной точностью.

Только тогда – ТОЛЬКО тогда – Христос вернется, чтобы покарать нечестивых, и, будем надеяться, он будет больше похож на Тора или Одина, чем на этого унылого хиппи на кресте. И независимо от того, переживем мы этот апокалипсис или нет, мы будем вечно блаженствовать в раю. Или в Вальхалле. Или где-то еще. Что будет дальше, было не совсем ясно. Итак, на парковке "Священного ревенанта" собралось около пятидесяти кричащих людей в своих лучших воскресных нарядах. Они медленно пятились к дороге. Я не видел, от чего они пятились. Но у меня было довольно четкое представление.

Я перестроился в правый ряд, влетел на парковку, припарковался примерно в десяти метрах позади толпы и выскочил из машины, не заглушая двигатель. На этот раз я взял с собой свой любимый автомат Калашникова по имени Урсула, потому что он был сделан в России.

Почти все женщины были одеты в черное и визжали, когда я пробирался сквозь толпу. Мужчины тоже особо не сопротивлялись. Мне понадобилось всего двадцать секунд, чтобы протиснуться сквозь толпу.

И тут, о боже, я его увидел. Я сразу узнал пастора Люка, хотя первое, о чем я подумал, было:

"А он-то на себя не похож".

Из-за застывшего грима и свежей крови, размазанной по его лицу, как шоколадный торт на лице двухлетнего ребенка, он больше всего напоминал кошмарный манекен из какого-нибудь старого фильма про монстров, который дергается и извивается. А глаза у него были мертвые, как ночь.

Я почти забыл, что он умер на прошлой неделе. Слышал об этом вскользь. Я пошутил:

"Похоже, он добрался до Иисуса раньше, чем Иисус добрался до него!"

Но вот он, и, похоже, Иисус тут ни при чем. Кровь на его руках была такой же густой, как и на лице. Я предположил, что он был не единственным покойником на своих похоронах.

Позади него стояли двое перепуганных парней, которые не решались подойти ближе. Как только я заговорил об "Урсуле", их глаза округлились еще больше.

И как только я навел ствол на их лица, они благоразумно пригнулись. Пастору Люку было все равно. Он смотрел на меня пустыми глазами, не видя ничего, кроме ходячего мяса.

- СЛУШАЙТЕ! – заорал я так, чтобы все услышали, и сделал пару выстрелов над головой пастора Люка.

Я развернулся, чтобы убедиться, что ко мне никто не подкрадывается. Оказалось, что подкрадывается. Он быстро попятился.

- Просто чтобы вы знали: он не единственный, кто восстал из мёртвых. За последние сорок минут я уложил троих. Что бы это ни было, оно распространилось по всему городу. А может, и по всему миру, насколько я знаю.

Пастор Люк подбирался слишком близко. Я это понимал. Это было частью возбуждения, безумного азарта, который я испытывал в тот момент. Поэтому я развернулся к нему, навёл на него "Урсулу" и выстрелил ему прямо в сердце. Все вскрикнули, а потом ахнули и застонали, когда он не упал. Он пошатнулся от удара, но продолжил наступать.

- ЭТО НЕ БОГ! – взревел я. – Это дьявол! Скажите мне, если я ошибаюсь!

Я проделал ещё три дырки в его груди и спине. Он зашатался, но стал ещё более сосредоточенным.

- Вы это видите? – я повернулся к ним, и по их лицам текли слёзы, а сами они были бледны от шока.

Он был уже меньше метра от меня. Я чувствовал его близость каждой клеточкой тела. Я развернулся, улыбнулся, переключился на автоматический режим и выстрелил ему в голову. Но даже после этого прошло целых три секунды, прежде чем тело пастора Люка перестало быть вместилищем демона. Когда он упал на землю, толпа затихла.

- Вот с чем мы имеем дело, ребята, – сказал я. – Вот как теперь будет. Сатане всё равно, хорошие мы или плохие. Но чем лучше мы становимся, тем больше он хочет нас заполучить. А это значит, что нам нужно сражаться еще яростнее, если мы хотим победить. Так что я еду в центр города, к этой мечети, полной мусульман, и объявляю священную войну. Потому что если кто-то и настроен антихристиански, так это эти гребаные джихадисты. А антихристианин – это то же самое, что АНТИХРИСТ, уж я-то знаю!

Первые истинно верующие оправились от шока и разразились одобрительными возгласами.

- Вы хотите, чтобы Христос вернулся? Тогда давайте дадим ему повод! Давайте ПОКАЖЕМ ему, что мы настроены серьезно!

Толпа взревела. Люди быстро схватывали суть. Было видно, как их глаза загораются священной силой веры.

- Ну и сколько вас тут с оружием?

- У меня в машине охотничье ружье! – заорал какой-то шестидесятилетний здоровяк.

- Черт, у меня три ружья! – крикнул какой-то парень в глубине толпы. – В багажнике!

- НУ ЧТО, ПОЕХАЛИ?

И вот так я стал королем с целой армией. Когда я возвращался к своему грузовику, ко мне подбежала какая-то девка, и я подумал: "Черт!"

Белокожая рыжеволосая чикса в черном траурном платье, которое не оставляло простора для воображения. Судя по всему, на высоких каблуках бегать тяжело, но она явно торопилась.

- Я еду с тобой, – сказала она.

Это было не предложение, а вызов.

- Ну ладно, – ответил я. – Только быстро.

Она хихикнула.

- О, чувак, я все делаю быстро.

- Ну тогда ладно.

Открываю перед ней дверь своего грузовика. Внезапно она становится такой напряжённой, что можно порезаться.

- У тебя есть для меня пушка, Джек?

- Я Джимми Джей, – говорю я. – Ты умеешь стрелять?

- Спорим, я вышибу твой маленький мозг, старина Джимми Джей.

- О, вот как, да? А как тебя зовут, милая?

- А тебе не всё равно?

Я рассмеялся. Она снова хихикнула, и я принял вызов. Я захлопнул за ней дверь, обошел машину, ободрал помятое крыло и почувствовал на себе ее пристальный взгляд через лобовое стекло. Прошло несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз занимался сексом – с тех пор, как Жанин застукала меня с той официанткой и бросила ни с чем, – и мне казалось, что Иисус и Фея Удачи решили, что сегодня "Национальный день Джимми Джея Бакстера". Как только я сел за руль, она протянула мне пинту "Джека Дэниелса" и спросила:

- Можно?

Я кивнул, пристегнулся, дал задний ход, развернулся на месте и выехал на Стандард-стрит, а потом свернул налево, еще до того, как она открутила крышку.

- Ну и ладно! – взревела она, сделав большой глоток, и протянула бутылку мне.

Я отмахнулся, проезжая на красный свет со скоростью 60 миль в час. Движение было редким. Еще одно везение. С такой скоростью мы доберемся максимум за пять минут. Она сделала еще один глоток и включила музыку. Старую добрую Nordic Thunder, детка. "Рожденные ненавидеть". Поверить не могу, что раньше не додумался врубить музыку на полную. Я был слишком погружен в свои мысли. Но музыка стала нашим саундтреком, пока мы мчались вперед, не останавливаясь ни на секунду. И она была идеальной. Дикая, рваная и праведная. Панк-рок, триумф "Белой силы" в звуке. Она передавала именно те чувства, которые я испытывал, и говорила все, что я хотел сказать. Она трясла головой, сидя рядом со мной, и подпевала музыке. И меня тоже завела. Когда она в следующий раз протянула мне бутылку, я залпом осушил ее прямо на красный свет, едва увернувшись от "Чарджера", который посигналил и вильнул в сторону в последнюю секунду. До места назначения оставалось два квартала. За квартал до него мы увидели, что на Мэйн-стрит пробка, и я свернул налево, на боковую улочку, и поехал к следующему перекрестку. Там тоже было не проехать. Она убавила музыку, пока я искал место для парковки. Единственный свободный бордюр был обозначен красным цветом.

- Пусть все горит, – сказал я, въезжая на парковку.

Она смотрела на меня. Я чувствовал на себе ее взгляд, и в нем был какой-то смысл. Как будто у меня был какой-то ответ. Или как будто я был ответом на вопрос, который она задавала себе уже давно. Я заглушил двигатель и сделал очень глубокий вдох, наполнивший тишину, в которой только что звучал Nordic Thunder. Пока я вытаскивал ключ из замка зажигания, она положила одну руку мне на бедро, а другой схватила меня за щеку и развернула к себе.

- Джимми Джей, – промурлыкала она, когда я хрустнул костью, способной расколоть Форт-Нокс. – А теперь, пожалуйста, дай мне оружие.

Я всегда задавался вопросом, каково это – трахаться в последний раз, зная, что это может быть последний раз в твоей жизни: будь то падение метеорита, вторжение армии, ядерная бомба или что-то еще. Станет ли этот последний секс квинтэссенцией и кульминацией всего, что у тебя было или о чем ты мечтал? Сосредоточится ли вся твоя растраченная впустую сексуальная энергия в этот момент, как лазерный луч, и приведет ли это к самому мощному взрыву в твоей жизни? Мы пошли в подсобку. И там, в окружении моего арсенала на случай Армагеддона, я хочу сказать вам, что все так и было, и даже больше. Мы трахались так, будто завтра не наступит, – в основном потому, что завтра, скорее всего, не наступит. И если судить по ее закатившимся глазам, крикам и судорожным вздрагиваниям, она кончила так же бурно, как и я. Пятнадцать минут спустя мы, пошатываясь, вышли из подсобки обратно в мир. Она выглядела потрясающе в своем траурном платье, из-под которого торчали ремни с патронами, с М-15 в руках. Черные каблуки, развевающиеся волосы и полуавтоматическое оружие, чувак. Ей не хватало только фуражки со свастикой и нацистской эмблемы на трусиках, и я был бы ее навеки.

- Ты когда-нибудь назовешь мне свое имя? – спросил я ее.

- Когда придет время, ты его узнаешь, – ответила она, вставляя новую обойму. – А теперь давай прикончим этих ублюдков.

С этим не поспоришь.

Причина затора на дороге стала ясна, когда мы свернули за угол и перед нами предстали башенки мечети. Машины не только заполонили всю дорогу, насколько хватало глаз, но и тротуары были забиты обезумевшими от страха пешеходами. Я направился прямо в центр пробки, лавируя между машинами. Это был самый прямой путь, и она последовала за мной. Мы шли с оружием наперевес. Горстка зевак, попавшихся нам на пути, убралась с дороги, как только увидела, что у нас в руках. В конце ряда машин на дороге людей было меньше. Всего несколько человек преграждали путь. Все они были белыми. И все вооружены. Те, кто опередил нас, знали, что сегодня тот самый день. Никто из них не смотрел в нашу сторону. Все целились в мечеть. И тут я увидел кольцо неверных с автоматами, направленных прямо на нас.

Наверное, я не осознавал, сколько ненавидящих белых, вооруженных до зубов чернокожих "пантер" уже живут здесь, в городе, – озлобленных и готовых защищать всех ближневосточных песчаных ниггеров, которых мы впустили, когда Дядя Сэм пригласил всех террористов мира прямиком в свою либеральную сладкую попку. Я привык к протестам представителей второго лагеря, которые блеяли:

"Но вы нас не понимаете!"

Пока неустанно работали над тем, чтобы подорвать нашу систему изнутри и уничтожить нас. Но совсем другое дело – увидеть сорок стволов, направленных прямо на тебя. Сорок враждебных взглядов, устремленных на тебя. Я пожалел, что не пристрелил того ниггера в винном магазине. Потому что у него были точно такие же глаза. Если бы он был вооружен, я бы уже был трупом на Эльдорадо. Я в этом не сомневался.