Для всех, кто бесстрашно наблюдает за ужасами этого мира и при этом не теряет света в своей душе.
- Сегодня я не буду пытаться дать определение тем материалам, которые, как я понимаю, подпадают под это краткое описание ["жесткая порнография"] и, возможно, у меня никогда не получится сделать это внятно. Но я узнаю ее, когда увижу, а фильм, о котором идет речь в этом деле, к ней не относится.
- Судья Верховного суда США Поттер Стюарт, дело о непристойности "Джейкобеллис против Огайо" (1964).
Уважаемые дамы и господа, загадочные незнакомцы, друзья и противники хоррора, – до моего старческого слуха дошло, что наш старый добрый сплаттерпанк снова в моде. По крайней мере, это слово активно обсуждается в кругах любителей хоррора, как странный, но круто выглядящий баскетбольный мяч, сделанный из бритвенных лезвий, глазных яблок и окровавленных призраков. В связи с этим возникает вопрос: так что же, мать вашу, такое сплаттерпанк? Это просто еще одно название для экстремальной хоррор-литературы? Или это карнография? (Порнография насилия, также известная как "мясная литература"?) Или это просто еще одно бессмысленное сложное слово, которое может означать что угодно? Или сплаттерпанк – это нечто более исторически конкретное и узконаправленное? Действительно ли это явление просуществовало всего пару лет и было создано всего несколькими людьми в конце 80-х – начале 90-х? Или оно по-прежнему активно влияет на атмосферу страха в наши дни? Хотя я был в центре событий, когда все это происходило, оказалось, что я не могу повлиять на определение этого явления и его судьбу. Мир будет делать то, что хочет. По большому счету, я даже не уверен, что у меня есть право голоса. Но я могу рассказать вам, как я видел и до сих пор вижу это явление, находясь в эпицентре бури. Потому что мой взгляд на вещи очень, очень специфичен. В качестве доказательства – статья, которую я опубликовал на сайте "Библиотека ужасов" еще в 2010 году...
Позвольте мне изложить это как можно более кратко. Слово "сплаттерпанк" – это шутка, придуманная Дэвидом Дж. Шоу на собрании в рамках Всемирной конвенции фэнтези в 1986 году. Вот почему он придумал это дурацкое слово: за пару лет до этого появилось несколько авторов, которые практически из ниоткуда заявили о себе довольно радикальными взглядами на устоявшиеся каноны "обычной" литературы ужасов. До этого никто из нас не был знаком друг с другом (и, по большому счету, даже не знал о существовании друг друга). Но все мы подходили к проблеме "обычного" хоррора с довольно неожиданных сторон. Был Клайв Баркер из Лондона с его новаторскими "Книгами крови". Был Дэйв Шоу, писавший умопомрачительные рассказы о трущобах и азартных играх Голливуда. Был Джо Лансдейл из Техаса, чье безумное видение только набирало обороты. А еще были Скипп и Спектор, которые бродили по кромешным джунглям ночного Нью-Йорка. Мы все были очень разными в стилистическом плане. Но у нас было кое-что общее, что объединяло нас в глазах читателей: 1) неприкрытое насилие, часто описанное более детально, чем это было принято раньше; 2) откровенный, обычно странный, часто уморительный, а зачастую и шокирующий секс; 3) общая культурная подрывная деятельность, которая игриво, но целенаправленно разрушала все, что было безопасным, традиционным и – по нашему мнению – каким-то трусливым в обычном, нормативном, консервативном хорроре. И именно это качество – а не секс, насилие, рок-н-ролльные ритмы, кинематографические образы и так далее, и тому подобное – отличало эту импровизированную группу авторов. В этом смысле это был не столько "сплаттер", сколько "панк". То есть панк как социальная политика, а не только как стиль в одежде.
Панк – это когда ты любишь повеселиться, любишь создавать проблемы, ведешь себя как аутсайдер, танцуешь и трахаешься всю ночь напролет, критикуя чопорные, консервативные фильмы ужасов, которые можно смотреть только при выключенном свете. И люди, связанные с жанром ужасов, пытались понять, как назвать это явление. (Потому что это было именно оно – спонтанное извержение в мире искусства. Как будто Бог сказал: "ДЕЛАЙТЕ ПОЧУДОВИЩНЕЕ!" – и горстка людей подхватила эту идею.) А поскольку Уильям Гибсон, Брюс Стерлинг и другие только что придумали задорное название "киберпанк", Шоу сказал:
- Да, думаю, теперь нас будут называть сплаттерпанками.
И все засмеялись.
Через пятнадцать минут это слово было у всех на слуху. А через несколько месяцев о нем писали везде – от журнала "Сумеречная зона" до "Голоса глубинки " и "Пентхауса". Такова сила одного дурацкого слова, когда приходит его время. Конечно, это чертовски упрощенное объяснение. Но я пишу экспромтом, так что уж простите. Если хотите узнать, что на самом деле означает это слово, почитайте, о чем тогда говорили люди. Например, вот что писал
Клайв Баркер:
"Книги крови" 1–6
"Проклятая игра"
Дэвид Дж. Шоу:
"Видеть красное"
"Потерянные ангелы"
"Серебряный крик" (редактор)
"Убийственный Рифф"
Джо Р. Лансдейл:
"Пронзающие ночь"
"Кино под небом"
"Причудливыми руками"
Джон Скипп и Крейг Спектор
"Свет в конце тоннеля"
"Зачистка"
"Крик"
"Книга мёртвых" (редакторы)
"Мост"
Всё это было написано примерно в тот период, о котором мы говорим. (Среди других примеров можно назвать "Живых девушек" Рэя Гартона и "Вампирский перекрёсток" С. П. Сомтоу.) Итак, в заключение: сплаттерпанк – это не обычный хоррор, а нечто более грубое.
(Насколько я слышал, с тех пор было написано много по-настоящему грубых вещей.)
Сплаттерпанк – это дурацкое шутливое название для подрывного, бескомпромиссного хоррора, который заводит, но не в обычном смысле. Если это вообще что-то значит.
Перечитывая это сейчас, я прихожу к выводу, что самая важная фраза – "спонтанное извержение в искусстве". Не было какой-то группы людей, которые собрались вместе и сказали: "Давайте всё испортим!" Была горстка людей, которые пошли и всё испортили. Заметили друг друга и сказали: "Эй! Круто! ТЫ ТОЖЕ ЭТОГО ДОБИВАЕШЬСЯ! Как говорил Чарльз Форт: "На смену паровым двигателям приходит время паровых машин". Все детали лежали на виду, ждали, когда их соберут воедино. И вот кто-то это сделал. И не успели вы опомниться, как уже мчался поезд. Так что, чтобы внести ясность, скажу, что Лаймон и Кетчам не были писателями в жанре сплаттерпанк. Они были чертовски хардкорными авторами. Но, с другой стороны, таким же был Кинг и Страуб. И "Вскрытие" Майкла Ши – одна из величайших историй ужасов, которые я когда-либо читал. И многие другие тоже, когда им этого хотелось.
Сплаттерпанк как эстетический ориентир вдохновил многих, но это не делает их сплаттерпанком в полном смысле этого слова. Например, можно утверждать, что волна писательниц, работавших в жанре хардкор, которая последовала сразу за сплаттерпанком (Поппи З. Брайт, Кэт Коя, Элизабет Мэсси, Нэнси Коллинз, Роберта Ланнес, Криста Фауст), была первой плеядой женщин-сплаттерпанк. Пол Сэммон был в этом уверен. И я тоже. Но к тому времени шутка уже порядком надоела. И все уже двигались дальше. Так что, если хотите, можете говорить о пост-сплаттерпанке. А если кто-то напишет что-то в духе новой волны или прото-сплаттерпанка, вы можете указать на это и провести линию на графике. В конце концов, я думаю, что произведения, которые в свое время определяли сплаттерпанк, были лишь мимолетным увлечением. Они значили что-то для тех, кому были небезразличны, и мало что значили для тех, кому были безразличны. Но я все равно считаю, что лучшие из них были чертовски крутыми, и горжусь тем, что был частью того времени.
Так что я был рад оставить все как есть, объяснив все на полстранице. Но не успел я опомниться, как Рэт Джеймс Уайт возродил "Киллер Кон" в Остине, штат Техас. И у них с Брайаном Кином возникла блестящая идея – начать вручать награды за те самые хардкорные истории, которые они так любят.
И как же они это называют? Премия "Сплаттерпанк". И вот внезапно перед нами целый клубок из окровавленных бритвенных лезвий, глазных яблок и призраков, в котором нужно разобраться. Потому что экстремальный хоррор и сплаттерпанк – это не одно и то же. Да, у них много общего. Если бы вы нарисовали диаграмму Венна, то в центре, где они пересекаются, получилось бы большое красное мокрое пятно. Но теперь мне стало совершенно ясно, что мне нужно вдаваться в гораздо более подробные объяснения, если я хочу, чтобы это было понятно широкой аудитории. Тем более что многие из вас еще даже не родились, когда происходило большинство событий.
Итак, вот еще пара моментов, которые, на мой взгляд, стоит рассмотреть, пока мы обсуждаем, почему именно эта группа авторов для меня олицетворяет этот термин.
ВО-ПЕРВЫХ: если и есть что-то общее, что связывает Баркера с Лансдейлом, Шоу со "Скиппом и Спектором", то я бы назвал это бунтарством. Ощущением, что мы восстаем против системы, бросая вызов всему, что кажется нам священной коровой. Дело было не только в отвратительных сценах, хотя, видит бог, мы их обожали и с радостью использовали при каждом удобном случае. Дело было в том, чтобы разрушать табу, сбрасывать с себя наносное и смотреть запретному в лицо. Так мы могли избавиться от черно-белого восприятия мультяшного добра и зла и добраться до сути человеческой природы, где все гораздо сложнее и запутаннее, чем принято считать. У каждого из нас, без сомнения, был свой особый подход. Клайв, например, использовал свои завораживающие образы, чтобы показать захватывающую дух красоту и благоговейный трепет, которые можно испытать в кромешной тьме. Шоу вел (и продолжает вести) бесконечную войну с глупостью, превращая умопомрачительный хаос в язвительные комментарии, наполненные сарказмом и дикой радостью. Джо с его потрясающей дерзостью был откровенным и прямолинейным обличителем расизма, жестокости и провинциальных предрассудков. А мы с Крейгом... что ж, мы делали то, что делали, с диким воплем рок-н-ролльной ярости, с широченными улыбками на лицах и с душой нараспашку, бросая вызов власть имущим. И самое главное, что нас объединяло, – это то, что мы ни на секунду не отступали. Мы гордились тем, что не отводили взгляд, как бы больно это ни было, как бы сильно это ни бросало вызов нашим убеждениям и как бы нелестно это ни отражалось на культуре. Наша работа была исследованием, основанным на потребности в знаниях, исходящим из того, что нам действительно нужно было знать. Что суровые истины нужно было озвучивать. Наградой был гнозис. В этом и был смысл "зайти слишком далеко".
Это подводит нас ко второму пункту: в наших историях всегда была какая-то цель. Это был не просто хаос ради хаоса. И уж точно не просто жестокость ради жестокости. Это были истории, настолько наполненные идеями, что они буквально переполняли страницы. Читаешь "В холмах, в городах" Клайва, "Кино под небом" Джо или "Дети Джерри знакомятся с Червячком" Шоу, и воображение, не сдерживаемое ничем, раздвигает границы возможного в рамках слов на бумаге.
(Что касается нас с Крейгом, то я заканчиваю свою речь на "Мосту".) Мы также получали огромное удовольствие от того, что в наши ужасы вплетался смех – то есть от безумного стремления развлечь читателя, – потому что даже в аду самый большой грех – это утрата чувства юмора. В этом смысле, на мой взгляд, сплаттерпанк имеет не меньше общего с абсурдистской фантастикой, чем с экстремальным хоррором. На самом деле я бы сказал, что, когда сплаттерпанк подошел к концу, он создал огромную развилку на пути развития жанра. В одном направлении развивался экстремальный хоррор, цель которого состояла в том, чтобы показать, насколько уродливым и безжалостно жестоким может быть мир. А в другом направлении развивалась абсурдистская фантастика, цель которой состояла в том, чтобы показать, насколько безумно странным может быть мир. (И в том, и в другом случае ответ был "очень"). Наконец, я хочу отметить, что все сплаттерпанки, о которых идет речь, были без ума от слов. От самого языка. От его возможностей. Слова были для них не просто средством передачи информации. Они были игрушками, оружием и инструментами, сделанными из ракетного топлива. Это было связано с тем, что все мы были заядлыми книгочеями. Мы черпали вдохновение в глубоком колодце истории хоррора. Мы читали не только наших Сторкеров, Шелли и По, не только признанных классиков ("Дориан Грей", "Джекил и Хайд"), но и других авторов. Мы знали наших Ширли Джексон и наших Фланнери О’Коннор, наших Лавкрафтов и наших Макченов и наших Кларков Эштонов Смитов, наших Блохов и наших Брэдбери, Бомонтов и Бирсов, наших Либерманов и наших Левинов, наших Мэтисонов и наших Блатти, наших Этчисонов и наших Вагнеров и даже наших Кунцев и наших Кингов. И речь шла не только о жанре ужасов. Наши интересы были широки, как никогда. Лично я получил не меньше удовольствия от "Гренделя" Джона Гарднера и "Уловки-22" Джозефа Хеллера, трилогии "Иллюминатус" Уилсона и Ши и "Бойни номер пять, или Крестовый поход детей" Воннегута, сборника "Истории о смерти" Харлана Эллисона, романа Джона Браннера "Овцы смотрят вверх" и книг Хантера С. Томпсона из серии "Страх и ненависть", чем от чего бы то ни было из классического канона ужасов. Именно это больше всего сбивало меня с толку, когда я сталкивался с неодобрительным отношением со стороны представителей тогдашнего истеблишмента хоррора (в основном это были писатели старшего поколения, которые по-прежнему придерживались академического подхода к написанию "благородных" хорроров).