Я с удивлением досматривал пленённого мною охранника. Объект этот оказался весьма интересным и познавательным. Мы подвесили его в одном не очень уютном, зато очень надёжном каменном подвале особняка Ночной гильдии. Да и атмосфера в каземате являлась подходящей: кирпичные, влажные своды, массивные, того же кирпича стены. Дополняли живописную картину могучие крюки, свисающие с потолка. А ещё жаровня с набором пыточных инструментов, не хуже, смею заметить, чем в королевских пыточных, где мне однажды пришлось побывать, причём, не по своей воле. Ну, и в подвале находился самый настоящий палач, работавший когда-то на его величество, но затем уволенный, однако сохранивший огромную страсть к работе, помноженную на многолетний опыт.

С удивлением я рассматривал пленного вот почему — он явно когда-то был человеком, но именно, что был. По всему телу его выпирали странные наросты: на висках, на плечевых и коленных суставах. И завершали это безобразие два нароста на груди. Я потыкал ножом странные опухоли, и оттуда начала сочиться зелёная жидкость. Кроме того, я просканировал, как мог, пленного магией. И понял, что человеком он остался максимум наполовину. А вообще, больше напоминал какой-то конструкт. Жуткий, умопомрачительный конструкт — сплав человека с хедерой, потому как ткани этого мыслящего дерева встречались в охраннике всюду, от ног до головы.

— Итак, начнём по порядку, — я сел на придвинутый Акумо стул и с удовольствием вытянул гудящие ноги. Терпеть не могу всякие балы и званые вечера. Даже если не танцуешь, то стоять приходится часами, а я человек уже немолодой. Давным-давно не молодой, осмелюсь сказать. Местами даже настолько старый, что и вспоминать не хочется, когда родился, да на свет появился. Потому, я пошевелил ступнями и продолжил: — Как тебя зовут?

— Ты знаешь, на кого руку поднял, пёс? Теперь тебе не жить! И всей твоей семье! — охранник явно не собирался отвечать на вопросы, потому я кивнул палачу, и тот с готовностью подошёл к подвешенному изменённому. Зажал в какие-то специальные клещи палец и надавил с усердием. Раздался хруст кости, но пленный даже глазом не моргнул. Смотрел на меня так же ненавидяще и продолжал шипеть:

— Тебя из-под земли достанут и на куски живого резать будут!

Я удивлённо почесал макушку и попросил палача:

— А ну-ка, сломай и второй палец!

Палач сломал. И вновь изменённый Прядью даже бровью не повёл. Я посмотрел на Акумо и спросил задумчиво, не слушая шипения пленного:

— Он совсем боль не чувствует, что ли?

— Не могу знать, Маэстро, — Акумо склонился пониже и внимательно посмотрел на сломанные пальцы. Достал нож и аккуратно отрезал ещё один палец — не сломанный. Кровь — зеленоватая, а не красная, запеклась моментально в месте пореза. А сломанные пальцы зашевелились. Я тоже подошёл поближе и увидел, что пальцы срастаются.

— Теперь поняли, псы, на кого руку подняли? — пленный пытался плюнуть, но Акумо опередил глупый порыв пленного — ударил того в лицо, и охранник покойной любовницы короля поперхнулся разбитыми губами. И вновь кровь оказалась зеленоватой. А я вновь повернулся к убийце и спросил бесстрастно у своего воспитанника:

— Мальчик мой, а есть ли у вас на примете хорошие исследователи-учёные? Не шарлатаны, а с подготовкой?

Убийца задумался на мгновение и тут же ответил:

— Найдём, Маэстро! Но только завтра!

— Отлично, — я вновь присел на стул и проговорил: — Пусть изучат структуру этого субъекта. Кровь, ткани, как реагирует на боль. Как регенерируется…

— Ре… что? — спросил Акумо, и я кивнул одобрительно. Человек, не боящийся показаться глупым и спрашивающий о том, чего не понял — всегда ценен. Страшны лишь те, кто пытается казаться умным, хотя ничего не понимает. Таких, увы, большинство.

— Регенерируются — это значит, восстанавливаются. Самопроизвольно, — ответил я. И приказал палачу: — А ну-ка, прижги его в районе пуза! Глянем, как он на горячее реагирует! А то у меня исследовательский интерес проснулся.

Охранник, кривя разбитые губы, презрительно рассмеялся, но, когда раскалённые щипцы прижались к его телу, выгнулся весь и заорал дико, пронзительно, извиваясь от боли и выворачивая себе руки.

— Продолжим допрос, — удовлетворённо произнёс я и вновь спросил: — Как зовут тебя, неразумный-разумный?

И вновь изменённый пытался корчить из себя героя, презрительно кривя губы. Но теперь уже он со страхом смотрел на раскалённые докрасна железные щипцы в руках палача. И орал даже сильнее, чем в первый раз. потому как боль накапливается. Отвечать охранник начал только после пятого подпаливания, и простонал, обессиленный, что зовут его Энкри Номенос.

— Видишь, Энкри, как приятно говорить правду? — подбодрил я изменённого, когда палач убрал от пытаемого раскалённый инструмент. Номенос всхлипнул тяжело, изо рта его потянулась густая слюна, но проговорил изменённый всё так же ненавидяще:

— Вы всё равно все сдохнете, потому не вижу смысла что-то от вас скрывать!

— Вот и отлично, — обрадовался я и тут же спросил: — Сколько вас таких?

— Таких как я — нет больше! — тяжело дыша проговорил изменённый, — Я уникален, и я командир тысячи новых людей, которые покорят этот мир! Вернее, не людей, а новых разумных, ибо человеки — уже отживший материал!

— Эка, тебя понесло, — качнул головой Акумо. Но я сделал знак ему молчать и продолжил допрос:

— Так вас уже тысяча?

— Нас всего пятьдесят! Но это всего! Когда герцог создаст тысячу — мы покорим королевство, а затем и весь мир!

— Что за герцог? — максимально скучно спросил я, взяв со стола яблоко и принявшись счищать кожицу ножом.

— Герцог Мандеро! — с вызовом ответил Номенос.

— А почему он до сих пор не создал эту тысячу? — я начал отрезать кусочки яблока и со вкусом жевать, причмокивая и закатывая глаза от наслаждения.

— Потому что мы — избранные! — кашляя, прохрипел пленник, — Не каждому подходят изменения! Не каждый может справиться с ними. Герцог сказал, что выживает только каждый сотый! Остальные слишком слабы для того, чтобы стать новыми людьми!

— А сам герцог тоже изменённый? — я отложил огрызок и принялся тщательно вытирать лезвие ножа.

— Нет, — Номенос вновь закашлялся, — Вернее, да! Но герцог изменён другой силой. Ему не обязательно меняться так, как меняемся мы.

— Понятно, — кивнул я, — Нашёл дурачков, над которыми можно экспериментировать…

— Это ты дурачок, — надменно произнёс Номенос, — А мы — избранные. Хотя, ты уже труп. Просто ещё сам не знаешь об этом! Но я тебе клянусь, герцог скоро будет здесь! И тогда все вы пожалеете, что родились на свет.

— Если бы ты знал, тварь, сколько раз я жалел о том, что родился, — равнодушно произнёс я. Спрятал нож, встал и подошёл к пленному, уставившись ему в лицо: — Если бы ты знал, сколько раз мне уже приходилось умирать. Если бы ты знал, паскуда, сколько я уже видел продавшихся и предавших, по сравнению с которыми ваш герцог — тля, то ты бы понял, что появление Мандеро я бы встретил с удовольствием!

Я пошевелил пальцами, вызывая огонь, помял пламя в ладони и погасил его. Потом взглянул в глаза пленного, отчего тот вздрогнул, и проговорил холодно:

— Ты принял в себя Прядь, оттого, если напряжёшься, сможешь почувствовать, кто я. Твари Пряди всегда меня чуют. Только ты настолько туп, что всё ещё не понял…

Охранник распахнул глаза, уставившись на меня. А затем отвёл взгляд и задрожал всем телом, после чего проговорил хрипло:

— Ты… вы… простите, господин, что не признал. И скажите, в чём я провинился…

Палач уставился на меня в великом изумлении, но Акумо остался бесстрастным…