Я пришёл в себя резко, внезапно. Будто выдернул кто из вязкой жидкости и бросил в обычный мир. Хотя, этот мир не был обычным. Он был искажён Прядью. Солнце здесь видно не было почти никогда — лишь мерный, мерцающий сумрак, но я каким-то образом чётко знал, что сейчас за Прядью только-только занимается рассвет. Встал, чуя огромный прилив сил и бодрости, будто сто лет отдыхал, но идти не спешил. Голый и без оружия я чувствовал себя неуверенно. И хотя никто после моего возвращения ни разу не пытался напасть на меня здесь, в Пряди, подошёл к исковерканному Разломом дереву и отломил огромную ветку. Очистил её, сделав подобие дубины. Недалеко стояла хедера — мыслящее плющеобразное дерево, любящее живую плоть. Так как его ветви оказались невероятно гибкими, я подошёл и бесцеремонно отломил одно из гибких щупалец, и соорудил из тонких веток некое подобие набедренной повязки. Хедера недовольно ухнула, но напасть не посмела. А я, взвалив дубину на плечо, пошёл к краю Пряди, надеясь выбраться отсюда как можно скорее.

Через пару часов на меня из искорёженных Прядью кустов выскочила изменённая косуля, и я, действуя на инстинктах, вскинул дубину, метя животному в голову. Чуть промахнулся, но огромная суковатая палка перебила животному шею, и косуля упала на землю, перебирая ногами, будто и мёртвая пыталась куда-то убежать, скрыться. Я только присел на корточки, думая, чем можно разделать тушу, чтобы пожарить мясо, как из тех же кустов выпрыгнула мантикора, которая, видимо, и преследовала добычу. Я встал на ноги, уставившись на тварь, и закинул на плечо дубину, чуть отставив назад правую ногу. Мантикора, с львиным туловищем, огромным скорпионьим хвостом и головой, чем-то напоминающей обезьянью, низко пригнулась, уставясь на меня. Я ухмыльнулся твари, понимая, что ухмылка моя сейчас больше похожа на оскал, и на всякий случай приготовился. Но мантикора, убрав свой воинственно поднятый хвост, медленно попятилась назад, скользнув обратно в кусты.

Так и не найдя ничего острого, я просто наломал сухих веток, сложил их огромной кучей, а сверху водрузил тело добычи. Призвал огонь, который в Пряди слушался меня ещё лучше, чем в обычном мире, и зажёг огромный костёр. И когда тот прогорел, голыми руками разорвал верхнюю, спёкшуюся корку, в которую превратилась шкура, и вырвал несколько кусков жаренного мяса. Стараясь побыстрее выйти из Пряди, быстро пошагал прочь от костра, чуя, как за спиной вновь вылезла из кустов мантикора и осторожно приблизилась к остаткам косули.

Было время обеда, когда я увидел мёртвого рыцаря. То ли один из дурных искателей, то ли просто романтический дурак, рванувший в Прядь за подвигами, лежал под раскидистым деревом на боку. Лежал давно, так как труп мумифицировался полностью. Впрочем, когда дело касается Пряди, трудно сказать, что случилось и какие процессы происходили. Быть может, рыцарь мумифицировался мгновенно, оттого и не тронуло его местное зверьё, обошли стороной твари. А может, он лежал здесь пару сотен лет, и не трогали его по иным причинам. Но главным было то, что у рыцаря в руке оказался меч, на ногах сапоги и кожаные штаны, хоть и сильно истрёпанные. А ещё кожаный камзол и добротная кольчуга. Впрочем, кольчуга мне не подошла, слишком уж узкоплеч был погибший, и я её отбросил, а вот штаны пришлись почти впору. Рубашка почти вся сгнила, я её даже стаскивать не стал с погибшего, а камзолу нашёл применение. Хотя он тоже был узковат мне в плечах, я мечом отрезал рукава и надел на себя импровизированную жилетку. Забрал у рыцаря не нужный ему теперь пояс с ножнами для меча и кинжала. Сам кинжал тоже прихватил, решив, что в хозяйстве всё пригодится, и теперь уже достаточно уверенно пошагал дальше.

Пару раз, обманутые моей новой экипировкой, навстречу выскакивали спумаи, но, разглядев, кто перед ними, быстро убирались с дороги. Я знал, что сейчас мои глаза черны, как самая мрачная мгла, как самая тёмная ночь и как самая бездонная пропасть. Такими глаза были у всех нас, когда мы появлялись в этом мире вновь. Помню, первый раз, когда я увидел это у Рекса, Торвуса, Лета и Баблера, тоже испугался вначале. Потому спумаев я понимал. Как понимал и марида, столкнувшегося со мной почти у самого выхода из Пряди. Демон, мчащий куда-то, чуть не налетел на меня, но вовремя остановился и осторожно обошёл по дуге, сказав свистящим шёпотом:

— Приветс-с-с-ствую тебя, Ин-н-ной!

Я не счёл нужным отвечать, стремясь побыстрее покинуть отравленное Разломом место, но марид и не ждал ответа. Понимал, что слишком много для него чести. Потому, подождав, когда я уйду подальше, облегчённо кинулся по своим демонским делам дальше.

Когда я вышел из Пряди, то облегчённо вздохнул и присел отдохнуть в первом же встреченном мною перелеске, пытаясь понять, куда я вышел. И, судя по всему, выбрел я всё же в королевство Крок, как и намечал. Я решил пока не торопиться в Пульшер, как не торопиться и воскресать для всех. В том числе и для моих соратников. Слишком много неясностей появилось. Слишком много вопросов у меня возникло. Особенно по поводу покушений. То, что мы идём к главе ордена, знали только Рекс, Торвус, Лет и Баблер. Но нас, либо конкретно меня, ждали именно возле дома магистра Арканума. И из всех вышеперечисленных я не подозревал только Рекса. Хотя, вру. Я подозревал всех. И буду подозревать, пока не найду виновного и не докажу непричастность остальных. Впрочем, о своих подозрениях по поводу Рекса никому и никогда не признаюсь.

Я стащил сапоги и блаженно вытянул ноги. Сапоги жали, и ноги сейчас горели огнём. А я всё думал, кто же предатель. И, судя по всему, выходило, что предатель — кто-то из моих компаньонов. Осталось лишь выяснить, кто именно. Тем более, возможность была у каждого. И повод был у каждого, как была и причина. Слишком долго мы сражались. Слишком много мы перенесли. Слишком сильно каждый из нас хотел окончания всего этого многовекового кошмара. Но самое паскудное, что я никого не мог однозначно вычеркнуть из списка подозреваемых.

Рекс? Мог бы убить нас просто так? Мог бы! Наверное, даже сразу всех четверых. Но мы бы вернулись. И возвращались вновь и вновь. И потому, захоти он нас устранить, ему надо бы делать это хитро. И не своими руками.

Или взять Торвуса. С виду простодушный и даже недалёкий — Хом давно доказал, что обладает огромным умом и невероятной хитростью, заложенной в природе каждого варвара. А если ум и хитрость оттачивать веками…

Про Жнеца и вовсе говорить нечего — самый загадочный, самый таинственный и смертоносный из нас, он в то же время был самым вспыльчивым и невероятно злопамятным. И если вдруг я перешёл ему где-то дорогу — он даже не сказал бы, но запомнил и отомстил.

Баблер Линг. Тот, кого я считал своим другом. Он тоже мог пойти на уничтожение всех нас. И по вышеозвученным причинам. И, например, потому, что решил, к примеру, стать единственным Иным. Причин много. И ни одну нельзя списать. И, казалось бы, Баблера первого убили, когда мы вновь собрались вместе, но кто знает — не хитрый ли это ход Линга для того, чтобы отвести от себя подозрение? Я, кстати, если бы решил убить всех своих компаньонов, лично так бы и сделал.

Я вздохнул и принялся кинжалом отрезать носки сапог, чтобы пощадить свои измученные тесной обувью пальцы ног. И пожалел, что не пытался выяснить за столько веков, кто и чем из Иных занимается. Хотя, я имел для этого все возможности. Но, слишком уважал их право на секреты. Слишком верил. И потому умер. Пусть и в очередной раз…