Свет шёл отовсюду и ниоткуда одновременно, а вокруг, куда ни взгляни, проклятый туман. Я шёл через это белесое марево, внимательно прислушиваясь. Левая рука вновь оказалась на месте, и я понял, что опять попал в этот странный мир безумного лодочника. Здесь будто не было времени и пространства, неба и земли — лишь твердь под ногами и туман, глотающий звуки, свет и саму реальность. Когда я услышал, наконец, шум реки, то кивнул удовлетворённо и пошагал на звук. На берегу, как всегда, марево становилось менее густым, давая возможность видеть на несколько десятков шагов. И всё равно лодочник меня узрел первым. И заговорил своим резким, каркающим голосом:

— Опять драться будешь?

Я спокойно подошёл к нему и проговорил максимально нейтрально, чувствуя, что слова вываливаются изо рта тяжеловесно, будто камни:

— Если отдашь свою лодку, то нет.

— Ты же знаешь, что я не могу, — могучий старик уже разминал запястья и хрустел костяшками пальцев.

— Тогда к чему глупые вопросы? — я резко ударил левой рукой, метя старику в лицо, но тот перехватил мой кулак своей лапищей и сжал его, пытаясь второй рукой дотянуться до моего горла. Я, не давая ему такой возможности, чуть присел, сгибая левую руку в локте, и ударил правой снизу вверх. И в этот раз попал, как надо. Голова старика откинулась назад, он выпустил мой левый кулак, и я, не давая лодочнику опомниться, ударил его уже левой рукой. И потом снова правой, сбоку, размахиваясь так, будто траву собирался косить. Мои кулаки врезáлись в голову лодочника со страшной силой, так, что ныли локти и плечи, но проклятый старик всё не падал, лишь пятился назад, хлюпая носом, да пытался ударить в ответ. Я уходил от его ударов и бил, бил, бил. Наконец, лодочник рухнул на то, что заменяло здесь землю, и затих, поджав под себя ноги, а я, шипя от боли в разбитых в кровь костяшках, потащил лодку к реке.

— Требуется плата за то, что я переправлю тебя на тот берег, — забубнил вдруг косматый старик, не поднимаясь на ноги.

— Бог подаст, — проговорил я, вытащив, наконец, лодку в воду, И я сам переправляюсь. И не на тот берег. Так что усохни!

— Ты не должен садиться в лодку без оплаты! — продолжал бубнить лодочник, не вставая с земли.

— Иди на хрен! — равнодушно проговорил я, вытаскивая лодку с мелководья и упираясь ногами в ил.

— Ты должен был пасть, смертный! — чуть повысил голос старик.

— Сам ты смертный, — сплюнул я, забираясь в челн. Быстро выгреб на середину реки, чёрной, как земляная смола и вонючей, будто отхожее место. Марево снова сгустилось, привычно скрыв берега, но я и не собирался рассматривать, кто и что здесь обитает, потому уселся на скамью, пошире расставив ноги, и начал грести вёслами, не глядя вперёд. И, когда чуть отплыл, набрал в грудь воздуха и запел:

— Мы пройдём сквозь дождь и бури,

Нам на это хватит дури!

И по нам не голоси, —

Смерть, а ну-ка пососи!

Голос мой не дотягивал до рыка Торвуса. Да и слухом меня природа обделила, потому, думаю, я не попал ни в одну ноту. Но мне на это было плевать. Я не собирался выступать на подмостках оперного театра, чтобы радовать и изумлять публику. И содержание песни вполне заменяло форму. А я размеренно грёб, вслушиваясь в чёрную, вонючую реку и временами поглядывая по сторонам. Пару раз мне казалось, что на берегах что-то клубится — тёмное, жуткое и невероятно враждебное любому разумному. Но стоило мне начать приглядываться, как это тёмное растворялось в белесой мгле, истаивая без остатка. И я, в такт ударам вёсел, вновь орал один и тот же куплет, слушая то, чего страшился больше всего. А когда услышал за спиной шум, то стиснул зубы и покрепче ухватился за вёсла. Лодка встала намертво, будто упёрлась во что-то, и знакомый уже женский голос из-за спины сказал:

— Безумству храбрых поём мы песню…