31 декабря 1859 года

Петербург. Поварской переулок

Чернышевский прочитал статью с Винокуровым дважды. Первый раз — стоя, едва ему подали номер «Отечественных записок», еще пахнувший типографской краской. Посыльный от Некрасова принес, с приложенной Николаем Алексеевичем запиской «прочти обязательно!» Второй — сев к столу, уже с карандашом в руке, и тогда по его лицу пошли пятна.

В комнате было тихо, только огонь в лампе бесшумно метался, бросая блики по сторонам, да за стеной возилась Ольга Сократовна. Николай Гаврилович не поднимал головы, пока не дочитал до подписи. Потом аккуратно сложил журнал, придавил его ладонью и долго сидел, глядя в темный угол, где на гвозде висел его старый сюртук.

— Мальчишка, — сказал он негромко, не то жене, не то самому себе. — Ведь какой мальчишка.

Прочитанное вызвало злость, но не слепую. Мужчина никогда не позволял своим эмоциям брать верх над разумом. Вот и сейчас его злость была холодной и деловой, как у человека, который умеет проигрывать утром и выигрывать к вечеру. Он уже не просто негодовал — он считал ходы.

«Трусость, прикрытая высоким слогом», — повторил он про себя слова Винокурова и усмехнулся. Умно. Сказано так, чтобы читатель запомнил не песню, а ярлык. Но и бить будет легко: юноша сам подставился.

Чернышевский придвинул чистый лист, обмакнул перо и вверху, без черновика, вывел: «Недоразумение, объясненное кстати». Зачеркнул. Написал: «К юному сочинителю». Отложил перо.

Он не станет оправдываться. Оправдываться — значит признать вину. Он пойдет иначе: не отступая ни на шаг, но и не горячась.

В голове мужчины уже складывался образ будущей статьи. Раз уж пошла полемика на страницах газет, то там он и ответит юнцу, что решил «бросить ему перчатку». В статье он напишет так: никто не искажал слов песни. И это правда, полный текст был у Николая Гавриловича на столе, и опытный журналист приводил цитаты из нее, просто трактуя так, как ему выгодно. Молодой господин Винокуров лишь спел песню, а понял ее уже каждый по-своему. Удивляться тут нечему. Творчество на то и творчество, что вмещает не один смысл, а десятки, и чем оно живее, тем этих смыслов больше. Если же автор сам сужает свою песню до единственного, заранее отмеренного толкования и гневается на тех, кто услышал иное — то какой же он поэт? Писец, а не поэт. Переписчик собственных мыслей, который даже не способен облечь их в не допускающий иных трактований образ.

Тут Чернышевский позволил себе улыбнуться. Это место он отдаст сарказму — ровно столько, сколько нужно, чтобы читатель усмехнулся вместе с ним, а не против него.

А затем — юность. Главное оружие. Винокуров молод, и это надобно повернуть не в его пользу, а против него. Мол, господин Винокуров так молод, что не способен понять простой вещи: в нем увидели человека образованного, с глубокими взглядами и храбростью эти взгляды высказать. Ему оказали честь, а он ее не разглядел. Или разглядел, да испугался.

Вот развилка, на которую он его поставит. Либо юноша сам оробел от последствий собственных слов и теперь прогнулся под власть, отрекаясь от сказанного — тогда он трус, который мерит иных по себе. Либо он и впрямь не понимал, что пел — тогда он просто дурак, а дураку не место в споре.

Чернышевский писал до глубокой ночи. Лампа выгорала, он подливал масло, не отрываясь от листа. За стеной затихли шаги. Статья складывалась ровно, без гнева и без запальчивости — и тем она была страшнее. Он не нападал на Винокурова, он его препарировал: строчку за строчкой, спокойно, как студент медицины лягушку.

К вечеру листы лежали на краю стола, придавленные остывшей чашкой. Первого числа, сразу после Нового года, статья уйдет в набор. Он хотел, чтобы вчерашний гость «Отечественных записок» встретил ее с утра, когда петербургская публика еще будет разбирать праздничные газеты.

— Посмотрим, юный поэт, — пробормотал он, гася лампу, — как вы теперь отмоетесь.

* * *

Петербург. Особняк на Английской набережной

Сэр Крэмптон отложил номер «Отечественных записок» и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на первую полосу, словно все еще не верил, что читает именно это. Он ждал от Винокурова всякого: новой песни, простого игнорирования статьи Чернышевского, заступничества со стороны Великой княгини, наконец. Но не этого.

— Он дал статью с необычной подачей, — произнес Крэмптон вслух, словно не до конца веря себе. — Добровольно. И не кому-нибудь, а Краевскому.

Работа юноши на власть, считай, доказана. Тут и тон статьи, и то, где она вышла, и слова самого Винокурова, что он «не против власти». Уже огромное поле фактов для умного человека. Конечно, с такими изначальными данными это немного усложнит вербовку, но и только. Интереснее было иное.

Мужчина перечитал отдельные абзацы, которые пришлись ему особенно по вкусу: про двор без выкупа, про пастбища и леса по реестрам, про артельную заготовку сена, про продажу зерна по фиксированной цене. Карандашные пометки у Крэмптона были скупыми, но точными — так помечают донесения, из которых еще предстоит выжать пользу.

Удивление быстро сменилось холодным удовлетворением. Молодой человек совершил ошибку, на которую опытный противник не решился бы: он вышел на газетную полосу и сам, своими словами, выложил все, что сэр Крэмптон уже несколько дней собирал по крупицам через платных осведомителей.

Формат статьи сам по себе был находкой. Не туманная песня, которую можно пересказывать вкривь и вкось, а прямая речь: вопросы и ответы, фамилия, подпись. Любая строчка теперь цитируется, любое слово можно вырвать и приставить к делу. А уж про реформу Винокуров высказался с такой охотой, будто читал не газете, а британскому агенту.

— Мы несколько дней выясняли, чем конкретно его труд над реформой отличается от иных, какую роль он в ней играет, — негромко заметил Крэмптон вошедшему доверенному человеку. — А он взял и пересказал свою записку от первого до последнего пункта. Нам осталось только вырезать и вложить в депешу.

Доверенный человек стоял у двери, держа в руке запечатанный конверт, и ждал, пока посланник закончит мысль.

— Еще новости, — сказал доверенный человек, дождавшись, когда сэр Крэмптон замолчит. — По линии родни Винокурова.

Посланник Британской короны повернулся к нему всем корпусом. Камин за его спиной мигнул, и тени качнулись по стене.

— Говорите.

— Нам удалось получить сведения о компаньонке невесты Винокурова. Оказалось, что ее взяли не случайно. Александра Владимировна Березова. До замужества числилась дворянкой, носила фамилию Зубовых. Потом ее вычеркнули. Мы подняли данные из бархатной книги — Зубовы являются родней Винокуровым. Сестра отца объекта вышла замуж за главу рода Зубовых. Александра Березова — кузина Винокурова по теткиной линии.

Крэмптон медленно кивнул. Становилась понятна еще одна строчка из статьи Винокурова. Он «прощупывал» мнение общества, чтобы обелить имя кузины. И уже догадываясь, за что ее могли вычеркнуть из рода, сэр Крэмптон тем не менее спросил:

— Вычеркнули из бархатной книги. За что?

— За мезальянс, — подтвердил мысли посланника доверенный человек. — Вышла за простолюдина вопреки воле родителей. Род от нее отрекся, дочь Березова назвала, очевидно, в честь матери. Возможно, так хотела наладить общение, но не срослось. До встречи с Винокуровым жила в Петербурге одна, с ребенком. Муж умер в прошлом году от лихорадки.

Сэр Крэмптон откинулся в кресле и прикрыл глаза. Он не был злым человеком в том смысле, какой вкладывали в это слово дамы на светских вечерах. Он просто умел складывать чужие тайны в ровные стопки и доставать их, когда наступал срок.

— Вот, значит, какое у вас наследство, Роман Сергеевич, — пробормотал он. — Дворянская гордость, изгнанная из рода кузина и слишком длинный язык.

Мужчина снова взял газету, пробежал глазами последний абзац и усмехнулся. Парень еще и в открытую призвал Чернышевского к ответу. Чуть ли не плюнул ему в лицо, назвав трусом. И этого журналист не оставит. Значит, с одной стороны на него теперь будет напирать нынешняя оппозиция русских в лице Чернышевского, с другой — в глазах власти она пока не оправдался и слухи по столице о его «бунтарском духе» все еще ходят. А теперь в рукаве у сэра Крэмптона лежит еще один козырь, о чем Винокуров пока не подозревает.

— Прямого шантажа надо избежать, — кивнул мужчина своим мыслям, поднимаясь. Он подошел к камину и протянул руки к огню и продолжил рассуждать вслух. — Шантаж ломает людей грубо, а сломленный человек не годится для тонкой работы. И потом, Винокуров должен прийти к нам не из страха, а оттого, что ему больше некуда идти.

Он помолчал, глядя в огонь, зная, что доверенный человек ловит каждое его слово.

— Поэтому сделаем иначе. Сведения об Александре Зубовой — вернее, о госпоже Березовой — пустим по гостиным. Без громких слов, без обвинений. Просто так, к слову: у молодого Винокурова, о котором теперь пишут газеты, в родне изгнанная из дворянского списка особа. В свете это прочтут мгновенно. Там не прощают не столько сам мезальянс, сколько то, что его не сумели скрыть.

Доверенный человек выслушал молча, но по лицу его пробежала тень.

— Вы хотите отвернуть от него общество, — уточнил он.

— Я хочу, чтобы у него горела земля под ногами, — поправил Крэмптон. — Чтобы двери, которые он считал открытыми, начали закрываться одна за другой. Тогда человек начинает искать, кто еще готов его выслушать. И вот тогда, — он повернулся от камина, — мы и подойдем. Не с шантажом. С предложением дружбы.

Мужчина вернулся к столу, взял газету и аккуратно сложил ее пополам, как складывают документ, который еще понадобится.

— Но не сейчас, — добавил он. — Сейчас он еще бодр, полон праведного гнева и верит, что отмоется. Пусть побарахтается. Мы начнем, когда он будет на грани отчаяния. Тогда даже соломинка покажется ему спасительной шлюпкой.

Сэр Крэмптон кивнул доверенному человеку, отпуская его.

— Работайте. Тихо. Чтобы ни одна сплетня не вела к нам.

Когда за подручным закрылась дверь, мужчина снова сел к камину и долго смотрел на огонь. Газета лежала на подлокотнике, и он время от времени касался ее пальцами, словно проверяя, на месте ли добыча.

* * *

Петербург. Здание Дворянского Собрания

Зал Дворянского собрания гудел, как разогретый перед концертом инструмент. Еще не зажгли всех свечей, и в полумраке сновали люди: настройщики, служители, музыканты с футлярами, солисты, повторяющие вполголоса партии. Пахло воском, сырым сукном и чьими-то крепкими духами. Я стоял у бокового прохода и смотрел, как на эстраде Рубинштейн расставляет хор придворной певческой капеллы.

Антон Григорьевич не повышал голоса, но все, от последнего хориста до капельдинера у дверей, ловили каждый его жест. Он был здесь не просто дирижером — распорядителем всего вечера, и это чувствовалось в том, как перед ним расступались.

Нашу труппу он собрал у левой кулисы, оглядел быстро и заговорил, не тратя слов:

— Порядок выступлений следующий. Согласно этикету концерт начнется с гимна. Его исполнит хор. Затем артисты певческой капеллы исполнят увертюру к опере «Руслан и Людмила» за авторством Михаила Ивановича Глинки. Следом уже господин Мусоргский возьмет на себя роль дирижера. Оркестр под его руководством покажет новую интерпретацию «Славься» из оперы «Жизнь за царя», — тут Рубенштейн позволил себе слегка поморщиться, но без паузы продолжил. — Далее уже выступать будут солисты капеллы — будет ария Сусанина «Ты не взойдешь моя зоря», ее будет петь Осип Петров. «Соловей, соловей, пташечка» в обработке — ее исполнит Леон Леонов в паре с Дарьей Леоновой. И вот потом уже пригласят вас, — вздохнул Антон Григорьевич тяжко.

— Что-то не так? — напрягся я.

— Уж очень ваши песни отличаются, — признался Рубенштейн. — Все предыдущие партии будут лиричными, драматичными, а у вас… — он ахнул рукой. — Ну, вы и сами знаете.

Я лишь пожал плечами. Что есть, то есть.

— С какой песни нам начать? — лишь уточнил я.

— Чтобы переход был хоть немного плавным… Хотя про какую плавность тут может идти речь? — пробормотал он себе под нос. — В общем, начните с «Гангута». Потом ваш «Петропавловск», а затем и ваш «сюрприз». Кстати, что вы собираетесь исполнить?

— Это же «сюрприз», — хмыкнул я.

— Но мне же надо будет как-то вас объявить? — недовольно поморщился мужчина.

Чуть подумав, я ответил.

— От общей темы вечера песня отличаться не будет. Как и от моего творчества. Можете упомянуть, что песня написана по просьбе Ее Высочества Елены Павловны.

Антон Григорьевич окинул меня долгим взглядом, после чего кивнул.

— Как скажете.

Времени спорить со мной и выпытывать детали, у него не было.

— Завершится концерт, как и положено — гимном. Поэтому слишком не задерживайтесь на сцене.

На этом он нас покинул, убежав проверять готовность остальных выступающих.

Члены моей труппы были очень напряжены. Получалось, что мы фактически завершали концерт. Гимн можно в расчет не брать — его исполнение в начале и конце положено по этикету. И мы не просто выступаем в зале Дворянского Собрания — мы выступаем в присутствии императорской фамилии. Об этом нам сообщил директор певческой капеллы Алексей Федорович Львов, когда мы только прибыли. Он же — автор нынешнего гимна. И мы сегодня либо уйдем триумфаторами, либо провалимся так, что потом припоминать нам будут годами.

Пока я думал обо всем этом, снова подошел господин Львов. Посмотрел на нас пронизывающим и недовольным взглядом, поджав губы, после чего опять напомнил:

— Нас почтит присутствием государь с семьей. Очень надеюсь, что ваше… творчество, — брезгливо фыркнул он, — не лишит их слуха.

На том он и удалился. Но его слова повисли в воздухе, и я невольно оглянулся на зал. Пока еще пустые ряды кресел, бархат, золоченые вензеля над ложей — все это через час наполнится людьми, от которых зависит не только мой концерт, но, возможно, и мое положение.

Подошел старик Завадский и наклонился ко мне:

— Не переживайте, Роман Сергеевич. Мы уже выступали перед Его Величеством. Ну прибудет государь на этот раз с родными, и что? Самого младшего, Сергея, не будет — ему два года, что ему тут делать. Младенца не напугаем, а остальные поймут.

— Много остальных-то?

— Неужто позабыл? — удивился Ульян Игоревич. — Пятерых господь послал Его Величеству.

— Да это я от нервозности.

— Ничего, с божьей помощью, справимся.

Завадский отошел, а я прислушался к разговору остальных членов труппы. Те тоже обсуждали императорскую семью вполголоса, с недоверчивым выражением на лицах — будто находятся во сне, а не наяву. Из их разговора выходило, что самому старшему сыну императора всего лишь шестнадцать лет. Мой погодка считай в этом мире. И все бы ничего, но имя наследника императора резануло мой слух. Николай. Из своей прошлой жизни я помнил, что следующим императором станет Александр Третий. Не Николай. И такой сын у государя был, но считался вторым в очереди на трон. Получается, нынешний цесаревич до восшествия не доживет? Но почему? Как-то упустил я этот момент, когда учился в школе.

— Ладно, — прошептал я себе под нос, — мне не до царской семьи сейчас. Не опозориться бы.

* * *

Перед высокими дверями зала Дворянского собрания было почти пусто: лакеи замерли у створок, а из-за плотного дерева доносился ровный, еще приглушенный гул голосов. Александр Второй остановился у зеркала, поправил манжету и повернулся к Елене Павловне, стоявшей рядом.

— Скажи мне, тетушка, — проговорил он негромко, — для чего тебе понадобился весь этот концерт? И отчего ты так печешься о провинциальном дворянине?

Елена Павловна не отвела взгляда.

— Ты видел, как зал офицеров принял его песню, — сказала она тихо, позволяя себе небольшую вольность в разговоре обращаться к императору на «ты», раз уж он сам начал общение столь неформально. — Какое там было воодушевление. Такое нельзя упускать. Если не взять этот порыв под контроль, он разольется куда угодно. А если направить — получатся патриоты, которые будут знать, куда нести свое воодушевление.

— И для этого ты решила ввести новую традицию?

— Почему бы и нет. Патриотический концерт на Новый год — традиция совсем не дурная.

Император усмехнулся.

— Только юноша твой, сколько я слышал, против традиций. Сам недвусмысленно заявил об этом в беседе на страницах «Отечественных записок».

— Он против устаревших традиций, — легко парировала Елена Павловна. — Тех, что сковывают людей. И, заметь, он в этом не одинок. Но свято место пусто не бывает: прежде чем отменять старое, надобно дать взамен новое. Так почему бы и не патриотический концерт.

Александр Второй помолчал, разглядывая дверь.

— А идея вынести на люди суть его реформы, — спросил он, — это его желание? Или?..

— Это я так решила. Вынести затею Романа на общее обсуждение.

Женщина повернулась к императору и заговорила тише, но твердо:

— Посмотрим, как общество отреагирует на его идеи. Кто станет ругать и за что. Кто поддержит. Это покажет, какие места в его версии реформы слабы, еще до того, как текст попадет в Государственный совет.

— И на этом ты не остановишься? — заметил император.

— Когда Роман закончит черновик, я хочу представить текст реформы через тот же журнал Краевского, но уже в более развернутом виде. Тогда Ваше Величество сможет решить, стоит ли принимать его версию хотя бы в рамках одной губернии — или не стоит.

Александр выдержал паузу.

— Хорошо, — сказал он. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Елена Павловна поклонилась и зашла в зал. Сам император не торопился. Он и подошел сюда раньше лишь из-за желания поговорить с тетушкой наедине. Но заходить внутрь ему предстояло со своей семьей. Они как раз должны скоро подойти. А пока — есть время подумать, насколько хороша идея Великой княгини.

Благодарю всех, кто ставит лайки и пишет комментарии! Вы самые лучшие! Благодаря вам впереди нас ждет юбилейный — 15 том!

Если вы прочитали и вам понравилось, но еще не успели поставить лайк — сейчас самое время!)

Продолжение здесь - https://author.today/reader/642802/6150414