После смерти Сократа Платон посвятил себя познанию мира: Мегары, побережья современной Ливии, юга Италии, Египта и, к своему несчастью, Сицилии. Он прибыл на остров с намерением взглянуть на Этну, вулкан, в который бросился Эмпедокл и который, если верить легенде, изрыгнул одну из его бронзовых сандалий. Нам неведомо, привлекло ли Платона на Сицилию изучение вулканов либо же поиски второй сандалии, но не вызывает сомнения, что Дионисий I, тиран города Сиракузы, узнав о его присутствии, пригласил философа на продолжительное время к своему двору, где тот поладил с Дионом, шурином диктатора.

Дион загорелся политическими идеями Платона и принялся уговаривать Дионисия прислушаться к учению философа. Нечего и говорить, что диктатор обратил на его слова мало (вернее, абсолютно никакого) внимания, то есть поступил именно так, как обычно все мы — тираны или нет — с теми, кого нам рекомендует какой-нибудь свояк.

Платон старался как мог, но все его попытки сделать политика мудрецом не увенчались успехом. Противостояние между аскетичным философом и кутилой-тираном дошло до предела. Дионисию не доставляли никакого удовольствия прямота и упреки Платона; Платон терпеть не мог неумеренность и распущенность тирана. Философу претили устраиваемые тираном пиры, а тирану — непонятные идеи философа. Спор между ними набирал обороты, а тон — высоту, пока однажды Дионисий по-дружески не обронил: «От твоих слов несет тленом». Платон, который никогда за словом в карман не лез, парировал: «А от твоих — одержимостью тирана». То, что случилось дальше, вряд ли удивит читателя: Платона продали как раба во враждебный Афинам город. Говорят, что когда тирана упрекнули в совершённом, он ответил: «Будучи философом, он определенно даже не заметит, что с ним случилось». А заметил это, к счастью Платона, его соотечественник, некий Анникерид, что выкупил философа и привез в Афины свободным.

Спустя некоторое время Дионисий Старший умер, чем не преминул воспользоваться Дион, чтобы вновь пригласить своего старого друга в Сиракузы и поручить ему воспитание нового тирана: Дионисия II. Платон согласился, конечно же, по незнанию, что вторая часть никогда не бывает хорошей. И если первая поездка на Сицилию закончилась для него плохо, а вторая — еще хуже, то третья — и последняя — фатально.

Но это уже другая история.

А в этой давайте вернемся к первому посещению Платоном Сиракуз. Сказать, что город ему не понравился с первого взгляда, — не сказать ничего. Надо понимать, что Платон был обычаев и взглядов спартанских, приверженцем строгой, скромной, умеренной диеты, доходившей до банальной. Культурно-гастрономический шок, который он испытал в этом сицилийском городе, где по сей день еда доставляет огромное удовольствие, оказался, должно быть, эпическим. Вот как он сам повествует об этом в одном из писем:

Народ, утолявший голод дважды в день! Они потребляют чрезмерное количество пищи <…>. Тамошняя пресловутая блаженная жизнь, заполненная всевозможными италийскими и сиракузскими пиршествами, никак не пришлась мне по душе. Не понравилось мне и наедаться дважды в день до отвала, а по ночам никогда не спать одному и также всякие другие привычки, связанные с подобной жизнью. Естественно, что никто из людей, живущих под этим небом, с юности воспитанный в таких нравах, не мог бы никогда стать разумным; даже если он одарен чудесными природными задатками, он при этих условиях даже не подумает стать рассудительным; то же самое относится и к прочим частям добродетели. В то же время никакое государство не сможет наслаждаться покоем, опираясь на законы, как бы хороши они ни были, если люди будут считать, что все нужно тратить на чрезмерную роскошь и что они ни к чему прилагать не должны никаких усилий, разве только к обжорству, пьянству и к любовным утехам. Такие государства неизбежно то и дело меняют формы правления, становятся то тираниями, то олигархиями, то демократиями, и нет этим переменам конца. Властители таких государств не могут слышать даже имени справедливого и равноправного строя.

(Письмо VII, 326 c-d) [11]

(Заметьте, что он ставит на один уровень тирании, олигархии и демократии; демократический дух Платона оставлял желать лучшего, философ всегда давал четко понять, что афинскую демократию той эпохи он не причислял к фаворитам среди форм правления — она даже не прошла в финал. Платон признавал лишь одну форму правления: ту, при которой у власти он; все остальные — сплошной суррогат.)

Возвращаясь к теме двухразового питания и других вредных привычек, получаем нестыковочку. Ну-ка, разве не «Пир» — одно из самых известных, если не самое знаменитое, из сочинений Платона? Так о каком же пире повествует нам этот ярый сторонник спартанских обычаев?

Ответ: в «Пире» почти не говорится о трапезе. Все внимание уделено симпосию. Не стоит судить об этом слове по его современному значению: если сегодня «симпозиум» — это совещание по научным вопросам, то у греков это была встреча любителей выпить. Хотя, если вдуматься, исконное значение слова здесь не так уж далеко от истины.

Сразу оговоримся, что женщины в симпосиях не участвовали. Как-то раз пригласили было одну, Гиппархию, и все пошло не очень хорошо (особенно для Феодора Безбожника, которого разнесла в пух и прах эта киничка; но это тоже другая история, и ее черед наступит в другой раз). Делом женщин было лишь подавать яства, играть на музыкальных инструментах и — если вина было вдоволь и не слишком разбавленного — участвовать в некоторых послепиршественных увеселениях.

Остается сомнение: как же Платон мог увлекаться подобными празднествами, если принять во внимание, что он был скорее привержен всему спартанскому, нежели дионисийскому, считал умеренность основной добродетелью и видел в теле немногим более, чем помеху (за которой нужно следить, чтобы она не препятствовала течению мысли, но в конечном итоге все-таки помеху)? Мы знаем, что на его знаменитый пир Сократ опоздал, поскольку был слишком поглощен собственными мыслями, но при этом он почти не говорит о том, что там ели и пили. Платон, словно неопытный любовник, пренебрегает пролегоменами [12] и сразу переходит к сути диалогов: рассуждали о любви. В этом случае философия и литература оказываются в выигрыше, а проигрывает гастрономия.

Ладно, допустим, его не интересует еда, а как обстоят дела с кулинарией как искусством? Тоже никакого проявления энтузиазма, а даже некоторое презрение. Так, в диалоге «Горгий» он дискредитирует ее, ведя речь от имени Сократа, который был не в состоянии защищаться из-за тяжелого отравления цикутой.

СОКРАТ. Не хочешь ли, раз уже ты так ценишь радость, доставить небольшую радость и мне?

ПОЛ. Охотно.

СОКРАТ. Тогда спроси меня, чтó представляет собою, на мой взгляд, поваренное искусство.

ПОЛ. Пожалуйста: что это за искусство — поваренное?

СОКРАТ. Оно вообще не искусство, Пол.

ПОЛ. А что же? Ответь.

СОКРАТ. Отвечаю: своего рода сноровка.

ПОЛ. В чем? Отвечай.

СОКРАТ. Отвечаю: в том, чтобы доставлять радость и удовольствие, Пол.

ПОЛ. Значит, поваренное искусство — то же, что красноречие?

СОКРАТ. Никоим образом, но это разные части одного занятия.

ПОЛ. Какого такого занятия?

СОКРАТ. Я боюсь, как бы правда не прозвучала слишком грубо, и не решаюсь говорить из-за Горгия: он может подумать, будто я поднимаю на смех его занятие. Я не уверен, что красноречие, которым занимается Горгий, совпадает с тем, какое я имею в виду (ведь до сих пор из нашей беседы его взгляд на красноречие так и не выяснился), но то, что я называю красноречием, — это часть дела, которое прекрасным никак не назовешь.

ГОРГИЙ. Какого, Сократ? Не стесняйся меня, скажи.

СОКРАТ. Ну, что ж, Горгий, по-моему, это дело, чуждое искусству, но требующее души догадливой, дерзкой и наделенной природным даром обращения с людьми. Суть этого занятия я зову угодничеством. Оно складывается из многих частей, поваренное искусство — одна из них. Впрочем, искусством оно только кажется; по-моему, это не искусство, но навык и сноровка [13].

Из этого фрагмента диалога можно сделать следующие выводы: 1) Платон не испытывал большого уважения к риторике; 2) Платон не испытывал большого уважения к кулинарии и 3) Сократу следовало бы записать собственные мысли, чтобы Платон потом не воспользовался им для подтверждения своих.

Да и ближайшие друзья, должно быть, не считали его украшением праздника. Приготовление пищи, по мнению Платона, не должно доставлять удовольствия: оно служит лишь для поддержания тела в надлежащем состоянии, дабы оно не доставляло хлопот. Разуму положено контролировать, сдерживать, подавлять, укрощать, направлять, регулировать, упорядочивать, оценивать и определять работу желудка. Трапеза призвана не давать наслаждение, а совершенствовать добродетельное стремление к умеренности, подавлять чувство голода и подчеркивать контроль разума над телом. В его Академии совместный прием пищи учителями и учениками представлял собой практически религиозный ритуал, обстановкой определенно напоминавший обед в трапезной монастыря. На столе, вероятно, были хлеб, разбавленное вино и больше почти ничего: скудная еда не должна была утяжелять желудок, чтобы душа могла возвыситься до мира идей, о котором мечтал афинский аскет. В V и VII книгах «Государство» он подробно описывает идеальное питание: ячменный или пшеничный хлеб, немного сыра и овощей. По мнению философа, преимуществом этого весьма однообразного режима питания была гарантия автаркии [14] общества на случай войны или бедности. Гениальная идея Платона состояла в том, чтобы превратить питание в пытку, тем самым вынудив граждан есть меньше и за счет этого сократить расходы государства. Пожалуй, это объясняет, почему тиран Сиракуз, поставленный перед выбором между платоновским рационом и знаменитыми сицилийскими пиршествами, выставил Платона взашей.

Главный грех пищи, согласно Платону, заключается в том, что она есть способ достижения «удовольствия, а не истины». Словно это взаимоисключающие вещи. Неудивительно, что в последующие века, когда на Западе умами завладело христианство, зануда Платон стал авторитетным философом-классиком. Конечно, его влияние сыграло не последнюю роль в том, что чревоугодие вошло в список смертных грехов. Получая наслаждение, по мнению Платона, мы деградируем до животного состояния. Чувственная часть нашей души должна подчиняться ее разумной, божественной части, а низменные вожделения, если не могут быть укрощены, то должны быть вырваны с корнем. «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну» [15]. Несомненно, Платон нашел бы общий язык с Оригеном Александрийским, христианским аскетом, который, не в силах совладать со своими низменными инстинктами, отправился к врачу и заплатил ему за хирургическое удаление гениталий. Бедняге потом объяснили, что «сделать себя скопцами для Царства Небесного» [16] нужно понимать метафорически, но было уже поздно.

Единственным продуктом, который безумно нравился Платону, были фиги, хотя порой они уже стояли ему поперек горла: рассказывают, что ел как-то Диоген, философ-киник, фиги и в этот момент появился Платон. Диоген предложил: «Можешь насладиться», и Платон все их съел. Тогда Диоген вскричал в притворном гневе, что приглашал его не есть фиги, а насладиться идеей фиги: нематериальной и совершенной фигой, истинным бытием фиги, но ни в коем случае не несовершенной копией идеи фиги, которую платоновская философия презирала [17]. История умалчивает, смог ли Платон переварить те фиги.

В почтенном уже возрасте Платон изложил в «Законах» диалог трех старичков: афинянина (тут не нужно быть великим литературным критиком, чтобы узнать в нем Платона), критянина и лакедемонянина, которые вместе идут из Кноса к гроту и святилищу Зевса. Поскольку дорога длинная и по пути встречаются тенистые места под высокими деревьями, где можно отдохнуть от зноя, а возраст путешественников требует частых передышек и размеренных взаимоободряющих бесед, афинянин предлагает поговорить о политике, столь близкой пожилым людям. Странники всё обсуждают и обсуждают на протяжении целых 12 книг наилучшее устройство государства и законы, которые должны указать гражданам путь к добродетели.

Во второй книге три старика дискутируют о силе вина как политического инструмента. Души пьющих людей становятся податливее, точно раскаленное железо, а это облегчает воспитание гражданина. Однако вино опасно и его потребление должно регулироваться мудрыми законами, действующими всегда во благо города. Дети до 18 лет не должны пробовать вина, поскольку не надо к огню добавлять огонь. Те, кто не достиг 30 лет, могут уже вкушать вино, но умеренно, воздерживаясь от пьянства и оставив лишь старикам право на близкие отношения с Дионисом, ведь вино — действенное средство от угрюмой старости: омолаживает, помогает забыть скверное настроение и смягчает нрав.

Городские пиры должны использоваться как упражнение горожан в рассудительности и в самообладании; посему не дóлжно потреблять вино в качестве забавы, позволяя пить без ограничения, в любое время и с кем угодно. Осознавая государственные последствия злоупотребления вином, мудрые платоновские старцы заключают:

В пределах государства ни рабыня, ни раб никогда не должны вкушать вина; ни правители в течение того года, когда они отправляют свою должность; ни кормчие, ни судьи, стоящие у своего дела, совершенно не должны вкушать вина; ни один из тех, кто собирается участвовать в каком-либо совещании, достойном внимания; совершенно нельзя пить никому днем, — разве что для телесных упражнений или по причине болезни; ни мужчине, ни женщине нельзя пить и ночью, когда замышляется зачатие ребенка. Можно было бы перечислить еще целый ряд случаев, при которых люди, имеющие разум и правильный закон, не должны пить вина; так что по этому правилу ни одно государство не будет нуждаться в большом числе виноградников. Все остальные виды земледелия и весь вообще образ жизни были бы упорядочены, виноделие же велось бы в самых скромных размерах [18].

Вывод: только Платон и его клика имеют право наслаждаться прелестями вина; всем остальным — сухой закон. И он прав: виноградников для этого предостаточно.

11. Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 4. — М.: Мысль, 1994. — С. 477–478.

13. Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 1. — М.: Мысль, 1990. — С. 496.

12. Предварительные рассуждения о предмете.

14. Экономической независимости.

18. Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 4. — М.: Мысль, 1994. — С. 125.

17. В «Мифе о пещере» Платон утверждал, что материальный мир, который мы видим, — это лишь тени на стене, отбрасываемые истинными сущностями (идеями). — Прим. ред.

16. Мф. 19:12.

15. Мф. 5:30. Тут и далее Библия цитируется в синодальном переводе.