Полковник был крайне настойчив на нашем брифинге. Он покраснел, щеки его запылали, и на этот раз это не имело никакого отношения к красному вину, которое он выпил за ужином накануне вечером. Прошлой ночью мы потеряли троих человек из-за повстанцев, которые проникли в наш лагерь, перерезали горло спящим солдатам в их койках, а затем исчезли, не оставив следа. Он был более чем разгневан. Он был в ярости, восприняв эти смерти как личное оскорбление своему командованию.

- Отправьте отряд на те холмы и разведайте обстановку. Нам нужно знать, где прячутся эти ублюдки. Повторения вчерашней кровавой бойни не будет. Я хочу, чтобы их нашли и убили. Не возвращайтесь, пока задача не будет выполнена.

Эти ублюдки, скорее всего, были бедуинами и привыкли прятаться в пустыне гораздо лучше, чем мы - ходить по ней, но полковнику было на это наплевать. И в этот раз я действительно с ним согласился - нельзя убить шотландца в его постели и остаться безнаказанным. По крайней мере, если остались другие шотландцы, готовые отомстить за него.

Так что поздно в ту субботу наш отряд выступил - пешком, никто из нас не доверял этим проклятым верблюдам - к горному хребту в пустыне к югу и западу от нас. Солнце еще не зашло, когда мы вышли, и дневная жара почти не спала. Идти было тяжело. Благодаря килту у меня хотя бы проветривались ноги, но красная сержевая куртка сверху давила на ребра, словно тугой корсет, и медленно варила меня изнутри. Учитывая это, а также рюкзаки - и винтовки "Ли-Энфилд" у солдат - для всех двенадцати из нас это был долгий и тяжелый путь по песку. Даже наш командир, лейтенант Тимкинс - молодой английский джентльмен с свежим лицом, недавно окончивший Сандхерст и пробывший здесь еще не так долго, чтобы загар закрепился на коже, как у остальных из нас, - казался потным и несколько не в своей тарелке, хотя он был слишком настоящим офицером, чтобы показать это.

Моему старому приятелю, Маку - рядовому МакЛеоду - пришлось хуже всех: он не только нес то же, что и все мы, плюс около 6 кило лишнего жира на животе, но и был дополнительно обременен необходимостью нести в рюкзаке волынку. Он горько жаловался больше мили, пока я не велел ему заткнуться.

- Могло быть и хуже, Мак, - сказал я.

- Как это, сержант?

Я указал на нашего другого попутчика - старого измученного осла, которого заставляли тащить наши боеприпасы, воду и палатки.

- Могу отдать тебе его работу, если хочешь?

- Если мне дадут его член, я готов начать прямо сейчас, - ответил Мак, и последовавший за этим хохот значительно поднял нам настроение, хотя вскоре мы снова погрузились в тяжелый путь по бесконечному песку.

Наконец мы добрались до холмов и разбили лагерь в ту первую ночь, когда последние лучи солнца исчезли с неба. Дудки завыли, когда Мак бросил свой рюкзак у костра. Мы с ребятами съели немного сухих печений и заварили чай. Лейтенант к нам не присоединился, оставаясь в своей палатке, где мы видели, как он, склонившись, писал отчет. План состоял в том, чтобы поспать пару часов, а затем подняться в горы, пока утреннее солнце не поднялось слишком высоко в небе, но неприятности начались почти сразу же, как только мы улеглись спать после курилки.

Я поставил Дженнингса на вахту - крепкий парень, никогда не перечил мне. Я служил с ним в Судане в двух предыдущих кампаниях - видел, как он выстоял под градом стрел, копий, ружейного огня и кавалерийских атак. Поэтому я сразу понял, что произошло что-то очень плохое, когда он закричал - высоким голосом, скорее как мальчик, чем как мужчина, - полным страха и боли, и его крик разнесся далеко за пределы небольшого лагеря в тихом пустынном воздухе.

Он все еще кричал, когда я добрался до места, где он должен был быть, - только его там не было. Крики теперь доносились с более высоких участков холмов, с каждой секундой отдаляясь, пока не исчезли совсем где-то высоко над нами. Я попытался разглядеть какой-нибудь ориентир, который мы могли бы использовать для начала поисков, но вокруг была только темная, грозно возвышающаяся скала без каких-либо отличительных черт.

Даже тогда некоторые из ребят были готовы немедленно организовать поисковую группу, но лейтенант положил конец этой затее.

- Блуждать в темноте ни к чему нас не приведет. Через час взойдет луна - тогда и пойдем - и пойдем все вместе.

Мне пришлось согласиться с его решением, хотя тот час, проведенный на сборе лагеря, а затем за курением вокруг остатков костра, был одним из самых длинных в моей жизни. При каждой паузе в разговоре я прислушивался, ожидая крика возвращающегося Дженнингса. Но все, что я слышал - и это эхом отзывалось в моей голове, - были воспоминания о криках и той боли, которую я слышал в них.

Одно я должен признать Тимкинсу - он был прав насчет восхода луны. Это было, пожалуй, последнее, в чем он оказался прав той ночью.

Как только появился свет, пусть и слабый, мы осмотрели место, где Дженнингс стоял на страже. Мы нашли его винтовку "Ли-Энфилд" - с прикрепленным штыком, без крови на лезвии и с патроном в камере. Когда они его схватили, то сделали это быстро. На песке и окружающих скалах были лишь следы борьбы - ничего, что могло бы указать на личность нападавшего. Все, что у нас было, - это тот факт, что его крики исчезали по мере того, как он поднимался вверх по холму.

- Ладно, ребята, - сказал Тимкинс, выйдя вперед. - Давайте найдем нашего капрала Дженнингса.

На том этапе мы были только рады подчиниться. Мы пошли за ним - вынужденно двигаясь по одному из-за крайне опасного характера тропы на утесе - вверх, все вверх.

Путь оказался тяжелым: местами крутым и обрывистым, и я не мог не задаться вопросом, как кто-то - кто угодно - смог бы поднять Дженнингса - крупного мужчину - по этой тропе, одновременно удерживая его. Я по-прежнему не видел ни следов, ни каких-либо признаков того, что кто-то, кроме нас, проходил здесь. Несмотря на холодную пустынную ночь, я начал потеть, а икроножные мышцы с каждым шагом кричали от боли. Издалека холмы не выглядели слишком устрашающими, но теперь, когда мы оказались среди них, я жалел, что мы не остались на песке - пусть он и был мягким, но зато в основном ровным.

Мы продолжали подниматься, пока даже молодой лейтенант не был вынужден признать, что усталость берет верх, и разрешил нам остановиться на уступе, чтобы передохнуть и покурить.

Я снова оказался рядом с Маком, и он по-прежнему жаловался.

- Во что этот тупой придурок Дженнингс вляпался на этот раз? Помнишь, как он думал, что влюбился в ту танцовщицу в Каире? Или в ту девчонку, которая оказалась парнем в Валлетте? Готов поспорить, что это опять что-то в этом роде, просто подожди и увидишь.

Я хорошо помнил обе истории - и обе заканчивались громким хохотом, а не мучительными, дикими криками. Я промолчал - я давно понял, что сержант, делящийся своими переживаниями с солдатами, - не настоящий сержант. Я курил "Капстан" и смотрел вниз на пустыню - на горизонте мерцали огни нашего лагеря в оазисе Фарафра - это было то, что во время нашей службы считалось домом и очагом, и с каждой минутой казалось все более манящим. Мне было тяжело обернуться и посмотреть на холм - но Дженнингс все еще был где-то там, наверху, а мы не оставляем своих людей.

Мы снова начали подъем, и, как оказалось, мы были ближе к цели, чем могли бы подумать. Тропа расширилась - я шел прямо за лейтенантом, поэтому был одним из первых, кто это заметил, - путь вел через ровную местность между высокими утесами в длинную, темную и узкую долину. В отличие от вида нашего лагеря над песками пустыни, это место не выглядело ни капельки привлекательным. Волосы на затылке у меня встали дыбом от давно знакомого покалывания Ужаса - я был солдатом достаточно долго, чтобы распознать возможную засаду, когда вижу ее.

- Нам следует двигаться осторожно, сэр, - сказал я лейтенанту, стараясь говорить тихо, чтобы ребята не услышали. - Мне это совсем не нравится.

- Чепуха, - сказал лейтенант достаточно громко, чтобы его услышали солдаты - и любой другой в этой проклятой долине. - Мы выполняем приказ Королевы и будем поступать так, как нам, черт возьми, заблагорассудится.

И, не церемонясь, он начал широкими шагами удаляться от меня по тропе вглубь долины. Я подождал десять секунд, чтобы посмотреть, не застрелит ли его кто-нибудь за меня, прежде чем последовать за ним.

Через минуту мы обнаружили город.

Лунный свет, каким бы он ни был, почти не освещал этот конец долины, но его хватило, чтобы мы увидели: здания, заполнявшие всю западную часть, были очень старыми - и великолепными. Внешняя стена в форме полумесяца простиралась на сорок ярдов по дну долины и была в полтора раза выше, с единственным высоким арочным проходом в качестве входа. За ней мы увидели, что город с высокими башенками и великолепными балконами тянулся вверх по каньону, набирая высоту, пока самые высокие из них не оказались на одном уровне с самыми высокими стенами на вершине каньона.

Внешняя стена была построена из того же песчаника, к которому мы привыкли на небольших местных зданиях в городках, но здесь это были блоки размером десять, двенадцать футов или более в квадрате, сложенные так безупречно, что было трудно разглядеть места их соединения. Внешняя поверхность стены была покрыта - насколько мы могли разглядеть в полумраке - мелкой миниатюрной резьбой, которая на первый взгляд казалась изображением сцен древних сражений, но для ее расшифровки потребовался бы человек с большим интеллектом - и терпением - чем у меня. В тот момент меня интересовало только вывести отряд со дна долины и укрыть его в месте, где устроить засаду было бы не так просто.

Лейтенант Тимкинс, казалось, ни о чем не беспокоясь, уже пробирался внутрь через арку. Я оставил двоих человек у входных ворот - Джока Бенсона и Энди Хайнса, обоих крепких парней, способных поддерживать друг друга в боевой готовности, - и загнал остальных из отряда внутрь.

Арка была высотой более пятнадцати футов, а стена, через которую она проходила, была примерно такой же толщины, что свидетельствовало о прочности этого грандиозного сооружения. Мы прошли по короткому коридору и оказались в самом входе в город. Под ногами лежала пыль - наши следы отчетливо выделялись - как и нечто другое: странные потертости, похожие на те, что я видел в том месте, откуда забрали Дженнингса, - их было очень много, они покрывали всю землю, которую я мог разглядеть в тусклом свете.

Мы застали лейтенанта, пытавшегося зажечь настенный светильник с помощью своей огнива. МакЛеоду это удалось гораздо быстрее: он израсходовал при этом полдюжины своих спичек, но в конце концов мы зажгли этот светильник - и еще несколько на противоположных стенах, - и этого света хватило с лихвой, чтобы осветить внутреннее пространство этого вестибюля. Широкий коридор слева выходил в нечто вроде храма.

Это сооружение представляло собой не что иное, как один большой зал с высокой сводчатой каменной крышей, изгибающейся далеко над головой. Вся конструкция опиралась на два ряда гигантских колонн, уходящих вглубь утеса и сужающихся там, где каньон-коробка, в котором он был построен, сходился к вершине, пока в дальнем конце, на расстоянии около тридцати ярдов и более, не возвышалась высокая, чудовищная статуя. Она была высечена из цельного куска черного камня, который, казалось, поглощал весь свет. Когда мы подошли ближе, я увидел, что она, вопреки моему первоначальному предположению, изображала не человека в каком-то плаще, а гигантского жука с приоткрытым панцирем и высоко поднятой головой, так что его единственная блестящая черная клешня, казалось, царапала потолок. Позади статуи, вверх, высоко по отвесной скале, пролегала каменная лестница, высеченная в скале, - более крутая, чем любая тропа, по которой мы до сих пор шли, и если у нее и был конец, я не мог его разглядеть в темноте.

Мы нашли Дженнингса - то, что от него осталось, - лежащим у подножия статуи. Его тело выглядело странно съежившимся, и когда я подошел ближе, я увидел, слишком ясно, причину: бедняга был выпотрошен - его килт был в лохмотьях, а суконная туника разорвана, - но не так сильно, как его живот. Его плоть была жестоко разорвана. Его внутренности - кишки, печень, желудок, сердце и все остальное - исчезли, словно их вычерпали. Тогда меня осенила еще одна мысль - та, что заставила меня порадоваться, что я успел перекусить лишь чаем и печеньем, хотя я и так чуть не выблевал и то, и другое. Он выглядел так, будто его съели - и что он был жив, по крайней мере, часть времени, пока это происходило.

Я услышал, как лейтенант рыдает у меня за спиной, а Мак начал ругаться, причем не слишком тихо; его акцент эхом разносился вокруг нас, возвращаясь сверху, словно хор молящихся монахов. Я призвал их обоих к тишине - я услышал что-то еще, что-то, что не мог точно распознать: высокий, пронзительный гул, словно Мак начал играть на волынке. Звук доносился издалека - но явно приближался.

Я вгляделся в сторону ступенек за статуей - мне показалось, что при этом я почувствовал на лице более свежий воздух, - но звук доносился не оттуда - он доносился снаружи, отовсюду, из долины. И он, безусловно, становился громче...