Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?

Ртов у нас целых четырнадцать, не считая собаки и птиц.

Запасы в гараже не бесконечные. Огородом заниматься только начали, и до первых овощей ждать не одну неделю. Страусов резать рано, они несут яйца и крутят карусель, то есть кормят нас дважды и без всякого ножа.

Так что, раз решил идти на охоту, то и откладывать не буду.

Объявил об этом я всем прямо на завтраке.

— Идём втроём. Ганс, Миша и я. Плюс Булыч, куда уж без него.

Пёсель при звуке своего имени поднялся с крыльца и сел ровнее, показывая полную готовность к любому делу, о котором ещё ничего не знает.

А вот на мне взгляды задержались.

По местным понятиям лорду в лесу делать нечего, если это, конечно, не увеселительное мероприятие. И я это прочитал на четырёх лицах одновременно. Так что объяснять пришлось сразу, не дожидаясь вопросов.

— Причина первая. Я до сих пор не знаю, где живу. У меня есть холм, деревня, поле и лес, и на этом всё. Что растёт за перелеском, где вода, где глина, есть ли рыба, я не знаю ни про что из этого. А знать надо, потому что кормиться нам с этой земли, и лучше начать разбираться сейчас, а не в тот месяц, когда запасы закончатся.

Оскар, стоявший с доской у крыльца, немедленно что-то пометил.

— Причина вторая. Ганс, ты все здешние грибы знаешь?

Конюх подумал дольше, чем мне бы хотелось.

— Половину знаю, — сказал он честно. — И то по-нашему, как у нас в деревне звали. Тут места другие. Может, и растёт по-другому.

— Вот. А у меня Оценка. Я любую поганку разгляжу до последней буквы, даже если она мне в первый раз попалась. Так что съедобное от несъедобного тут отличает ровно один человек, и человек этот, к сожалению, лорд.

Володя открыл было рот, и я его опередил.

— И третье. Лорд, который не умеет добыть себе обед, остаётся лордом до первого голодного месяца. А потом сам становится чьим-нибудь обедом.

Возражать после такого никто не стал.

Зато вперёд шагнула Эля.

— Я пойду с вами.

Сказала она это спокойно, но подбородок упрямо подняла, и стало ясно, что своего она не упустит.

Изольда посмотрела на дочь долгим тяжёлым взглядом, из тех, которыми матери во всех мирах заменяют целую воспитательную беседу.

— Элеонора.

— Мама.

— Я растила барышню. Барышня не бегает по лесам с братом.

— Барышня месяц назад висела на столбе, — ответила Эля, не поворачиваясь.

Изольда поджала губы и промолчала, а я мысленно поставил дочери графа отдельный плюс. Спорить с матерью умеют все, а вот одной фразой этот спор уверенно закрыть уже может не каждый.

Только в лес я её всё равно брать не собирался, и по причине, которая к барышням отношения не имела.

— Эля. Я бы тебя взял, и взял бы с удовольствием. Стреляешь ты, положим, не лучше Миши, зато соображаешь быстрее всех, кого я тут видел. Только вот беда. Ты у нас единственная, кто понимает, как это всё работает.

Я обвёл руками вокруг себя.

— Гирлянды. Аккумуляторы. Карусель. Реле. Шуруповёрт. Ты одна интересовалась тем, как именно я всё это собирал, и ты одна задавала правильные вопросы.

Она молчала.

— Теперь считай сама. По плану мы уходим ненадолго. Но что если задержимся? Если ночью встанет свет, кто его поднимет? Если ремень слетит с карусели, кто его поставит на место? Если аккумулятор закипит, кто догадается его отключить, пока он не рванул?

— Я, — сказала она тихо.

— Ты. Поэтому на сегодня ты остаёшься за меня по хозяйственной части. Заместитель по хозяйственным вопросам. Всё, что крутится, светится и жужжит, твоё. — я обвёл глазами остальных, — Так что по всем подобным вопросам, обращайтесь к Элеоноре.

Оскар поднял голову от доски.

— Записывать?

— Записывать.

Эля постояла ещё секунду, и по лицу её было видно, что расстроилась она вполне искренне. Идти в лес хотелось, и хотелось сильно.

Но потом она собралась, кивнула и пошла к колодцу, на ходу пересчитывая что-то на пальцах.

Через минуту оттуда донеслось, как она объясняет прачке, что бельевую верёвку от сарая надо перевесить, потому что она проходит над проводом, а этого делать нельзя.

Дальше я занялся оружием.

В лес мы идём в первую очередь за мясом. А чтобы брать мясо в лесу, нужна вещь, которая бьёт дальше вытянутой руки.

Заготовку для лука я вырубил сам, из сухой ясеневой плахи.

Дальше на верстак легли демонические сухожилия и кость, разобранные Гаражом буквально пару часов назад.

Сухожилие тянется и держит, кость упирается и не гнётся. Вместе они дают ту самую силу, которой в простой палке нет и быть не может.

Я положил ладони на всё это добро и начал работу по-системному.

Вещи поплыли, тетива легла сама, свившись из десятка тонких волокон, а по концам лука проступили белые накладки, вросшие в дерево так, что шва не найти пальцем.

'Создан предмет: усиленный лук.

Качество: редкое.

Свойство: дальнобойный. Стрела летит дальше и ровнее.

Свойство: тетива не боится сырости.

Преобразований осталось: 2.

(Первая редкая вещь в вашей практике. Демон был бы польщён.)'

Вот на слове «редкое» я и завис.

Постоял, перечитал строчку, потом ещё раз. До сих пор мой потолок был необычным, и необычные вещи получались уже регулярно. А вот перешагнуть его получилось только сейчас.

Возможно, дело не в одном лишь уровне. Но ещё и в том, что именно кладёшь на верстак. Из хороших и редких материалов вещи с большим шансом тоже станут редкими.

Система тут же мою догадку подтвердила короткой строчкой из которой я выяснил, что к моему личному шансу, материалы добавляют ещё и свой.

Миша принял лук обеими руками и натянул наполовину.

— Тугой, — сказал он с восторгом.

— Осилишь?

Богатырь молча натянул до уха и держал, пока я считал до пяти.

Оставались стрелы, а точнее наконечники, потому что древки и оперение Миша вызвался делать сам.

Хорошего железа у меня не было. Зато за амбаром валялся мангал.

Привёз я его на дачу лет двенадцать назад, пожарил на нём шашлык раза четыре и с тех пор он честно ржавел под открытым небом. Ржавчина съела его почти насквозь, дно пошло дырами, а ножки отваливались. Выбросить рука не поднималась, потому что железо, а железо в хозяйстве всегда пригодится.

Вот и пригодилось. Через двенадцать лет и в другом мире, но сроков я никогда и не оговаривал.

Ножницами по металлу я нарезал заготовки, руками выгнул и подровнял. Форма получилась правильная, а металл никакой.

Тут Миша и сунулся с уточнением.

— Сделайте сразу двух видов. Охотничьи срезы и бронебойные.

— Это какие?

— Срез широкий и плоский, им бьют птицу и зверя. Рана большая, добыча далеко не уйдёт. А бронебойный узкий, как гвоздь, он пробивает. Против доспеха и против всякого, у кого толстая шкура.

Донорами пошли когти и обрезки костяных пластин.

'Создан предмет: охотничьи наконечники (12) и бронебойные (12).

Качество: необычное.

Свойство: не тупятся.

Преобразований осталось: 1.'

Ржавый хлам превратился в две тяжёлые серые связки.

Последнее преобразование ушло Гансу.

Копьё у него уже было, и хорошее, с костяным древком, но конюх попросил ещё и рогатину.

Я сразу же согласился. Потому что копьё, оно всё-таки для боя. А на зверя нужен свой инструмент. Поудобнее.

Копьё достаёт издалека, что нам и надо. Но после удара зверь может насадиться на него глубже и достать до до самого охотника, если ему ничего не мешает. Поэтому на рогатине ставят поперечину, и упирается зверь в неё, а не в тебя.

Основой пошла вторая труба от садового опрыскивателя, донорами клыки и обрезки кости.

'Создан предмет: рогатина.

Качество: необычное.

Свойство: крепкое.

Преобразований осталось: 0.'

Ганс взял её, попробовал на вес, потом уткнул поперечину в землю и налёг всем телом. Древко не дрогнуло.

— Ох и хорошо, — обрадовался он.

Себе я ничего делать пока не собирался. Бензопилу я, конечно, возьму в инвентаре, хотя вряд ли она пригодится против зверей. Если я её заведу, то всё живое просто разбежится. Но на случай встречи с демонами вполне сработает.

Ну и мачете тоже всё ещё со мной. Я рассчитывал, что для короткой вылазки этого более чем достаточно.

А также, конечно, собрал сумку. Куда сложил всё. что может пригодиться помимо этого. Нож, моток лески, кусок верёвки и фонарь. Плюс сапоги, которые я надел прямо во дворе, потому что у воды в кроссовках делать нечего.

Наблюдая за нашими сборами, Оскар решил вмешаться.

— Позвольте заметить, — осторожно начал он, — что настоящая охота устроена несколько иначе.

— Просвети, — с улыбкой отозвался я.

И он просветил.

Выяснилось, что охота у них дело серьёзное и обставлено по правилам. Сначала идут загонщики и гонят зверя на линию. Потом трубят в рога. Первый выстрел всегда за господином, и, если господин промазал, промазали все. Добычу подносят на щите, и щит для этого возят с собой отдельно.

В конце он добавил:

— У герцога нашего на осенней охоте телег шло восемнадцать, — сообщил он. — Одна с шатром, одна с посудой. И повар отдельно.

— А добыли сколько?

Управляющий задумчиво почесал нос и ответил:

— Двух зайцев. Зато красиво.

Я оглядел свою экспедицию.

Мужик с мачете, конюх с рогатиной, очень большой парень с луком и корги, который уже сидел у ворот и время от времени тяжело вздыхал, напоминая, что ждёт он тут давно.

— Рога у нас, положим, будут, — сказал я. — Если подходящих демонов встретим.

— Вы уж постарайтесь! — встрял Гараж. — мне трофеи ужас как нужны! Рога, кости, шкуры, всё беру оптом!

На том и разошлись.

Вниз мы спускались через деревню, и это оказалось полезно само по себе, потому что днём я в неё почти не заглядывал.

Работа кипела и без меня.

На крыше среднего дома, той самой, которую горилла сложила внутрь одним прыжком, сидели Дитрих с Мартином и меняли обрешётку. Бенно подавал им материалы снизу.

Также уже успели заготовить часть стволов под постройку будущей дозорной башни.

Восемь штук лежало у амбара, ошкуренных и уложенных ровным штабелем.

У колодца я приметил Элю.

Сидела она на перевёрнутом ведре, положив на колени школьный учебник физики за восьмой класс, который по совету Гаража вытащила откуда-то из залежей старых книг. Он же и помогает ей теперь с переводом. Так что учебник весь в пометках. Но это допустимая жертва ради обучения.

После этого, я только снова уверился, что нашёл ей правильное дело. У неё явно мозги правильно устроены для того, чтобы понимать такие вещи.

Дальше мы прошли мимо огородов.

Грядки за пару часов стали неузнаваемы. Ровные, размеченные бечёвкой, с колышками по краям, и на каждом колышке был нацарапан номер.

Посреди всего этого хозяйства стояла София фон Эшенбах, пятнадцати лет от роду, главный агроном.

Тетрадь она держала под мышкой.

— Дарья! — крикнула она куда-то в сторону колодца. — Не так глубоко! На два пальца, а ты на всю ладонь суёшь!

Изольда выпрямилась над лопатой. Судя по лицу, за утро этот разговор шёл уже не в первый раз.

— Да угомонись ты. Мы что, без тебя теперь и шагу ступить не можем?

Соня выпрямилась тоже, и в эту секунду стало отчётливо видно, чья она дочь.

— Вообще-то лорд Никифор назначил меня главным агрономом. Значит, за посадки в этом поселении отвечаю я. И все должны меня слушаться.

— Все?

— Все, кто сажает.

Изольда молча воткнула лопату в землю. Уже второй раз за сегодня, дочери находят железные аргументы, чем лишают её дара речи.

Соня удовлетворённо кивнула и что-то записала на ходу. Я потом заглянул из чистого любопытства. Там было выведено: «Дарья. Первое замечание».

Тут она заметила нас и мгновенно переключилась.

— Вы в лес?

— В лес.

— Тогда у меня задание.

Она подошла вплотную и заговорила быстро, боясь, что перебью.

— Принесите мне по одному образцу всего, что растёт. Всего подряд. Траву, цветы, ветки, ягоды, грибы. И обязательно с корнем, потому что по корню видно, как оно живёт. И не топчите мох. Мох я тоже буду изучать.

Мох, значит.

— Договорились, — сказал я.

— Правда?

— Правда. Мне и самому надо знать, что у нас тут растёт.

Соня радостно кивнула и убежала к следующей грядке, а я подумал, что при деле девчонка на удивление толковая. Ей бы этот запал ещё научиться направлять, и через год у нас будет не агроном, а вечный двигатель с записной книжкой.

Наконец, мы покинули пределы поселения и вошли лес, и вот тут выяснилось, что мы трое хоть и идём в одно место, но смотрим в разные стороны.

Миша смотрел вверх и вбок, выискивая движение в ветках. Ганс смотрел под ноги и по сторонам, держа рогатину поперёк, и раза три останавливал нас поднятой ладонью безо всякой причины, просто на всякий случай.

А я шёл и составлял опись.

У откоса за ручьём лежала жирная серая глина. Я расковырял её ножом и растёр в пальцах, и вышло то, что нужно: из такой выходит и раствор, и кирпич, и обмазка для печи. Отметил место по кривой сосне.

Дальше пошёл камыш, целая полоса вдоль воды, высокий и ровный. Из камыша получается лёгкая тёплая кровля, а кровля нам нужна на сарай, на навес и на будущую башню.

За камышом обнаружилась ива. Много ивы, целые заросли, с длинными гибкими прутьями. Из неё плетут корзины, заборы, верши для рыбы и вообще половину деревенского хозяйства.

Ещё был песок у поворота ручья и брод, где вода не доходила мне до колена.

— Господин Никифор, — не выдержал наконец Миша, ему явно не терпелось начать охоту. — Мы за утками идём или за глиной?

— За всем сразу, — огорчил его я.

Река открылась за перелеском, широкая и тихая, с камышом по краю.

Птицы сидели на ней плотно и совершенно спокойно. Нас они видели, я в этом уверен, просто не понимали, что мы такое.

Миша скинул колчан, наложил стрелу и пошёл вдоль берега пригнувшись.

Первую он взял шагов с сорока. Вторую почти сразу, когда стая поднялась и потянула вправо. Обе легли на воду.

— Тьма их тут, — сказал Миша, опуская лук. — Они нас даже не боятся. А с таким луком, я могу и десяток за день настрелять.

Доставать полез Булыч по моей команде. Хотя он и сам был только рад. Даром, что не охотничья, а пастушья собака.

Корги в воде похож на плывущий батон, но плывёт уверенно, и обеих уток он вытащил по очереди, аккуратно, не помяв.

На берегу отряхнулся, обдав нас всех до пояса, и посмотрел на меня с явным ожиданием похвалы.

— Молодец, — сказал я. — Вахтёр и водолаз.

Утки оказались жирные и тяжёлые. С такими двумя штуками деревня один вечер точно проживёт.

А потом я огляделся ещё раз и увидел грибы.

Стояли они шагах в тридцати, под ёлками, и стояли так густо, что светлые шляпки было видно от самой воды.

Я подошёл, присел и потрогал ближнюю.

'Гриб съедобный. Плотный. Вкус хороший.

Пригоден к сушке и варке.'

Дальше я считал вслух, и считал недолго.

Сушёные грибы не портятся месяцами. Весят почти ничего. На четырнадцать человек до осени нужно… я прикинул, сколько идёт в суп на одну кастрюлю, помножил на дни, и получившееся число мне не понравилось. Мешка три или четыре сушёных. То есть свежих надо брать возами.

Но уток надо ещё больше. Как и любое мясо. И к хранению они гораздо более привередливы. Отказываться, от них мы, конечно, не будем. Но приоритеты прямо сейчас резко поменялись.

— Так, — сказал я, поднимаясь. — Обычная охота закончена. Переходим к охоте тихой!

Миша посмотрел на меня с искренним огорчением. Он только вошёл во вкус, лук новый, стрел двадцать четыре штуки, а тут его останавливают.

Огорчение продержалось ровно до того момента, пока он не нашёл первый гриб сам.

Дальше начался тот особый вид работы, за который в моём мире люди добровольно встают в четыре утра и едут за сто километров.

Я шёл первым и трогал всё подряд, потому что читать карточки мог только я. Система выдавала их коротко и по делу, а иногда с добавками, от которых я хмыкал вслух.

«Гриб съедобный. Вкус посредственный. Сушить можно.»

«Гриб съедобный. Вкус отличный. Червив на треть.»

И один раз:

«Гриб съедобен однократно.»

Я перечитал это дважды. Формулировка мне очень понравилась, потому что понять её можно было ровно одним способом.

— Ганс. Вот такие мы не берём.

— А что с ними?

— С ними ничего. А нам не понравится.

Ещё один выдал совсем уж честное:

«Съедобен. Вы об этом пожалеете.»

Этот я тоже оставил расти.

Миша тем временем развил бурную деятельность.

Азарт у парня оказался чудовищный. Он тащил всё, что видел, не разбирая, и уже через двадцать минут держал в охапке нечто пёстрое и склизкое, чего я не взял бы даже на спор.

— Выбрось.

— Так он же большой.

— Он большой и ядовитый. Выбрось.

Через десять минут повторилось. Потом ещё раз.

На четвёртый раз он просто спрятал находку за спину и посмотрел на меня честными глазами.

Ганс сдал его немедленно и без всяких колебаний.

— За спиной держит.

— Ганс!

— А чего ты. Отравимся все, а я потом виноват.

Булыч включился в дело сам и по-своему.

Он быстро сообразил, что люди ходят и что-то подбирают с земли, и решил, что это игра, в которой он обязан участвовать. Первым он принёс гриб. Настоящий, целый, аккуратно взятый зубами за ножку, и положил его мне под ноги.

Я его похвалил, и это была моя ошибка.

Дальше он принёс шишку. Потом кусок коры. Потом ещё одну шишку. Потом схватил где-то лягушку, приволок её, положил рядом с шишкой и сел, ожидая заслуженного признания.

Что ж. Лягушки тоже съедобны. Не все, но насчёт этой удалось уточнить у системы.

Так что пойдёт на суп или на гриль. Будет у нас в меню настоящий французский деликатес.

Вот только очень быстро перед нами возникла новая проблема.

Тары не было.

Мишин колчан мы освободили и набили доверху. Шапка Ганса ушла туда же. Потом в дело пошёл подол его рубахи, который он завязал узлом и нёс перед собой, как поднос.

А грибов вокруг было столько, что мы, по совести говоря, ещё и не начинали.

— Надо возвращаться, — сказал Ганс. — Завтра придём с мешками.

— Или сложить в кучу, — предложил Миша. — И носить в два захода.

Ни то, ни другое мне не нравилось. Первое означало потерять день, второе означало оставить добро в лесу, где найдутся желающие его съесть.

Я пошёл к ручью.

Ивовых прутьев там росло столько, что хватило бы, наверное, на целый город, и при помощи мачете я нарезал хорошую охапку, выбирая длинные и гибкие.

По дороге обратно я прикидывал расклад.

Преобразований на сегодня не осталось ни одного. Все три ушли на лук, наконечники и рогатину.

Только преобразование мне в общем и не требовалось. Оно нужно, когда надо изменить саму суть материала: сделать мягкое железо твёрдым, а ржавчину сталью. Добавить одно к одному, «склеить» или как-то ещё серьёзно обработать.

А в иве менять нечего, она и так ива. Корзину из неё плетут руками, безо всякой магии, и делали так тысячу лет.

Значит, может сработать голое Ремесло.

Я бросил охапку на землю, сел на корточки и взялся за прутья.

Дальше вышло примерно то, что бывает, когда очень опытный человек делает знакомую работу, только быстрее раз в двести. Прутья пошли гнуться и переплетаться под пальцами, ложась туда, куда я и сам бы их положил, будь у меня в запасе полдня и хорошее настроение. Дно, стенки, загнутый край, лямки из скрученных прутьев.

Секунд двадцать, и всё.

'Создан предмет: заплечная корзина, большая.

Качество: необычное.

Свойство: вместительная. Ноша ощущается легче.'

Вот это открытие оказалось поинтереснее самой корзины.

Ремесло, выходит, умеет не только собирать невозможное в текущих условиях. Оно ещё и ускоряет обычное.

Я бы сплёл эту корзину сам, руками, никакой хитрости в ней нет. Просто провозился бы до вечера.

Ганс молча снял шапку, посмотрел на корзину, надел шапку обратно.

— Мне тоже, — сказал Миша.

Я нарезал ещё прутьев и сделал вторую, поменьше. На третьей остановился, потому что всё это добро потом ещё тащить, и тащить на себе.

В общем, надо бы телегу какую сделать потом. Или хотя бы волокушу.

Корзину мы набили за полчаса.

Кроме грибов набралось и много чего другого. Мелкая сладкая земляника попалась целой поляной. Дикий лук, который Ганс опознал сразу и обрадовался ему больше, чем уткам. Щавель. Какие-то тёмные ягоды на низких кустах, которые Оценка одобрила без оговорок.

И по одному образцу всего, что попадалось и что система отмечала как полезное, с корнем, куда же без этого. Соня своё получит.

Крысо-собаки вышли из подлеска, когда мы уже поворачивали к дому.

Две тощих суетливых твари с длинными челюстями не по размеру головы. Та самая мелочь, которую мы в первый день крошили пачками у ворот гаража.

Первой я снёс голову мачете, не снимая корзины со спины.

Вторую снял Миша с десяти шагов, навскидку.

А потом минут пять ползал по траве и искал стрелу.

— Да брось ты её.

— Наконечник хороший, — упрямо ответил он из бурьяна. — Не тупится.

Нашёл. И был этому рад больше, чем обеим уткам разом.

Туши демонят мы, разумеется, тоже забрали. Я рад каждому трофею, а уж Гараж и подавно.

Подвязали их к рогатине рядом с утками, и Ганс понёс всю эту гирлянду на плече.

Обратная дорога шла отлично.

Солнце стояло высоко, до деревни оставалось меньше часа ходу, корзины были полны, и настроение у всех троих поднялось само собой.

Ганс разговорился и стал болтливым, как никогда. Похоже, перестал стесняться.

— У нас грибы сушили на нитках, — рассказывал он. — Прокалываешь шляпку, нанизываешь и вешаешь под крышу, где сквозняк. Не на солнце, солнце сушит быстро, но грибы делаются как деревяшки. А в тени, на ветерке, они доходят сами, дня за четыре. И пахнут потом всю зиму. У нас в избе зимой всегда так пахло.

И дальше в том же духе. Кучу разных фактов из своей деревенской жизни разного рода полезности.

Мы снова шли мимо реки, и над водой у дальнего берега стояла зеленоватая дымка.

Я посмотрел на неё мельком, отметил, что к вечеру будет туман, и пошёл дальше.

Миша ушёл вперёд шагов на двадцать.

Он что-то увидел, и я даже понял, что именно: между деревьями заманчиво что-то белело.

Я подходил не спеша и разглядел поляну раньше, чем он до неё дошёл.

Грибы стояли кольцом. Ровным правильным кольцом шагов пять в поперечнике, шляпка к шляпке, будто их кто-то специально так расставил.

Булыч, который весь день носился по лесу как заведённый, остановился.

Сел на тропе и перестал вилять хвостом.

А я тем временем узнал эту штуку и совершенно успокоился.

Ведьмин круг, как это называют. И название гораздо загадочнее, чем дела обстоят на самом деле. У нас такие попадаются в любом лесу, и объяснение тут простое: грибница растёт из одной точки во все стороны, середина стареет и умирает, а живой край расползается по кругу. Отсюда и правильная форма.

Я такие видел не раз и не два.

Ничего странного в нём нет. Просто особенности грибницы.

Я открыл рот, чтобы объяснить это Гансу, потому что конюх напрягся, а объяснять людям очевидное иногда полезно.

Ганс закричал раньше. И в этом крике не осталось ничего от его обычной неторопливости.

— Стой!

Миша обернулся.

Он не понял. Просто не понял, и это было видно по лицу. Он повернул голову, переспросил что-то, чего я не расслышал, и сделал ещё шаг вперёд, чтобы лучше слышать.

Этим шагом он вошёл в кольцо целиком.

И его не стало.

Он не упал, не провалился и не растаял. В том месте, где он стоял, теперь не было никого.

А трава внутри кольца даже не примялась.