Я ещё раз взглянул на уведомление.

Да, не показалось. Очков навыка действительно дали два, а не одно, как раньше. А ниже я увидел пояснение:

«За каждый пятый уровень система платит щедрее обычного. Привыкать не советуем.»

— Ну? — не выдержали стены. — Дали чего?

— Дали.

— Много?

— Достаточно.

— Начальник, вот эта твоя манера отвечать по существу однажды доведёт меня до трещины в фундаменте.

Куда девать первое очко, я решил уже давно. Ремесло стояло на четвёртом уровне, и книга тогда анонсировала возможность выбрать некую особую способность на пятом. Так что глупо было это игнорировать.

Второе очко я решил придержать.

Вложение прошло без всякой торжественности. Страница мигнула, и по ней поползли строчки.

'Ремесло: уровень 5.

Повышен шанс создания необычных предметов.

Повышен предел качества создаваемых предметов. Теперь с небольшим шансом вы сможете создавать редкие предметы. '

Шанс и впрямь был небольшим, всего два процента. Но это ведь только начало.

А я перешёл к самой интересной части:

«Доступен выбор способности. Выбор окончателен и пересмотру не подлежит. Остальные способности будет возможность взять в следующий раз.»

Следом развернулись три карточки, одна под другой, и я невольно придвинул табурет ближе.

'Разбор.

Позволяет разобрать предмет, вынув из него одно свойство или суть материала. Извлечённое хранится заготовкой и может быть вложено в новую вещь при создании. Донор расходуется безвозвратно.

Текущий предел: одно свойство за раз. Отделить свойство от порчи невозможно.

(Всё лучшее в вещи можно унести с собой. Сама вещь, увы, теряется навсегда.)'

Я перечитал карточку дважды, и в голове у меня немедленно, без всякого приглашения, всплыла кирка.

Лежит себе на складе, занимает моё единственное место и ждёт своего часа, редкая, полезная и проклятая ровно в той пропорции, чтобы не давать покоя. Свойство у неё дорогое, порча не распознана, но по нынешнему моему уровню вытащить одно, оставив другое, никак не выйдет.

'Рецепт.

Изготовив предмет, вы можете закрепить его порядок сборки. Рецепт возникает отдельной вещью. Работник, следующий рецепту, повторяет предмет на доступном вам уровне мастерства, даже не понимая, что именно он делает. Материалы и инструмент по-прежнему нужны.

Закрепляется только обычное и необычное качество.

Рецепт расходуется. От одной до двадцати сборок, после чего лист выцветает.

(Записано на языке, которого никто не знает. Руки понимают.)'

Вот это уже пахло промышленностью, причём такой, за которую в приличных мирах положено платить налоги.

Ограничители система, впрочем, поставила честно и заранее. На данном этапе, ничего выше необычного качества, и лист выцветает после пары десятков сборок, так что печатного станка не выйдет при всём старании.

Но это однозначно было перспективное направление. И в деревне пригодится, когда нужно сэкономить время, а не стругать тринадцать кроватей одну за одной.

А может быть в будущем и при торговле.

К тому же, я был уверен, что ограничения также будут постепенно сдвигаться вместе с моим собственным ростом.

'Хозяйская рука.

Ремесло распространяется на строения и укрепления. Дом, ворота, колодец, стена и башня улучшаются как предметы и обретают собственные свойства. Появляется шанс повысить качество строения.

(Ваш гараж узнал об этом раньше вас. Список уже составлен.)'

Я поднял голову и посмотрел на стены. Стены на удивление молчали.

Секунд десять.

— Начальник, — задушевно и даже вкрадчиво начал Гараж. — Я тут прикинул на досуге. Обороны у нас нет.

— У нас огнемёт, бензопила и Брайан Джонсон.

Гараж обдумал.

— Огнемёт пока один, и топлива к нему кот наплакал, — ответил он рассудительно. — Пила на бензине, а бензина тоже брать негде. А Брайан Джонсон живёт в моей магнитоле. И питается от моей розетки.

Крыть было нечем, и он это прекрасно понимал.

— Ладно. Что предлагаешь?

— Я предлагаю вложиться в стратегическую точку.

— В тебя.

— А что если и так⁈ Я на пригорке! Я обзорный! Я дозорный!

— Дозорный у нас, положим, Булыч.

— Ну конечно. Булыч, — обиженно высказался Гараж. — Везде у тебя Булыч! А этот рыжий, тебе рассказать, что он с моими углами делал? Годами! Годами! — с чувством повторил он второй раз.

— Знаю.

— Знает он.

— Знаю и молчу. Из уважения к обеим сторонам.

Под верстаком валялась брезентовая рукавица, отвоёванная недавно в честном бою. Хозяин её за весь вечер так и не появился.

Гараж между тем зашёл с другой стороны, и зашёл красиво.

— Ты о людях подумай, начальник. Тринадцать душ внизу спят под крышами, которые текут в четырёх местах. И когда полезут враги, побегут они не в чисто поле. Побегут они сюда, ко мне, на горку. А я стою с просевшей створкой и терплю.

— То есть о людях беспокоишься.

— О людях. Я в последнее время только о них и думаю. Особенно ночами.

— И полки под краской тут совершенно ни при чём.

— Полки, — с достоинством сказал Гараж, — идут в списке седьмым пунктом. Могу зачитать первые шесть, чтобы ты убедился.

Он зачитал. С нумерацией, не торопясь, с интонацией управляющего, который тридцать лет ждал этой минуты и всё это время репетировал перед зеркалом.

Первым номером шли ворота и просевшая левая створка. Вторым стеллаж у восточной стены, который, если верить Гаражу, кренится с того самого дня, как я поставил на него ящик с болтами и забыл про него на четыре года. Третьим шла отмостка, потому что вода подходит, а это, между прочим, вопрос здоровья. Четвёртым была вентиляция, пятым крыша над задним углом, а шестым в списке стоял водосток, которого у меня никогда не имелось в природе, но который Гараж считал похищенным лично у него и, кажется, знал, кем именно.

Я слушал и ухмылялся.

Почему он не попросил прямо? Да очень просто. Прямая просьба у него проходит по разряду попрошайничества, а забота о стратегической точке это уже деловой разговор двух хозяйственников.

Самое приятное во всей его речи было то, что он не соврал ни разу. Всё правда, от первого пункта до седьмого, но выложена ровно в том порядке, в каком ему удобно.

Так что по существу дела он был прав, и знал это ещё до того, как открыл рот.

За воротами простучали шаги, и мимо, вдоль стены, деловито проследовал страус. Тот самый, который днём проглотил три самореза и с тех пор выглядел бодрее всех прочих.

— Пойду поем, — сказал я, вставая. — А ты подумай пока, что будешь делать, если я выберу не тебя.

— Скрипеть, — печально сообщили стены. — Демонстративно.

Внизу уже отужинали, но Глафира держала на печи котелок и разогревала мне сама, из принципа, никого к этому делу не подпуская.

Ели во дворе среднего дома, при двух лампах на аккумуляторе, и от ровного белого света всем было слегка празднично. Управляющий, пользуясь случаем, разложил на коленях доску и что-то на ней подсчитывал угольком, шевеля губами. Лакей чинил себе башмак. Где-то за домами тяжело и сыто вздыхали страусы.

Я сел на бревно рядом с Дитрихом и задал вопрос, который вертел в голове всю дорогу с холма.

— Допустим, у человека есть три инструмента и взять он может только один. Первый умеет вытаскивать из старой вещи её лучшее свойство. Второй позволяет один раз сделать вещь и потом двадцать раз повторить её чужими руками. Третий чинит и улучшает дома.

Дитрих отставил миску. Думал он долго, основательно, и я его не торопил.

— Второй, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты один, господин. — Он показал ложкой на деревню, на людей у ламп, на тёмный забор. — Рук у тебя две, и обе постоянно заняты. А тут выходит, что рук становится двадцать. А вы сможете заняться чем-то более важным, чем кровати, чтобы у Ганса на плече висело то, чем можно бить, а у мальчишки на воротах было то, чем можно достать издали.

— Луки?

— Да хоть рогатины. Двадцать одинаковых рогатин это уже строй. А одна хорошая это одна хорошая, и когда её владельца завалят, она ляжет рядом с ним.

Граф Вольдемар, сидевший у стены с прямой спиной, повернул голову.

Он всё ещё был плох. Дурманом его приложило крепче остальных, и вставал он по-прежнему медленно, держась за что придётся, хотя вслух признавать этого не любил.

— Дитрих думает о войне, — сказал он. — А я подумаю о деньгах, с вашего позволения. Вещь, которую можно повторить, называется товар. У нас нет ни ремесла, ни земли, ни имени. Но если у нас будет товар, к нам приедут. Люди идут не туда, где хорошо, а туда, где им что-то нужно.

Володя вообще любил такие формулировки. Я заметил за ним эту привычку ещё в первый вечер и, признаться, оценил.

На том разговор и умер, потому что Глафира принесла котелок, а спорить с Глафирой в тот момент, когда она несёт котелок, не рискнула бы и Соня.

Обратно я поднимался в темноте, не торопясь, и думалось на подъёме хорошо.

Дитрих прав, и Володя прав, и оба правы про послезавтра. Рецепт хорош, когда есть что размножать и кому это продавать.

Разбор пока тоже не так актуален. Он станет полезным, когда у меня будет не одна кирка и две кровати со слабыми особенностями, а на постоянной основе начнёт попадаться что-то более приличное.

Главное, чтобы система потом дала мне их выбрать в удобный момент. Но даже если нет. Улучшать строения, как вещи? Это звучало по-настоящему интересно.

И прямо сейчас у меня есть четыре дома, колодец с обвалившимся срубом, амбар, стоящий на честном слове давно уехавших хозяев, и забор, который я сегодня пилил, прекрасно понимая, что он не удержит никого дольше десяти секунд.

Но главное, у меня был Гараж. Ворчливый и самонадеянный. Но он меня тридцать лет не подводил. И сейчас именно в нём моя главная надежда на выживание.

Так что паузу на «подумать» перед финальным выбором я взял чисто номинально. Прост потому что привык подходить к важным делам основательно.

И мнения других я послушал ради того же. Вдруг бы они показали мне ситуацию под другим углом? Но нет. Я только ещё раз уверился в том, что первый мой порыв был правильным.

И вовсе не потому, что Гараж меня упрашивал о том же самом.

В общем, к воротам я подошёл уже с решением.

Гараж встретил меня молчанием, полным надежды.

Я вызвал книгу и ткнул в третью карточку.

'Выбрана способность: Хозяйская рука.

Ремесло распространяется на строения и укрепления во владении лорда Никифора.'

Стены выдохнули. Не знаю, как это описать иначе, но именно выдохнули, всей своей кладкой разом.

— Начальник.

— Молчи.

— Я только один пункт.

— Полки?

— Пункт первый, — торжественно начал Гараж. — Створка.

Договорить он не успел.

Снизу, от деревни, донёсся полный ужаса крик.

Я оказался за воротами раньше, чем сообразил, что бегу.

По тропе, в гору, спотыкаясь и подбирая подол обеими руками, поднималась Изольда. Без шали, с растрёпанной причёской, в глине по локоть, и от прежней графини в ней не осталось ровным счётом ничего.

Она добежала до меня, схватила за рукав и повисла на нём.

— София, — выговорила она. — Её нигде нет. Мы обыскали все дома. Все, слышите?

Я поймал её за плечи и подержал, пока она не перестала оседать.

— Когда её видели в последний раз?

Изольда попыталась ответить сразу, не смогла и мотнула головой. Внизу уже мелькали огни, кто-то бежал вдоль забора с подобием факела, и в темноте это выглядело хуже, чем было на самом деле.

— После обеда, — сказала она наконец. — Она на что-то злилась. Но она постоянно на что-то злится… она не простая девочка, но сбежать в такой ситуации! Это не похоже даже на неё!

Изольда всплеснула руками, не найдя больше слов.

Значит, Соню не видели часа четыре. И половину из них уже темно. Будем надеяться, что пропала она всё-таки недавно.

Из-за спины у меня, откуда-то из ворот, тихо и очень буднично сказали:

— Начальник. А собаки-то тоже нет.

Гараж говорил это без всякого ехидства. Что для него, вообще-то, совсем не характерно.

* * *

— Элеонора. Две минуты. Всего две! Выслушай!

— Да-да, — кивнула Эля, — Только воды подай, раз всё равно здесь.

Соня подала. Ведро было тяжёлое, вода плескала через край на башмаки, и от этого получилось совсем не так внушительно, как она рассчитывала.

Элеонора мазала печь. Руки по локоть в глине, на лбу серая полоса, за спиной прачка Дарья с вёдрами.

Соня не привыкла видеть сестру в таком виде. И её удивляло, как быстро её семья забыла про то, что они вообще-то аристократы! Вон возятся в деревне, наравне с остальными.

Мозгом София понимала почему всё так, но принимать всё равно не хотела.

В дверном проёме появилась голова на длинной шее.

Страус оглядел кухню одним глазом, нашёл на печи свежую серую полосу, счёл её съедобной и потянулся клюнуть.

— А ну пошёл отсюда! — заорала Эля так, что Соня вздрогнула. — Кыш! Пошёл, я сказала! Дарья, гони его, у меня руки заняты!

Птица отдёрнула шею, подумала и сунулась снова, уже с другой стороны косяка.

Крик повторился, и на этот раз к нему присоединилась Дарья с полотенцем.

Момент для важного разговора был, прямо скажем, не самый удачный. Только Соня ждала с самого обеда, и отступать ей было уже некуда.

— Там семечко, — сказала она и показала рукой. — В лесу. Не какое-нибудь. Семя Великого Хранителя.

— Угу.

— Эля, ты вообще слушаешь?

— Слушаю. Потом расскажешь.

Вот это «потом» и было самое обидное.

Её не выгнали, не назвали дурой, даже голоса не повысили. Её просто отложили в сторонку, как пустое ведро, которое ещё пригодится, но не сейчас.

А ведь Эля была из всех единственная, кто читал те же книги, что и она!

Читали в их доме все. Просто по-разному.

Элеонора бралась за то, что положено читать девице благородного дома, и всегда знала, где остановиться. Мама предпочитала письма, а Миша за всю жизнь честно осилил азбуку и ещё несколько книг, которые ему вдолбили учителя, и был этим вполне доволен.

А Соня читала всё подряд.

Отцовская библиотека занимала две стены и половину третьей, сотни фолиантов там были точно, а по Сониному счёту выходили тысячи, потому что считала она вместе с теми, до которых пока не дотянулась.

Читала она везде и всегда. В карете, в постели, за завтраком, один раз даже на конюшне, пока ждала, когда закончится дождь.

Больше всех прочих она любила трактат достопочтенного Хармонда о природе священных древ, в народе именуемых Великими Хранителями.

Знала она его почти наизусть. Про пятно от вина на сто двенадцатой странице помнила даже лучше, чем половину написанного, и до сих пор гадала, кто из предков читал за ужином.

Раньше Хранителей было много.

Хармонд писал об этом сухо, как о погоде. Целые рощи, и в каждом дереве сила. Теперь их осталось несколько штук на весь свет, и все они растут в городах.

Вернее, наоборот. Города выросли вокруг них.

У каждого города своё дерево, и новых не прибавится, потому что Хранители давно перестали размножаться. Ни семян, ни побегов. Четыреста лет подряд ни одного, и это Хармонд писал уже не сухо, а с обидой, словно деревья хотели этим самым навредить лично ему.

Демоны не заходят в круг Хранителя. Мелочь там не появляется вовсе, а крупные твари подходят к границе и разворачиваются, и чем сильнее дерево, тем шире этот круг.

Рядом с Хранителем лучше слушается магия. Про это в трактате была целая глава, которую Соня перечитывала чаще прочих, как и всякий ребёнок из благородной семьи, надеясь, что в ней проснётся дар.

В городе она бегала к дереву каждую неделю или даже чаще, когда получалось вырваться из дома.

А сегодня, посреди Порченых земель, в чужой деревне, где пахло глиной и птицей, её словно что-то позвало.

Потянуло, как за ниточку под рёбрами, чуть влево и вниз.

Она развернулась спиной, и тянуть меньше не стало. Она обошла дом, перешла улицу, постояла у колодца и даже зачем-то зажмурилась, а сторона не сдвинулась ни на палец, будто её прибили гвоздём к горизонту.

Там, в лесу, меньше чем в километре, лежало семечко. Она чувствовала это также ясно, как собственную руку.

С этим она и пришла к маме, уже разрываясь от нетерпения. Сестра не поняла, но может хоть мама…

Изольда выслушала до конца. Это было хуже всего, потому что означало, что отказ будет категорическим.

— Вечно ты со своими фантазиями.

— Мама, это не фантазия!

— Год назад ты подняла весь дом среди ночи. Гарпии на конюшне.

— Там кто-то был!

— Там была кошка. — Изольда отложила верёвку. — А на десятый день рождения ты рыдала и била ногами, потому что мы спугнули единорога, который заглядывал к тебе в окно на втором этаже.

Соня молча опустила глаза.

Тут возразить было решительно нечего, и в этом заключалась главная подлость положения.

— У нас каждая пара рук на счету, — закончила мать. — Ты отлыниваешь и хочешь, чтобы другие бросили работу и пошли отлынивать с тобой. Да ещё и подвергли себя опасности! Нет, Софья! К лесу ты не подойдёшь. Ни на шаг.

Вот на этом Соня и замолчала.

Раньше это правда бывало игрой. Она сама придумывала, сама верила часа на два, потом ей надоедало.

А теперь тянуло по-настоящему, и доказать это было нечем, потому что мальчику, который постоянно кричал про волков, больше никто не верит.

К дядюшке Никифору она не пошла.

Думала об этом, стоя за амбаром, и придумала целых три причины.

Во-первых, он был какой-то жуткий. Непохожий на всех остальных. Соня не хотела себе признаваться в том, что побаивается его, но так и было.

Во-вторых, она дворянка. То, что отец принёс клятву, вовсе не означает, что она обязана бегать к чужому человеку и о чём-то его просить. Да, он их спас. Но спас он всех, а не лично её, и в подданные она не нанималась.

В-третьих, он взрослый. А все взрослые сегодня говорили одно и то же.

К отцу идти было и вовсе бессмысленно. Если мама не пустила, отец не пустит тем более, а он всё ещё плохо ходит и лучше его не тревожить.

Оставался тот, кто выслушивает всегда.

Булыч, разумеется, работал.

Он сидел на перевёрнутом ведре у карусели и контролировал очередь. Птицы стояли хвост в хвост, и стоило одной сунуться вперёд, как пёс поднимал голову, и птица немедленно вспоминала, где её место.

Соня села рядом на землю и зашла с подхода, который на людях не сработал ни разу.

— Ты тут самый умный, — сказала она. — Из всех. Ты тут самый хороший мальчик.

Булыч посмотрел на неё, потом на страусов и вильнул хвостиком.

— Надо сходить в лес. Тут близко, совсем близко. Мы возьмём семечко и вернёмся, и все увидят, что я была права!

Пёс коротко и отрывисто гавкнул.

Соня уже знала этот звук. Так он отказывал.

— И ты, — сказала она тихо. — Ты тоже как они. Ты тоже не понимаешь.

Булыч не двинулся с места.

— Ну и ладно. Одна пойду.

Она встала, отряхнула подол и пошла к околице, не оглядываясь, потому что оглядываться было бы уже совсем позорно.

Булыч посмотрел ей вслед, потом на свою очередь, потом на притихшую деревню.

И потрусил следом.

— Ой, — обрадовалась Соня, услышав за спиной когти по земле. — А всё-таки я в тебе сомневалась! Ты хороший. Ты самый-самый хороший!

За околицей начиналось поле, заросшее по пояс, за полем шёл кустарник, а дальше стеной стоял лес.

Под деревьями было темно и нехорошо. Свет сюда попадал редкими пятнами, мох глушил шаги, и всё вокруг выглядело так, будто здесь давно и надёжно обошлись без людей.

Соня говорила без умолку, потому что молчать оказалось страшнее.

Она рассказала Булычу про Хармонда и про корни, выходящие на городскую мостовую, про стражу у ограды, которая гоняла её лениво и без души, а потом про то, что вообще-то она давно собирается написать собственный трактат, и написала бы, будь у неё бумага и хоть кто-нибудь, кто дослушал бы до середины.

Ещё она пообещала ему свою кровать. Ту самую, с хорошими снами, которую честно у всех выторговала.

Потом пообещала колбасу, которой у неё не было, и научить его буквам, что было совсем уж чепухой.

Но Булычу нравилось. Это было видно по ушам.

Впрочем, шёл он при этом совсем не так, как ходят на прогулке. Уходил вперёд на десяток шагов, сворачивал в сторону и возвращался, а иногда замирал посреди тропы и подолгу слушал, задрав нос.

Ни на одно её слово он всерьёз не отвлёкся ни разу.

Соня болтала, а Булыч охранял, и никто из них двоих не находил в этом ничего странного.

Софья перелезла через поваленный ствол, обошла яму с чёрной водой, зацепилась рукавом за сухой сук и оставила на нём клок. Мама увидит, будет разговор. Ладно, это всё потом.

А потом Соня просто остановилась, потому что они были на месте.

Под корнями старой ели, в мокром мху, на вид не было ровным счётом ничего. Соня встала на колени, примерилась и начала разгребать руками рыхлую землю.

Семечко лежало на глубине в две ладони. Величиной оно было с гусиное яйцо, тёмное и гладкое, с белёсым швом вдоль бока, и тяжести в нём оказалось куда больше, чем казалось по размеру.

И тёплое, как хлеб, который вынули из печи час назад.

У Хармонда об этом не было ни строчки.

Соня взяла его в обе ладони и услышала за спиной рычание.

Булыч стоял между ней и поляной. Шерсть на загривке поднялась гребнем, передние лапы скребли землю, и рычание переходило в лай, короткий и злой.

А между деревьями стоял демон. Причём редкий, можно сказать уникальный. Она узнала его сразу, потому что он был точно такой, как на гравюрах в книгах: серая шкура, длинные руки до колен, мощные когти.

И жуткая морда с широкой пастью и мелкими зубами в два ряда и главной отличительной чертой, землеройными резцами, по которым эту тварь и было очень легко узнать. Демон-землерой. Самый настоящий.

Только на гравюрах демоны были маленькие, с ладонь.

А этот был выше отца.

Он не спешил. Просто стоял и смотрел на неё прямо в упор изучающим взглядом, словно примеряясь к тому с какого бока будет удобнее начать её жрать.