Тринадцатую кровать я докрутил ближе к ночи, и вышла она самая обыкновенная, без всяких системных подарков, но главное свою функцию выполняла.

Дальше начался переезд.

Оскар шагал впереди с доской и угольком и распределял, кому где спать. Делал он это с таким лицом, будто расселял не тринадцать изгнанников по четырём избам, а посольство в столичной гостинице.

— Господам дальняя горница, — объявлял он. — Женской прислуге средний дом. Мужской ближний, что у амбара.

— А почему у амбара? — осторожно уточнил лакей.

— Потому что там дует, — ответил управляющий, не поднимая головы. — А вы молоды.

На том обсуждение и закончилось.

Себе кровать я не делал.

И дело тут вовсе не в скромности, просто переезжать в деревню я не собирался в принципе.

Мой Гараж стоит на пригорке, и это единственное место, откуда разом видно и деревню, и подходы, и всю низину до самого леса. Оставлять такую точку пустой на ночь глупо, а кто-то там всё равно должен спать, чтобы поднять тревогу, если полезут.

Так что мой диван на втором этаже оставался за мной, и я об этом ничуть не жалел.

Второй холм, тот, что напротив, беспокоил меня больше. Оттуда открывалась вся дорога от леса, и стоял он пока голый, как коленка. Для начала я собирался перенести туда армейскую палатку, чтобы дозорному было где укрыться от ветра и дождя.

А потом поставить башню. Настоящую, с площадкой, лестницей и крышей.

Я даже прикинул на ходу, сколько на неё уйдёт бруса, и получалось, что весь разобранный дом уйдёт целиком, и ещё придётся лезть в лес за нормальной древесиной.

Но лес у нас пока проходил по разряду мест, куда без крайней нужды не ходят.

Последнюю кровать мы занесли в средний дом, поставили под окном без стекла, и прачка тут же кинула на неё свёрнутый тюфяк, чтобы застолбить.

И вот тут передо мной вспыхнула страница.

'Поселение обжито. Жителей: 13 из 10.

Уровень поселения: 1.

Деревня признана живой и включена во владения лорда Никифора.

(Поздравляем. Теперь у вас есть подданные. А у подданных есть вы.)'

Я перелистнул на закладку с деревней и первым делом полез смотреть, что мне за всё это дают.

'Бонусы поселения, уровень 1.

Плодородие. Небольшая прибавка к урожаю на полях и огородах в границах деревни, а также к росту и приплоду птицы и скота.

Дозор. Угроза, подошедшая к границам поселения, замечается раньше.

Лидерство: +1.'

Негусто, но по делу.

Прибавка к урожаю прямо сейчас нам не даёт ровным счётом ничего, потому что урожая нет, а огороды заросли бурьяном в человеческий рост.

Но скоро мы это исправим. Погода на улице тёплая, а значит, если это не последние тёплые осенние деньки, то мы ещё можем успеть что-то вырастить.

Надо уточнить у местных, какое сейчас время года, а то как-то не до этого было. Погода, конечно. тёплая, это и так видно. Но это может быть как ранняя осень, так и поздняя весна, и любой период лета.

Ну и найти семена. Не знаю, что насчёт местных, но можно попробовать вырастить и те, что высаживают в моём мире.

Благо, этого добра у меня в Гараже достаточно.

А вот дозор порадовал сразу. Бонус хоть и не большой, но лишним не будет. А главное, он работает уже сейчас и без всяких дополнительных условий.

Ниже система выкатила требования к следующему уровню.

'Уровень 2.

Требуется: жителей 20; действующих производственных зданий 2.

(Кузница, мельница, лесопилка, гончарня и прочее на ваше усмотрение. Страусятник производственным зданием не считается, как бы вам этого ни хотелось.)'

Двадцать человек.

Я закрыл книгу и постоял немного посреди двора, глядя, как Глафира гоняет прачку за водой.

Со зданиями всё понятно.

Кузница это горн, меха, наковальня и уголь, и на всё это у меня есть руки, некоторое количество железа и класс, который для того и придуман. Лесопилка тем более, дай мне вал, раму и что-нибудь крутящее, и я вам напилю доску.

А людей из доски не выстругаешь. Их можно только позвать, а звать пока некого. А значит спешить ко второму уровню поселения тоже бессмысленно. Надо просто развиваться наиболее разумным способом до тех пор, пока к нам не захотят присоединиться ещё шесть или семь человек.

Я пока не знал, посчитает ли система за жителя меня самого, если я решу поставить кровать и для себя тоже.

Ужинали в тот вечер во дворе у Глафириного дома, точнее дома женской половины слуг, потому что печь там сохранилась лучше всех, и кухарка этим пользовалась во благо всех.

Каша была на сухом молоке, с изюмом из моих запасов, и получилась довольно вкусной. Так что все ели с большим удовольствием и обсуждали сегодняшние дела и планы.

Дозор поделили на три смены. Первую взял Миша, вторую конюх, а под утро, как повелось, заступал Дитрих

Булыч тоже ушёл дежурить сам, коротко тявкнув перед этим, будто спрашивая у меня разрешения. Конечно, я разрешил, и это снова отразилось в виде задания в системной книге.

Ночь прошла спокойно, и я успел выспаться.

А разбудил меня звук, которого в природе быть не должно. Как если бы кто-то одновременно наступил на кошку, продул ржавую трубу и уронил жестяное ведро с лестницы.

Я сел на диване и прислушался. Звук повторился, потом раздвоился, потом их стало четыре.

И, как потом стало ясно, всё дело было в страусах. Они проснулись.

Надо сказать, накануне они вели себя пристойно. Кухарка нашла в амбаре ларь с зерном, ссыпала им половину, те немедленно объелись и попадали замертво прямо во дворе, чем перепугали Соню чуть ли не до слёз. Всю ночь они спали.

А утром выяснилось, что зерно кончилось. И что себя запертыми в птичьем дворе за амбаром они не считают.

Плетень там был мне по грудь. И даже взрослый кое-каковский страус ростом с большую утку, по всем законам здравого смысла за такой забор выбраться не может.

Здравый смысл в этой деревне больше не работал.

Первым выскочил самый крупный, серо-бурый, с облезлой шеей. Я бы мог ещё ожидать, что он как-то перелезет или сделает подкоп, но он просто прыгнул, оттолкнувшись обеими лапами, вылетел свечкой выше плетня и приземлился с той стороны, как будто так и надо. Постоял. Заорал.

И тогда полезли все.

К тому времени, как я спустился в деревню, страусы были уже везде.

Они бегали по улице между домами плотными группками, по три и по пять, и в каждой такой группке никто явно не знал, куда бежит и зачем, но все страшно спешили.

Они лезли под ноги. Они забирались в дома через оконные проёмы, где ещё не было стёкол, и вылетали оттуда с воплями, преследуемые тряпкой.

Один сидел на крыше среднего дома. Как он туда попал, никто не видел, а слезать обратно он отказывался наотрез.

Дитрих, ругаясь сквозь зубы, тыкал в него шестом, страус шест обходил и переступал по дранке, всем видом показывая, что ему и здесь неплохо.

Второй нашёл моё ведро с саморезами.

Вот это уже было по-настоящему опасно, потому что саморезы в этом мире не производят и, судя по всему, ещё лет пятьсот производить не будут, если я сам не организую это производство.

Я успел отобрать ведро. Три штуки птица к тому времени проглотила и выглядела совершенно довольной жизнью.

Третий влез в корыто с водой, которое прачка натаскала от колодца ведро за ведром, и там сидел, как в баньке, широко расставив крылышки. Прачка, глядя на это, выругалась так, что управляющий обернулся и укоризненно кашлянул.

А из дома Глафиры уже неслось на всю деревню:

— Я вас всех на суп пущу! Всех до единого, слышите⁈

Из дверей вылетела птица. За птицей вылетела кухарка с полотенцем.

— Достали! Что ж за наказание такое, хуже демонов! С демонами хоть ясно что делать!

Птица заорала. Кухарка заорала ещё громче.

— Глафира, — сказал я, — тесто-то в порядке?

— Тесто в порядке, господин Никифор! А я уже нет!

Она развернулась и быстро вернулась в дом. Оттуда снова донёсся грохот, потом ещё один вопль, уже птичий, и наконец наступило что-то похожее на тишину.

Секунды на три. Затем всё началось по новой.

Единственным существом в деревне, кто был по-настоящему счастлив, оказался мой корги.

Булыч работал.

Он заходил на группку сбоку, прижимался к земле, разгонялся и в три прыжка направлял беглеца туда, куда считал нужным. Хватал за то место, где у птицы полагается быть хвосту.

Страус подскакивал вертикально вверх, оскорблённо клекотал и трусил к загону, а пёс уже разворачивался за следующим.

Загон он их перекидывал через плетень буквально пинком. Они выпрыгивали обратно через минуту. А значит у Булыча снова было занятие, которое он явно воспринимал, как игру.

За Булычем, разумеется, носилась Соня.

— София! — кричала Элеонора от велогенератора. — Вернись и помогай!

— Я помогаю!

— Ты не помогаешь, ты бегаешь!

— Я бегаю и помогаю!

Чем она помогала было ведомо ей одной, потому что доску, которую ей велели придерживать, она бросила ещё четверть часа назад.

Изольда посмотрела на всё это с крыльца, ничего не сказала и ушла в дом. Я к тому времени уже понял, что молчание графини штука многослойная, и в этом конкретном слое читалось примерно: «делайте что хотите, я в этом не участвую».

Сам я в то утро пилил доску на забор.

Работа пока была механическая. Доска шла из разобранных домов, гнильё летело на дрова. Остальные же доски я подрезал по размеру, если надо и откладывал.

Дитрих постоял рядом, посмотрел на стопку и сказал то, что думал.

— Не удержит, господин.

— Знаю.

— Они через такое прорываются. Я видал, как в Оршице тын в два бревна снесли за минуту.

— Тоже знаю.

Старый вояка подождал продолжения, не дождался и ушёл, всем своим видом сохраняя за собой право сказать потом «я предупреждал».

А я продолжил пилить, потому что забор мне был нужен вовсе не против набегов.

Точнее и против них тоже. Но не так, как думал Дитрих.

Конечно, я понимал, что деревянные доски даже для низших демонов не станут непреодолимым препятствием. Да и сражаться с ними мы планировали на подходах к деревне, желательно возле Гаража.

Но, если уж так случится, что они всё-таки прорвутся к домам, то даже несколько секунд, которые они потратят на этот забор, могут спасти чью-то жизнь.

А ещё он нужен, чтобы у людей внутри было ощущение, что они живут в деревне, а не посреди чистого поля. И это действительно важно.

Человек за оградой работает, а человек в поле оглядывается.

А позже и каменную стену поставим. Нормальную, с фундаментом, с обходом поверху и с воротами на петлях, которые я выварю сам.

Но пока что у нас есть только доски, да гвозди из ведра.

Работа мне нравилась. Спокойная, даже в чём-то умиротворяющая… ровно до той минуты, пока очередной страус не влетел мне под верстак, снёс струбцину, наступил на угольник и вылетел с другой стороны, унося на шее моток бечёвки.

Я положил шуруповёрт.

Есть предел, за которым сосредоточенность становится невозможной. У меня он наступил.

Ближе всех оказался Миша.

Богатырь таскал брёвна от разобранного дома к будущей поленнице и на страусов внимания не обращал вовсе, потому что при его габаритах птица размером с утку это даже не помеха, а так, шевеление под ногами.

— Миш. Вопрос. Кто у нас со страусами дело имел?

Он опустил бревно, подумал и честно ответил:

— Я имел.

— Отлично. И как?

— Запечённых много раз ел. Один раз жареных, на празднике урожая. — Миша поскрёб затылок. — Страус для меня всегда был уже на блюде, господин Никифор. Всё, что я про них знаю, это какой к ним соус и сколько сыпать перца. Перца надо много, они пресные. Но тут вам больше Глафира расскажет

Ценнейшие сведения. Жаль не в тему.

— А кто про их поведение знает?

— Оскара спросите. Он у нас умный, книг много читал.

Управляющий обнаружился у колодца, где считал вёдра.

Выслушал он меня внимательно, но почти сразу развёл руками.

— Увы. Я вёл городское хозяйство его сиятельства. Дом, лавки, подряды, счета.

— А за городом?

— За городом у меня всегда был помощник по сельской части. Я сводил приход с расходом, а частностями занимались другие люди.

— Птица это частность?

— Птица это, — управляющий чуть помедлил, подбирая слово поприличнее, — статья дохода. Сколько её кормили и как она себя вела, я не знал никогда.

Что ж. Хотя бы честно.

Разговор наш слушал конюх.

Он вообще был мужик молчаливый, за три дня я от него услышал слов десять, из которых восемь были «ага». Стоял он в двух шагах, с топором, и в затылке у него что-то явно ворочалось.

— Ганс? — я повернулся к нему. — Тебе есть что сказать?

Он переступил с ноги на ногу.

— Есть, — согласился он.

Пауза.

— Ну?

— Я их пас. Мальчишкой. У нас деревня была вроде этой, дворов на пятнадцать, и держали таких же. — Ганс говорил медленно, будто боялся как-то неправильно выразиться. — Только у нас их так не держали.

— А как?

— Взаперти. Птичник глухой, окошко под потолком, дверь на засов. И сидят смирно.

Я поначалу решил, что ослышался.

— Взаперти они спокойнее?

— Куда спокойнее. — Ганс кивнул на площадь, где как раз пронеслись четыре штуки с пёсиком в кильватере. — В тесноте они дуреть перестают. На воле у них голова кругом идёт, а в стенах садятся и сидят.

Клаустрофобия наоборот, стало быть.

— Только взаперти их долго тоже не держат, болеть начинают, — продолжил конюх. — Так что запирают только на ночь. А днём пасут.

— Как коров?

— Как гусей. Сгоняют со всей деревни в одно стадо, голов двести, и гонят на луг. Пасут мальчишки, а если село большое, то ставят пастуха. На выпасе они тоже смирные делаются. Набегаются, наедятся, и с ними хоть что делай.

Он подумал и добавил:

— От еды они соловеют. Сытый страус спит крепко. Только всё время кормить нельзя, зерна не напасёшься, да и жиреют они, и нестись перестают.

Замечательно.

Значит, весь здешний многовековой опыт птицеводства сводится к двум решениям, и оба мне не подходят.

Гнать стадо на выпас у нас некому и некуда. Вокруг деревни Порченые земли, и за околицей в любой момент может собраться очередная волна мелочи, которая пастуха съест, а страусов разгонит по всей низине. Птиц демоны, положим, не едят, но собирать их потом придётся неделю, а пастуха мне потом не собрать никакими силами. Мой класс реликтомант, а не некромант.

Запереть насовсем? Это можно. Только тогда они перестанут нестись, начнут дохнуть, и через месяц у меня будет сарай с тухлым воздухом вместо птичника.

Проще сразу порубить на суп, как и обещала Глафира. И то будет честнее.

— Понял тебя, Ганс. Спасибо.

Он кивнул и вернулся к бревну. А я сел у верстака и задумался.

Через пару минут ко мне подошёл Булыч.

Пёс сел напротив, вывалив язык, и с шумом задышал. Бока ходили ходуном, лапы были полностью в пыли, а на морде застыло выражение полного и окончательного трудового удовлетворения.

За утро он ловил и возвращал на место страусов десятки раз. И готов был ловить дальше, но ему требовалось сначала отдышаться.

Я же понимал, что такой сизифов труд не самое лучшее применение для его сил.

— Иди сюда, работник.

Я потрепал его по загривку. Пёс немедленно перевернулся кверху пузом, дрыгнул задней лапой и заелозил по земле, начисто позабыв про свой суровый пастуший чин.

Хороший пёс. Гонял птицу три часа, устал, а всё равно рад.

А в трёх шагах за нами скрипел велогенератор.

Крутила Эля. Она уже отсидела свой час и теперь шла на второй.

Лоб у неё блестел, а дыхание сбилось на тот частый ритм, по которому сразу видно, что человек больше упрямится, чем едет.

Изольда стояла рядом и держала ей воду.

— Довольно, — сказала графиня.

— Ещё немного.

— Элеонора.

— Мама, там на дне ещё половина. — Эля мотнула головой в сторону аккумулятора. — Если я слезу, вся работа встанет.

— Зато ты сляжешь.

— Дело нужное, — упрямо сказала Эля, не сбавляя. — Только тяжёлое очень. Ноги гудят с утра до ночи, и ведь это всего одна лампочка и один инструмент. А их у Никифора вон сколько.

И у меня в голове наконец всё сошлось под одним кодовым словом.

Хаски.

Я хлопнул себя ладонью по лбу так, что Булыч подскочил.

В гараж я поднялся бегом.

— О, начальник, — оживились стены. — Ты чего запыхался? За тобой кто-то гонится, или ты за кем-то?

— Я за идеей.

— Догнал?

— Догнал.

Логика была простая и проверенная временем. Не я её придумал, а люди, которые сотни лет ездят на собаках.

У хаски внутри лежит запас хода на сотню километров, и, если этот запас не выпустить, собака от тоски разбирает диван.

Её не мучают, когда впрягают в нарты. Ей дают то, ради чего она устроена, и она сама лезет в упряжь и орёт от нетерпения, пока каюр возится с санями.

А теперь берём кое-каковского страуса, который сходит с ума без движения.

Что у него внутри? Ровно то же самое. Запас хода, быстрые ноги и полное отсутствие занятий.

Мы посадили этот запас за плетень и удивляемся беспределу.

— Что строим? — деловито поинтересовался Гараж.

— Карусель.

— Кому?

— Птицам.

Стены помолчали.

— Начальник, — сказали он наконец с чувством, — я в тебе не ошибся.

Собирал я её из того, что валяется у всякого нормального человека, если он тридцать лет ничего не выбрасывал.

Труба, которая будет вкопана в землю, а сверху железка с подшипником от «жигулей», чтобы всё вертелось само от лёгкого толчка. На неё круг из половой доски с бортиком по краю, чтобы никто не выпал на ходу.

Генератор сниму с велосипеда. Другого всё равно нет.

— Начальник, — забеспокоился Гараж. — А если не побегут? Ты ж последнее электричество разбираешь.

— Тогда соберу обратно за десять минут.

— А если побегут?

— Тогда велосипед пойдёт по прямому назначению.

Птицы бегут, круг вертится, обод крутит ролик, ролик крутит генератор.

Схема настолько простая, что обязана была работать.

Система дзынькнула, когда я затягивал последнюю гайку.

'Создан предмет: карусель беговая, птичья.

Качество: необычное.

Свойство: птица на ней бегает охотнее и устаёт позже.'

Отлично. Значит, система тоже считает, что я не рехнулся.

Или считает, что рехнулся красиво, что тоже неплохо.

Установили мы её у амбара, шагах в десяти от птичьего двора, и на грохот, как водится, собралась вся деревня.

К этому моменту страусы допекли всех, поэтому на мою конструкцию хоть и смотрели с ноткой недоверия, но и с большой надеждой.

— Ганс. Поймай мне одного. Покрупнее.

Конюх поймал. Молча, с первого захода, ухватив птицу поперёк туловища, отчего та обвисла и заорала благим матом.

Мы поставили её на настил. Страус переступил лапами, ощупал доску когтями, поднял голову и уставился на меня одним глазом с выражением полного непонимания.

Настил не двигался. Птица тоже.

— Булыч. Подтолкни.

Пёс сообразил мгновенно. Обошёл карусель, зашёл сзади и деловито цапнул страуса за то самое место.

Дальнейшее случилось быстро.

Птица взвилась, ударила лапами и рванула вперёд, и настил под ней сдвинулся. Сначала неохотно, потом легче, потом пошёл ровно. Страус побежал.

Он бежал и орал.

Первые секунды орал возмущённо. Потом в голосе появилось удивление. А ещё через полкруга это стал совсем другой звук, тянущийся, с переливом, и я такого от них ещё не слышал, словно он начал довольно напевать.

Ремень загудел. Генератор запел на своей ноте, и на моём китайском тестере, который Эля держала в руках, стрелка поползла вправо и встала.

— Тринадцать, — сказала Эля не своим голосом. — Тринадцать и половина.

Птица прибавила.

К плетню между тем подтягивалась публика.

Страусы подходили по одному, вытягивали шеи и смотрели на бегущего. Переглядывались и удивлённо клокотали, словно обсуждали ситуацию.

Один не выдержал.

Прыгнул через плетень, подскочил к карусели, примерился и запрыгнул на настил на полном ходу, чуть не сбив первого. Оба заорали, но никто не свалился, и через круг они уже бежали в ногу.

Второй. Третий.

Через десять минут на карусели бежало восемь штук, и настил гудел, а ремень свистел так, что я начал беспокоиться за крепость конструкции.

— Двадцать два вольта! — крикнула Эля. — Никифор, двадцать два!

— Скидывай на аккумулятор, — велел я. — И реле не забудь, а то мы им сейчас всё пожжём.

Остальные страусы выпрыгнули из загона все до единого и встали вокруг.

Не разбегались. Стояли и смотрели.

Задние толкались, стараясь протиснуться поближе, передние вытягивали шеи к настилу и покрикивали на бегущих короткими требовательными репликами, смысл которых был понятен без перевода: набегались, слазь, дай другим.

Началась давка.

— Булыч, — позвал я. — Разберись тут. Пусть ждут культурно, по очереди. Вахтёр ты в конце концов или как?

Услышав название своего класса, он явно что-то понял и обрадовался.

Корги встряхнулся, поднял нос, обошёл толпу по широкой дуге и приступил. Он заходил сбоку, коротко тявкал, поддавал плечом отставшего, и через пару минут перед каруселью выстроилась очередь.

Настоящая. Хвост в хвост, голова к хвосту, штук пятнадцать, и последний стоял смирно, только переминался с лапы на лапу.

Ни одна птица не возмутилась. Ни одна не полезла вперёд.

Я в жизни не видел, чтобы курица чего-то ждала. А эти страусы ждали.

— Он их построил, — сказал Дитрих. Голос у старого вояки был странный.

— Именно так, — согласился я.

— Господин Никифор, у меня рекруты по третьему году так не строились.

Отбегавшие тем временем начали сходить.

Первый спрыгнул с настила через полчаса, отошёл на три шага, лёг на землю и сразу уснул. За ним второй, потом третий. Возле карусели образовался ковёр из неподвижных серо-бурых тел в самых немыслимых позах.

Освободившиеся места заняла следующая партия. Булыч пропустил ровно столько, сколько сошло, и остаток очереди придержал.

Похоже, что с этой системой он и считать научился.

К вечеру в деревне стояла тишина, какой тут не бывало с самого нашего появления.

По улице никто не бегал. В домах никто не орал. Глафира вынесла на крыльцо миску, села и стала чистить репу, найденную в одичавшем огороде, и лицо у неё было почти мирное.

Из двадцати шести взрослых страусов на карусели по очереди перебывали все. Птенцов мы к ней не пустили, они мелкие, их бы затоптали, и они кучей дрыхли под бортиком, впитывая топот.

А на верстаке в амбаре, подключённые через инвертор, стояли на зарядке все четыре аккумулятора от шуруповёрта разом, и все четыре мигали, как положено.

Впервые с тех пор, как я сюда попал.

Эля сидела на пороге амбара, вытянув ноги, и держала тестер на коленях..

— Тут же в разы больше, чем от педалей, — сказала она. — И их никто не заставляет.

— Их и не надо заставлять, — я кивнул на карусель. — Они этого хотят. Мы просто раньше не спрашивали.

Такая вот вышла у нас педагогика.

— Начальник, — задумчиво сказал Гараж, когда я поднялся к себе на холм. — Я тут посчитал. Если поставить вторую такую же, да большую, да под навесом…

— Поставим.

— Я к тому, на что ты их дальше запряжёшь? Мельницу крутить? Воду качать?

— И то, и другое, — согласился я. — Только не сразу.

— А ещё их можно…

Договорить он не успел.

Раздался мелодичный «звяк», и в воздухе передо мной снова открылась книга.

'Внимание. Получен 5 уровень.

Очков навыка: 2.'

Я усмехнулся и потянулся за книгой. Настало время узнать, что за способности на выбор мне приготовила система.