Эпизод 4 | “Она мне очень нравится, но я не влюблен в нее. — А она влюблена в вас, хотя нравитесь вы ей не очень”

Чем дольше город оставался погружен в темноту, тем больше гирлянд в нем зажигалось. Черные дни — расплата за белые ночи. В декабре после обеда солнце уже потихоньку тянулось к горизонту, а иногда как будто и вовсе до конца не вставало. Лишь лениво приподнималось, но тут же под тяжестью зимних облаков, вяло опускалось. Несколько часов полумрака считались днем, который уже к трем часам начинал угасать.

Новогодние украшения были призваны разбавить зимнюю хтонь, но в конечном счете они лишь подчеркивали то, что декабрь был проходным месяцем выживания и выжидания.

В разговорах то и дело звучали фразы “до Нового года” или “до январских”, все готовились к одному единственному моменту, когда часы пробьют полночь. Будто после двенадцати ожидался конец света.

Аврелий немного раздражал Констанцию своей предновогодней суетой, обсуждая со всеми покупку елки, демонстрируя игрушки, которые приобрел на ярмарке, делясь идеями, как лучше закрепить гирлянду. Он и офис охотников украшал с большим энтузиазмом, в чем его поддерживала по крайней мере половина коллег, включая Милу и Арину.

Для самой Констанции Новый год был просто передышкой, и с гораздо большим желанием она ждала поездку в Казань: Илья согласовал состав, прислушавшись к просьбе Милы. Из охотников ехали Констанция, Аврелий, Мила и Кинг. Принимая во внимание то, что поездка планировалась на январских праздниках, не стоило удивляться, что остальные коллеги не особенно к ней стремились.

В середине декабря был украшен главный холл Библиотеки: в центре поставили высокую ель, пронзающую пространство на три этажа, натянули бумажные гирлянды, походившие на цветную паутину. Искусственные еловые ветви окутали все доступные поверхности, будто одичавшие растения в постапокалиптическом пейзаже. Из-за дверей отделов слышалась новогодняя музыка. В столовой появились мандарины. Можно было подумать, середина зимы, погружающая город в снежно-ледяной хаос — самый подходящий сезон для этих фруктов. Констанция не сомневалась: спроси кто-нибудь у мандаринов, где они предпочли бы оказаться в декабре, Питер оказался бы последним местом.

Сама Констанция продолжала работать, заботясь о том, чтобы до сведения Ильи доводилось ее примерное поведение. За месяц не было ни одного нарушения, ни одной “выходки”, никаких необдуманных действий. Пару раз она даже звонила Илье, чтобы согласовать некоторые нюансы работы, надеясь, что и это он отметит. За успехами Артура тоже следила: они шли с ним примерно в одном темпе, и это, конечно, огорчало. Но Констанции было известно, что он все еще вел СУП спустя рукава, тогда как она была в этом примером для всех охотников.

За прошедший месяц ей довелось дважды побывать в кабинете руководителя. В первый раз она опасалась своей реакции, но обошлось без необъяснимой паники. Во второй раз она уже шла смелее и вновь не почувствовала ничего особенного. Правда, ночью после обоих визитов в кабинет Ильи ей снова снились пугающие сны. Что-то неясное, темное. Констанция просыпалась после них резко, с бешено колотящимся сердцем и долгое время не могла прийти в себя. Все, что помнила, — лес, бесконечный лес, туман, тропа, усыпанная хвойными иголками. И животный страх.

Все это, тем не менее, не мешало ей успешно ловить персонажей и думать о том, как она попадет в Основной Фонд, выяснит, что случилось с Егором, и спасет его.

Правда, ее заставляло нервничать то, как… механически она об этом думала. Будто выученная песня. Словно так надо, но души в этом не было. Констанция так переживала из-за своей отстраненности, что даже поделилась тревогами с Милой. Они, редкое дело, обедали только вдвоем.

— Я думаю, тебе действительно пора оставить прошлое в прошлом.

— У меня чувство, что я предаю его, — сказала Констанция, и сама поняла, наконец, что именно так ее волновало.

Она действительно хотела двигаться вперед, но чувство вины тянуло назад.

— Ничто не мешает тебе помнить о нем, — Мила накрыла ее ладонь своей. — Но ты не должна постоянно думать, как спасти. У тебя ведь нет ничего — ни ресурсов, ни возможностей, ни нужного уровня допуска.

Ни уверенности, что его можно спасти, мысленно добавила Констанция и тут же погнала эти мысли прочь. Пожала плечами, сделала глоток черного кофе.

— Ну, смотри: Ю, Илья и, вероятно, еще толпа книжников в Основном Фонде явно знают, что случилось с Егором. Так?

— Выглядит, что так, — вздохнула Констанция, догадываясь, к чему вела Мила.

— И ты думаешь, они намеренно не спасают его? Или ждут, пока Констанция Непейвода подключится к поискам? Что такого ты можешь сделать, чего не сделали они?

На это ответить было нечего.

— К тому же, все еще есть вероятность, что с ним не случилось ничего плохого. Кто знает, может быть, у него какая-то особая миссия, и он просто не может выдать себя, рассказать тебе, где он и что делает.

— Звучит не очень правдоподобно, но допустим.

— Ты ведь сама рассказывала, что он тогда, перед тем как пропал, дал тебе понять, что влюблен, а ты дала понять, что не влюблена…

Констанция кивнула.

— Ну, вот он и решил, чтобы избавить себя от страданий, ввязаться в какую-нибудь долгоиграющую авантюру.

— Хм.

Такая версия ей даже понравилась, поскольку снимала любую вину. И при таком раскладе было просто глупо продолжать думать о спасении. Возможно, Егорадействительноне надо было спасать…

— Знаешь, что мне кажется… — произнесла Мила многозначительно, и Констанция была совершенно уверена, что ей не казалось ничего хорошего. — Что для тебя Егор — это такая функция, дающая смысл. Мысли о нем как будто двигают тебя вперед, отвлекают от того, что беспокоит в настоящем. Ну и немного снимают вину за то, что ты ему отказала. Его пропажа делает безответную любовь менее значительной.

Резко отставив чашечку, Констанция сердито произнесла:

— Он — не функция. Я действительно хотела — и хочу! — помочь ему.

Мила осталась равнодушна к этому выпаду, глотнула чая, рассеянно глядя в пространство.

— Хм, интересно, зачем тебе это нужно... — пробормотала она, точно разгадывая сложную загадку. — Скажи, чисто теоретически, если принять за аксиому, что твое присутствие в Основном Фонде Егору вообще не сдалось, ты готова оставить мысли о переводе из отдела охотников?

Ответ Констанция знала точно, но сделала вид, что задумалась. Потом все же покачала головой.

— Почему ты думаешь, что не имеешь права претендовать на это место?

— Потому что я… нет, что? Я имею право. Я претендую.

— Но используешь как аргумент Егора. Каждый раз, когда мы говорим об этом, ты упоминаешь его. Не говоришь “я хочу в Основной Фонд”. Всегда подчеркиваешь, что это ради него. Как будто только эта причина кажется тебе достойной того, чтобы сражаться… Хм-м-м.

— Что? — раздраженно спросила Констанция, совершенно не просившая о приеме у психолога.

— Может быть, это такой способ оправдать борьбу, — Мила задумчиво постучала пальцем по подбородку. — С самого возвращения ты ищешь повод зацепить Арта. Затеяла с ним войну. Потом в приступе благоразумия помирилась. Но в душе-то ты не хочешь мира, поэтому стала искать новую причину сражаться. Тебе нравится ваше противостояние, и ты придумала убедительную причину его продолжить.

Во время этого небольшого монолога Мила, слишком увлеченная рассуждениями, даже не замечала, что перед ней — медленно закипающий чайник. Как только она договорила, Констанция резко встала и раздраженно сказала:

— А есть ли вероятность, что мир не вращается вокруг Артура Кинга?

И вздрогнула, когда на ее поясницу опустилась рука, а над ухом раздался голос:

— Есть, но очень небольшая. Я бы сказал, ничтожичная.

Позади нее стоял сам Кинг, рисковавший таким появлением схлопотать вместе с Милой.