Чем ближе болото, тем лучше дышится.

Марена раздвинула пожухлые, мокрые заросли и босой ногой наступила на мягкую кочку — болото забурлило, шумно запузырилось сквозь толстый слой дерна.

Там, в глубокой тине, на самом дне, Марена чувствовала смерть. Где-то ко дну ее прибило камнем, а где-то — тяжестью кольчуг и шлемов. Болото сковало смерть на долгие годы, защитив от тлена и разложения.

Марена провела рукой по влажному мху, надавила пальцами.

— Я чувствую смерть, — сказала она вслух. — Но я никогда не задумывалась о том, что другие люди ее не чувствуют… И это странно. Может, я правда ведьма? Но тогда… почему я ничего не умею?

Она двинулась вдоль берега, выискивая знакомые знаки и приметы.

Нашла…

Осока переплетена в косицы, да в какие косицы… В такие неряшливые и растрепанные, словно пьяный водяной куражился!

Озёрка!

Упитанное, носатое страшилище с добрым сердцем.

Марена нашла нору достаточно быстро — уж слишком сильно тянуло дымом и варевом из-под земли. Нырнула в лаз проворно, по-змеиному, и оказалась в полутьме.

Пахло болотом и сырой землей. От дыма ело глаза и ноздри. Пахло чем-то съедобным и горьким. В глубине норы, возле костерка, кто-то тихонько напевал. Марена широко улыбнулась и стала красться на цыпочках. Кикимора цвета болотной грязи стояла у большого чана, где бурлило варево из грызунов и жаб. Притопывая одной ногой, водила крупным задом в лопухах в такт песни, которую напевала самым противным из всех возможных голосов:

Приди, милый, приди, милый, стукни в стену,

А я выйду, а я выйду, тебя встрену…

Марена постучала. Озёрка схватилась за сердце и оглянулась — глаза огромные от испуга, водянистые. На голове зеленый кустик, огромные уши повисли, как у собаки. Вислые груди прикрыты ожерельем из цветов, шишек, листочков и сушёных грызунов.

— Тьфу на тебя, дура бешеная! Тьфу еще раз! Я аж испугалась… Думала, накликала на свою голову тунеядца какого. Потом корми его, спать укладывай, оно мне надо?

— А что ж ты счастье свое зовешь, если встречать не готова?

Неожиданно рот Озёрки широко приоткрылся, она лучше присмотрелась к гостье, снова закрыла и открыла рот, блеснув двумя клыками, и громко заголосила:

— Живаааая! Живааая! Моя родненькая!

Кикимора подбежала к Марене, но неуверенно застыла, тогда Марена сама открыла объятья, и мокрая, скользкая знакомая стиснула Марену так, что воздух чуть не закончился.

Озёрка разжала ручищи, утерла сопливый нос краем уха и тяжело выдохнула.

— Я ж думала, ты сгибла вместе с Веской. Там и косточек их не осталось. Я повыла да решила перебираться в другой угол. Что я там одна делать буду? С лягушками квакать?

— А я даже не плакала, — созналась Марена, — только вот тут ком застрял и сушит все, дохнуть больно.

Озёрка внимательно к ней присмотрелась:

— У всех по-разному оно. Кто-то и башкой вниз со скалы сигает. Но как же я рада, что ты… А как ты выжила? Мне лесовик сказал, вас, как барашков, связали и повели туда, в хлад и смерть, никто не выжил.

Марена пожала плечами:

— Не знаю.

— Твои секреты — это твои секреты… За что вас? Жили далеко, никого не трогали. Даже с соседями не ругались, капусту носили на продажу, телят водили на обмен, красавиц-невест за мальчишек ихних сватали, по утрам коров доили, по лужам дети босоногие бегали, петухи кричали… А теперь там избушки пустые, которые и те уже мародёры растащили. За что же вас?

— Не того вельможу поддерживали, — сухо ответила Марена, — будто это на что-то влияет. Кощею просто нужно было Навь накормить, он бы за любую причину уцепился.

— И что Навь… помогло?

— Разве ж ее накормишь? Как травинки в брюхе коровы сгинули. Она и не заметила.

— Навь тоже чую, как будто покою ей что-то не дает… Ты сама давно ела-то? А, Марен? Ты проходи, вот садись на торфяник, я его только вчера натаскала.

Марена села на слой сырого дерна, который мягко промялся под ней, и не поняла, то ли ей хорошо, то ли мерзко.

— Может, супчика? Из грибочков и головастиков. Только что сварила, еще горячий.

— Спасибо, не голодна.

— Может, компотику наваристого? Он у меня из гнильцы пещерной, запах такой, что аж слюнки бегут.

— Только что попила, — вежливо улыбнулась Марена. — В следующий раз попробую.

— Вижу, что-то темное к тебе присосалось. Чую, хладом дышит, идет по пятам. Что это?

— Кощей.

— О… срань болотная, как эта пиявка к тебе присосалась? Может, травами какими его извести?

Марена аж подпрыгнула.

«А вдруг? Травануть его, да и свободна!»

— А что есть у тебя?

— О! У меня чего только нет! Погоди! — кикимора ринулась за спину Марены, к какому-то грязному мешку, и стала вынимать глиняные сосудики — один за другим. — Вот это… и борова уложит, все соки жабьи я сюда выжала, самой ядовитой, от нее кто угодно дубу даст. Одной капли хватит! А вот это и бессмертного жизни лишит, тут черная гниль с самой Нави, я лично туда ползала. Не в саму Навь, конечно, а с краешка…

— А тебе зачем?

— Вот после того, как вас в раскол скинули, так и решила, что мне нужно. Вдруг придет за мной. Я-то там целый год жила, мальчишки меня жабами подкармливали, — кикимора тяжело вздохнула, — а я им рыбки в туесок накидаю. А они мне: «Спасибо, страшилда, мы еще придем».

Марена опустила голову на руки и молча уставилась на огонь. Помолчала. Думала. Ничего хорошего эта затея не сулила, но что поделать?

— Давай мне для бессмертного, если не жалко.

Озёрка тут же протянула ей глиняный сосудик, заткнутый разбухшей деревяшкой. Но спохватилась, и ее азарт поугас.

— Ты только смотри… Все не так просто с этими бессмертными. На их плечах равновесие жизни. Убьешь его — и может что-то плохое случиться, такое, что и тысячи лет не хватит оправиться. Вон после того, как твоя тезка сгибла, так Навь совсем обезумела, уже сколько территории пожрала…

— А что, Марена ей управляла?

— Этого не знаю. С Кощеем Марена вышла из Нави, женой его была, говорят, — это я знаю, — и назад уже не вернулась. Да и он остался. С тех пор Навь только расползается. А Кощей уже сколько крови пролил, убивец, душегуб проклятый. Но ты не торопись его изводить. Узнай, в чем его роль и в чем его сила, да почему его ни одна стрела не берет. Потому что страшное может случиться.

— Что случится?

— Вот этого не знаю. Но он единственный остался из тех, кто покинул Навь и знает, что там внизу… никто там кроме него не был, а он был. Прибери этот бутылек для особого случая, если уж поймешь, что совсем невыносимо стало, дай ему. Авось и пронесет нас. И мир не сгинет вместе с ним.

Марена губу прикусила от раздражения. Слова Озёрки ее совсем запутали, но яд она взяла и положила в кармашек сарафана.

— Я к тебе же не за ядом, — опомнилась Марена, — гриб мне туманный нужен или ясная трава, хочу войти за изнанку мира, к духам поближе.

— Это зачем тебе такое?

— Нужно спасти одного человека, — Марена вздохнула. — Надеюсь, будет в том какой-то толк. Одна я там… понимаешь, в этих огромных хоромах, нужен мне кто-то, на кого опереться можно.

Кикимора залезла куда-то под глиняный навес, долго копалась, один зад торчал, пока наконец-то не выбралась с самой разной травой и грибами в охапке:

— Бери любую. Но от красной тебя совсем не унесет, так что осторожнее.

— А все можно?

Кикимора помялась, но кивнула:

— Я еще насобираю.

Марена не мешкала — пока дают, — набузовала полные карманы плаща, еще во внутренний положила и собралась было прощаться, пока ее пропажу не заметил Ярослав, еще чего, поиски начнет.

— Я тебя провожу, — вызвалась кикимора, — да заодно наловлю себе улиток на вечер.

Так они и выбрались вместе, между делом продолжая разговаривать, вспоминать Веску, грустить и улыбаться воспоминаниям. Так кикимора проводила Марену до распутья, в шагах двадцати от болот, они еще постояли немного, не в силах попрощаться.

Неожиданно Озёрка подняла уши и принюхалась.

— Едет кто-то…

— Уходи давай! — забеспокоилась Марена, но было поздно.

Всадники возникли из какой-то низины, точно призраки, мгновенно отрезали путь к лесу.

— Князь тебя потерял, Весена, дочь Ратибора, — показал в густой бороде желтые зубы Малюта.

Марена выхватила нож, закрыла собой Озёрку и стала пятиться к спасительной трясине, шепча:

— Беги-беги, глупая.

— Вот еще! — разозлилась кикимора. — Я тебя не брошу! Какие гуси важные. Головы им пооткусываю.

— Они мне ничего не сделают. Побоятся. Уходи!

— Что это у тебя за спиной?

Щеки и руки Марены похолодели. Тело бросило в мелкую дрожь. Эти звери растерзают ее знакомую, а потом и ее саму растерзают, ведь люди не водятся с болотными тварями, только ведьмы.

«Будь я ведьмой, навела бы морок, наслала туман или же приказала их глазам лопнуть и вытечь белой жижей. Но нет, стою беспомощная, как курица, под взмахами их плеток, и отступаю к болоту».

— Кого ты прячешь? — повторил свой вопрос Малюта.

Ответить Марена уже не успела.

Треххвостая плеть щелкнула, обвилась вокруг ноги Озёрки и дернула. Она упала с глухим стуком, и кмет за ногу выволок Озёрку из-за спины Марены. Сначала они испугались. Охнули и отпрянули. Она лежала на траве, колыхалась, как водянистый пузырь, пытаясь встать. А потом им стало интересно и весело.

— Что это за тварь? — захохотал Малюта. — Только ведьма с подобной нечистью будет якшаться!

— Она никого не тронет! — закричала Марена. — Даже не смей к ней прикасаться!

— Кто ты такая, женщина, что смеешь повышать на меня голос!.. Эй, Сюрюк, руби башку нечисти! Такой добычи у нас еще не бывало!

— Нет! — крикнула Марена, бросилась было на помощь.

Малюта вскинул плеть. Свист. Удавка поймала ее шею в кольцо. Марена вздохнуть не могла, не то что вырваться.

— Не дергайся, а то сдохнешь!

Сюрюк уже скакал к Озёрке, примериваясь саблей. Она извернулась и плюнула ему в лицо какой-то бурой жижей. Лошадь мгновенно споткнулась, и всадник рухнул с лошади в траву, как топор.

Заорал, заголосил, тщетно пытаясь протереть глаза.

Озёрка веером раскрыла когти, выудила из-под лопуховой юбки толстый хвост с шипами. Показала клыки. Закрутилась на месте, грозно притопывая и недобро скалясь.

— Какая же страшная тварь! Убейте ее! — не унимался Малюта, уже и сам подбираясь поближе. — Говорун!

— Не трогайте! — закричала Марена, пытаясь распутать тонкие нити плетки. Но Малюта потянул, хоть и не сильно, и плеть врезалась ей в шею.

Говорун спрыгнул с лошади, держа саблю наготове.

— Не трогай! — снова закричала Марена. — Она никому ничего плохого не сделала! Если тронешь, я пожалуюсь Кощею, и он вас…

— Что? — засмеялся Малюта. — Ты хоть с мужиком определись сначала. Сдается мне, такая ветреная шлюха ни одному из них не нужна!

Малюта снова дернул плеть. Марена неестественно вскинула голову, ахнула и рухнула без чувств.

— Эй! Ты что! Я же чуть-чуть… Сдохла, что ли? — голос Малюты упал до шепота. — Проклятая баба! В могилу меня решила забрать!

Он спрыгнул с лошади.

Марена лежала бездвижная, податливая, как тряпочка. Даже движением ресниц не выдала себя, когда он дрожащими руками ее распутывал. Когда последний извив соскользнул с ее шеи, она вонзила ему в сапог нож.

Малюта заорал дурным голосом. Марена мгновенно вскочила, отпрыгнула. Тут Говорун забыл об Озёрке и бросился на Марену, замахнувшись для удара. Но кикимора о нем не забыла.

Прыжок — и она вскочила ему на плечи. Острые когти врезались в его грудь, как ножи. Пробороздила по шее и лицу. Поднялся страшный вой. Озёрка в немом ужасе заглянула в окровавленное человеческое лицо, но быстро очнулась.

Спрыгнула к Марене.

Они взялись за руки и вместе зашли в черные воды болота по самую грудь — одна с окровавленным ножом, другая с окровавленными когтями.

«Это конец,— промелькнуло у Марены в голове. —В этот раз мне не выбраться из этой передряги. Я ранила карателя!»

— Уплывай! — крикнула Марена.

Озёрка насупилась, зло посмотрела на нападавших, сжимая ее руку.

И вдруг раздался свист.

Малюта стоял, опустив лук, и тяжело дышал. Рот его был страшно перекошен, борода вымокла от слюны, что текла, как у бешеной собаки. Он сплюнул в траву. Лицо его, налитое кровью, просветлело. Он широко улыбнулся, глядя перед собой.

Марена почувствовала, как пальцы Озёрки разжались и ладонь выскользнула из рук.

Марена оглянулась.

Там, где только что стояла Озёрка, мягко качнулась вода. Кровь сначала расцвела маленьким пятнышком, а потом растеклась по поверхности буро-красным цветком.

— Нет… Нет!

Марена нырнула в бурую воду, руками ощупывая склизкое дно. Руки и ноги запутались в тонкой, густой ряске. В рот попала затхлая вода с кровью. Чуть левее было топко.

Если Озёрка туда упала…

Нет!

Ничего не было видно, лишь бешено колотился пульс под горлом. Марена вынырнула, чтобы набрать воздуха, и снова нырнула. Опять тыкалась в темноте, слепая от тины, слез и гнева.

Снова вынырнула набрать воздуха, стуча зубами, мокрая и бледная, как привидение.

— Ну ты заканчивай там! — крикнул Малюта. — Вылазь из болота, пока не утопла. К Ярославу поедешь, объяснять, как с болотной тварью тут кувыркалась и предавалась разврату.

Марену затрясло от злости.

Она еще никогда не была так зла!

Зло обожгло ее внутренности, как яд. Во рту стало горько и сладко от крови.

Она опустила руки в воду. Сердце билось так, что глушило мысли. Смерть холодом обжигала кончики ее пальцев, и Марена потянулась к ней.

И смерть ответила.

Смерть стала светленьким, что обещал на ней жениться, когда вырастет. Стала глупым рыженьким с конопушками. Стала женой торговца, что звала ее за стол. Стала дочерью торговца, чья жизнь не должна была закончиться так гнусно. Стала девицами и парнями, имен которых она не помнила, но помнила их лица… стала Весью, ее единственным домом, стала Озёркой, всем тем, что от нее осталось… и Марена закричала.

Крик ее обратился в ярость. В ветер, в силу, что подняла грязную воду и выбросила на берег с такой силой, что стряхнула желтую и красную листву с деревьев, переломала ветки и кустарники и разметала кметов, как деревянных солдатиков.

А потом все стихло…

— Весена! — раздался крик Ярослава. — Весена!

Малюта лежал на земле, белый от ужаса, губы его дрожали, смотрел на черноволосую, бледную как смерть женщину с горящими навью глазами.

— Тш-ш! — Марена приложила палец к губам, глаза ее медленно угасали.

Малюта нервно кивнул.

Марена вышла из болота, пошатываясь от слабости. Мокрый сарафан облепил ее тело. Прозрачная, почти голая. На шее горел след от плети. В таком виде ее и застал Ярослав посреди лежащих на земле всадников.

— Весена… — удивленно произнес он и успел в самый последний момент поймать ее, прежде чем она потеряла сознание.